Александр Сафонов
(Сашка Бор)

«…Эх, а вот постараться бы и дожить до такой умной старости, когда в любом сарае с крестом на крыше и престолом внутри было бы спокойно и хорошо молиться, и уходить из него совершенно не хотелось бы. А уж софрино там картонное на стенах висит или византийского письма потемневшие образы, партес там на клиросе грохочет в двадцать глоток или полтора певчего крюками из угла скулит — всё это, в общем-то, до лампочки. Главное, чтобы спокойно и хорошо».

Александр Сафонов — на Трех вокзалах — Том 1

Стихи Александра в ФИНБАНЕ

facebook


В конце концов тараканы Мишу чем-то сильно расстроили, не знаю, чай его испоганили или весь сахар съели, он обозлился, пошёл в хозяйственный магазин и купил ядовитый мелок. Купил и написал на стене в своей комнате огромными буквами: «На ложь, на подлость, на обман — на всё способен таракан!». И знаете что? Тараканы ползли по обыкновению по этой самой стене по своим буднишным делам, доходили до этой надписи, читали её внимательно и падали замертво! Вот тогда я и решил, что стану писателем. Сила слова, мда…



картина: Дмитрий Иконников

.
Ко мне часто подходят на Трех вокзалах ребята. Один вот только что подошел, трое — на той неделе приходили. Не спитые, не ворюги: я вижу. Обыкновенные мужики, которым жена сказала: «твои вона, бездельник, все заплечные на москве, а у меня — уёбище в кровати! Не дам!!» И он, и они поехали.
Подходит. Не спитой: я хуже выгляжу со своими пункерскими замутами, подходит, руку пожимает. Я наушник из уха вынул, где Нина Симон, и услышал. Я с села Преображенское/Воздвиженка/Лисий хер, я вижу, ты тут уже полгода мимо ходишь! Возьми шнырем хотяб!» Да как я могу? Смотрю: правда путевый мужик, какой он шнырь? В шныри белок берут. Потряс ему руку, говорю: брат, какой ты шнырь? Давно из дома? Оказалось три оттянул себе за кражу из местного сельпо: наудачу участковый ехал на тарацикле с коляской, а он водку уворовал ящик. Участковый милостивый, дал допить всем тем мужикам, а потом забрал этого чувачка.
И вот до слез настоящих жаль: рабочий мужик, не по синьке, не по вене двигается, говна не нюхает — видно! Он говорит: возьми меня, шнырем буду! Да был бы я кто… Обещал спросить, да сердце кроаью обливается. Вон у меня тесть такой же с виду. Ну, ему повезло, он бурильщик, там платят. А сотни мужиков, не пьяниц, не наркотов, ходят и ищут работу… и говорят корректорам: возьми! Возьми шнырем!
Как грустно. Я бы взял его корректором, но он не различает «не» и «ни». Это ничего страшного, правда. Просто у меня за них душа болит. Очень. Будь я рокфеллер, я бы их всех нанял: проституток, мужиков, бомжей, всех. Дал бы им какое-нибудь задание: Молитесь за меня Богу. А я — за вас. И стали бы мы с проститутками молиться вечно и вечно, вечно и вечно, вечно и вечно. И тогда нас всех спасет Бог. Всех. Это я, Саша Сафонов, вам очен ь обещаю. … Очень.


.

*веселая карусель*
В старые, стародавние времена, когда мне казалось, что я смогу доехать буквально куда угодно — и, кстати, доезжал (кроме одного раза)! — как-то по-особому всё выходило.

Вот, например, однажды, я переходил Новый Арбат по трубе в обнимку со своей будущей красавицей женой, а там, оказалось, сейшенят какие-то унылые полу-подростки, поют Цоя и всякую муть. Я взял их гитару и жахнул одну такую интересную песенку: а я знаю, что от неё барышни тотчас падают в восторг, а потом в обморок, а юноши люто завидуют и засовывают руки в карманы брюк, скрежеща зубами. Песенка, конечно, не моя, но вопить её я ой как умел.

И весь переход замер, люди остановились, троллейбусы наверху встали и стали пощелкивать друг о дружку своими рогами, а один иностранец подошел и кинул ребятам полу-подросткам в кофр двести долларов.

Они, эти ребятки, хотели мне их вернуть, мол, ты сам заработал, но я не взял, потому что я был счастлив будущей женой и своей происходящей жизнью, а лучшее — враг хорошему.

Да потому что всё надо делать с душой.

Один мой друг, Санька-панк, устроился работать по ночам пекарем. Так он так заковыристо тесто швырял, что к нему «на заценить» съезжались целые коллективы из других филиалов! Или другой мой друг панк С. организовал звонкий панк-коллектив, типа Bauhaus, поехал выступать в какой-то модный пункерский клуб — я там был! — но у них погорело всё электричество нафиг (а, может, милиционеры повырубали). И ему сбегали-достали акустику-алкоголичку, и он спел такой концерт, что никаким дисторшенам в жизни не снилось.

А еще один мой знакомый панк Лёша Рыжий написал песню (грешен, я ему играл на аккордеоне при записи), в которой были такие слова: «Светит луна за окошком / А я играю на гармошке». Это были единственные слова у десятиминутной песни, но, например, меня пронзало насквозь, я сам весь как эта луна светился. И играл на гармошке.

С чистой душой и со слезами надо делать всё: дела, еду, работу. Даже детей.

Вот, например, цитата из одной из самых любимых моих книжек. Речь о Великой Отечественной войне. Почитайте, почитайте…

Эфраим Севела. «Моня Цацкес — знаменосец»:

«Только раз за все время, что полк стоял на отдыхе, согрешил рядовой Цацкес. Но можно ли это назвать грехом? В сумерках, покидая деревню, он на развилке повстречал женщину. Она стояла у обочины, словно поджидая его. Одета была в стеганый ватник и немецкие сапоги. Должно, с убитого сняла. На голове платок. Выглядела лет за тридцать, если б не глаза на курносом скуластом лице. Совсем молодые глаза. По всему видать, из тех девчат, что выскочили замуж перед самой войной и сразу стали вдовами.
Когда Моня поравнялся с ней, она несмело окликнула:
– Солдатик, а солдатик…
Моня остановился и глянул на нее. На ее лице была жалкая улыбка, а подбородок, под которым был стянут узлом платок, дрожал, как от сдерживаемого плача. Ей, видать, было очень худо, этой молодой бабе. Моня сошел на обочину, сочувственно посмотрел ей в лицо.
Две слезы выкатились из ее глаз, побежали неровными
бороздками вдоль короткого носа.
– Сделай милость, солдатик, – прошелестели ее обветренные губы. – Поеби меня…
У Мони остановилось сердце. Боже ты мой! Какая страшная тоска, какое жуткое одиночество толкнули эту деревенскую женщину выговорить такое незнакомому мужчине?!
– Пошли, – только и сказал Моня.
Они отошли к кустам, молча постелили на холодную землю
его шинель, в изголовье скатали ее ватник. Она отдалась ему,
закрыв ладонью глаза, и слезы одна за другой текли из-под ее
пальцев.
– Спасибо тебе, человек, – сказала она, поднимаясь с земли, и подала ему шинель, сперва отряхнув ее. – Может, сына рожу. Чего не бывает? И вырастет в нашей деревне мужик. А то-ведь одни бабы остались…»

Несмотря на то, что книжка эта написана еврейским автором — она по-настоящему, ребята, православная. Так надо писать. Когда читаешь, то увлекаешься настолько, что оказываешься с ними, с участниками, в одном окопе. И смеешься, и плачешь.

Это не реклама, это я вам ИМХО советую, ребята.

Так вот, о чем я писал-то — вот вдруг вспомнил Моню Цацкеса, и всё заклинило в голове! Ах, да! Надо всё делать с душой, с чистым сердцем. Верите ли: у меня даже капризная яичница никогда не пригорает, если я, пока ее караулю, молюсь «Отче наш» и знаю, что она, и яичница, и молитва — моей жене. И моим детям.

В общем, не жмотитесь на чувства, ребята, и не брезгуйте молитвой к Богу! Не надо наизусть выучивать длинные листы: потом выучите, если захотите. А сейчас надо вздохнуть и сказать: «Господи, помилуй!» — и всё! Мы созданы по образу и подобию Его, поэтому наш Бог тоже умеет горько вздыхать и плакать. Но зато Он умеет и улыбаться. Такие дела, ребята.


.
.
*такие дела*
Выходил на улицу за картошкой: тьма кромешная и скрежет зубовний. Если бы не милые сердцу алкоголики, которые одни и помнят, кроме меня, что сегодня — Сочельник, так бы и бродил я как герой в древнегреческой эсхатологии: потерявший память, друзей и все чувства: эдакой говняной медузой, бросал бы только тень на пол и больше ничем бы и не занимался. А алкаши вдруг обрадовались мне, повстречавшись (они называют меня попом, потому что я всегда даю им денег), бросились и трясли мою руку, а один шестидесятилетний мусульманин со мной даже похристосовался!

Я, будучи слабым и убогим человеком, от вспыхнувших чувств взял себе банку пива и, качаясь на качелях на детской площадке, придумал уголовную песенку. Она называется «проснись, вставай, кудрявая». Вот она:

*проснись, вставай, кудрявая*
Голубь снег хвостом метёт
Пристает к голубке.
Мне патруль сказал: «Ну вот!»
И заперли на сутки.

Ай люли, да ай люли, и заперли на сутки.

Шуба в хате серая,
Нет стекла – решетки,
Мы пропели «Верую»,
И поделили шмотки.

Ай люли, да ай люли, и поделили шмотки.

Люто без окон-то спать,
Смёрзнулись ресницы.
Пусть вперёд на тыщу лет
Мне Катенька приснится.

Ай люли, да ай люли, мне Катенька приснится…

Судмедэксперты теперь
Нас со шконок драют.
В дед-мороза верь–не верь:
Всё равно подарит!

Ай люли, да ай люли, нахер все померзли…