Александр Сафонов
(Сашка Бор)

«…Эх, а вот постараться бы и дожить до такой умной старости, когда в любом сарае с крестом на крыше и престолом внутри было бы спокойно и хорошо молиться, и уходить из него совершенно не хотелось бы. А уж софрино там картонное на стенах висит или византийского письма потемневшие образы, партес там на клиросе грохочет в двадцать глоток или полтора певчего крюками из угла скулит — всё это, в общем-то, до лампочки. Главное, чтобы спокойно и хорошо».

Александр Сафонов — на Трех вокзалах — Том 1

Стихи Александра в ФИНБАНЕ

facebook


В конце концов тараканы Мишу чем-то сильно расстроили, не знаю, чай его испоганили или весь сахар съели, он обозлился, пошёл в хозяйственный магазин и купил ядовитый мелок. Купил и написал на стене в своей комнате огромными буквами: «На ложь, на подлость, на обман — на всё способен таракан!». И знаете что? Тараканы ползли по обыкновению по этой самой стене по своим буднишным делам, доходили до этой надписи, читали её внимательно и падали замертво! Вот тогда я и решил, что стану писателем. Сила слова, мда…



картина: Дмитрий Иконников

.
Ко мне часто подходят на Трех вокзалах ребята. Один вот только что подошел, трое — на той неделе приходили. Не спитые, не ворюги: я вижу. Обыкновенные мужики, которым жена сказала: «твои вона, бездельник, все заплечные на москве, а у меня — уёбище в кровати! Не дам!!» И он, и они поехали.
Подходит. Не спитой: я хуже выгляжу со своими пункерскими замутами, подходит, руку пожимает. Я наушник из уха вынул, где Нина Симон, и услышал. Я с села Преображенское/Воздвиженка/Лисий хер, я вижу, ты тут уже полгода мимо ходишь! Возьми шнырем хотяб!» Да как я могу? Смотрю: правда путевый мужик, какой он шнырь? В шныри белок берут. Потряс ему руку, говорю: брат, какой ты шнырь? Давно из дома? Оказалось три оттянул себе за кражу из местного сельпо: наудачу участковый ехал на тарацикле с коляской, а он водку уворовал ящик. Участковый милостивый, дал допить всем тем мужикам, а потом забрал этого чувачка.
И вот до слез настоящих жаль: рабочий мужик, не по синьке, не по вене двигается, говна не нюхает — видно! Он говорит: возьми меня, шнырем буду! Да был бы я кто… Обещал спросить, да сердце кроаью обливается. Вон у меня тесть такой же с виду. Ну, ему повезло, он бурильщик, там платят. А сотни мужиков, не пьяниц, не наркотов, ходят и ищут работу… и говорят корректорам: возьми! Возьми шнырем!
Как грустно. Я бы взял его корректором, но он не различает «не» и «ни». Это ничего страшного, правда. Просто у меня за них душа болит. Очень. Будь я рокфеллер, я бы их всех нанял: проституток, мужиков, бомжей, всех. Дал бы им какое-нибудь задание: Молитесь за меня Богу. А я — за вас. И стали бы мы с проститутками молиться вечно и вечно, вечно и вечно, вечно и вечно. И тогда нас всех спасет Бог. Всех. Это я, Саша Сафонов, вам очен ь обещаю. … Очень.



.
*шмак*
Джонатан Фоер, цитата:

«Штетл — это как деревня. — Почему ты не обзовёшь его просто деревней? — Это еврейское словою — Еврейское слово? — На идиш. Как шмак. — Что значит шмак? — Если кто-то делает что-то, с чем ты не согласен, то он шмак. — Научи меня ещё чему-нибудь. — Поц. — Что это значит? — Это как шмак. — Научи меня ещё чему-нибудь. — Шмендрик. — Что это значит? — Это тоже как шмак. — Ты знаешь какие-нибудь слова, которые не как шмак? Он задумался на мгновение. «Шалом, — сказал он. — Хотя это три слова, и к тому же на иврите, а не на идиш. Всё остальное, что приходит на ум, в общем-то шмак. У эскимосов есть четыреста слов, обозначающих снег, а у евреев четыреста слов, обозначающих шмак».

Хотя по мне, так Эфраим Севела смешнее пишет. Ну, это ладно, всё равно уснуть не могу, а завтра — голосовать…

Снова-здорова. С трех утра подбросило меня и я теперь снова которую ночь не сплю: дико реалистично снилось мне, нет, даже не снилось, а я просто вообще внатуре состою одновременно в различных военных группах людей: в погонщиках боевых слонов, в саперах, в летчиках и в карабасах-барабасах, которые ну абсолютно не похожи друг на друга: из разных эпох, с разным оружием, в разных мундирах: одни летят на самолетах, другие — сигают в окоп со шпагами… А я — я сразу похож на всех, я сразу со всеми, поэтому, ребята, не похож сам в себе! И это очень дискомфортно. Спать в таком состоянии невозможно.

***
Мне осенью в этом году исполняется сорок четыре года,
Я уже не застал, но знаю без словарей, кто такой Г. Ягода,
По «Утренней почте» мне пели леонтьев, кобзон и лещенки,
Я знаю, за что в 17-м все вдруг зажглись-загорелись помещики.
И — да, я был влюблен в Валентину Толкунову,
Я знаю, где у коровы вымя и умею доить корову,
Я опытно знаю, что водка — это не жидкость, это еда.
Я стесняюсь летать и не люблю самолеты, я люблю плацкартные поезда
И междугородние фуры. Я когда-то работал на них экспедитором.
Ну, что еще? Все женщины — дуры. И — да, один мой друг работает настоящим кондитером.

Этот глупый стишок меня утомил, и я его сотру скоро. У Толкуновой была песня «а по-ка-по-ка-по-камушкам», за что я ее и любил всею душой. Будь я президентом сейчас, я бы предложил эту песню в качестве гимна России. Мне кажется, это будет охуенноно, когда наши хоккеисты вдруг с выбитыми зубами, мокрые от пота, с кубком в руках запоют: «А по-ка-по-ка-по-камушкам, а по-ка-по-ка-по-камушкам ре-ка бежит!»

А про то, как я в 90-е работал экспедиторам на междугородних фурах — это даже мой сын воспринимает, когда я немножко рассказываю, воспринимает как «папа не знает, что говорит». Об этом мой рассказ впереди. А я пошел в окно смотреть в черное, Бога отвлекать.



.
*вот, немного поразмышлял обо всяком; глупый я, да?*
«Любовь к простору (нестеснению себя лишениями) изгоняет ведение» [1].

А что такое, интересно мне стало, это «ведение»? Ну, посмотрел, конечно. Из всех объяснений нашел вот это — и самое лучшее: «Ведение есть ощущение бессмертной жизни» [2].

И тут я, пожалуй, соглашусь: вот эти вот все необъятные широченные просторы: степи, бескрайние поля, плоские как сковородка моря и океаны до самого горизонта — они угнетают, сильно угнетают ощущение бессмертной жизни. Ну, меня, по крайней мере. Потому что: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1, 2), а я — ну никак не дух, и вряд ли смогу «носиться». Для ощущения бессмертной жизни мне, например, подходит лес-тайга, или деревня какая-нибудь в пять-шесть домов, не знаю, или наш микрорайон с железнодорожной станцией. Тогда — совсем другое дело.

Страшно Маску лететь в космосе на Марс, хоть верхом и на своей машине любимой и привычной с откидным верхом он летит: а берегов-то кругом не видно! Нету берегов! Ой, страшно! Как одинокая бацилла в гигантском жбане в космосе он болтается и знает, что берегов вообще больше не будет: чай, не Конюхов он стихии за косички-то дёргать, всё теперь по-правде!

«На земле положены Богом рождение и смерть, а на небе полнота всего и неизменность» [3].

«…И себе самим, и спрашивающим нас: «На чем опирается этот огромный и несдержимый груз земли?» — надобно отвечать: «В руце Божией концы земли» (ср.: Пс. 94, 4). Эта мысль и для нас самая безопасная, и для слушающих полезная» [4].

А всё почему? — вот и подошли к вопросу-то! — Откуда вот это берется, что бескрайние бесконечные просторы вселенной на корню и полностью уничтожают ощущение своей бессмертной жизни? А очень просто: из-за возникающего чувства одиночества. Да вот даже если хоронят тебя, по-христиански если, то бок о бок с родными какими-нибудь, с земляками, с односельчанами. На худой конец — пусть рядом похоронят и с проклятущей Мазутки с чувачками, против которых, почитай, с самого детства всю жизнь стенка на стенку дрались, но таки на одном с тобой языке говорящих. Ну, когда-то говоривших: какая разница? Там времени нету, в могиле «когда-то» и «на днях» не говорят… Но всё-равно нет такого страха остаться одним иголочным пупырышком на километровых бабинах перфолент.

А вот развеют если тебя над Гангом: ой, как делается одиноко! Нет, ну по-христиански-то и в этом случае ты, конечно, не один будешь: Бог своих никогда не бросает! Но в душе: в душе как-то неловко делается и страшно.

Ну, а вообще — вообще говоря, всё так, ребята и девчата: «Всё упование, конечно, Господь. В Нем и успокойтесь (уже), вопия: помилуй мя!» [5].

Такие дела.
_________________________
[1] — прп. авва Исаия, Добротолюбие. 2-е изд. Т. 5. М., 1890; 3-е изд. М., 1900, с. 350;
[2] — прп. Исаак Сирин, Творения иже во святых отца нашего аввы Исаака Сирина, подвижника и отшельника, бывшего епископом града Ниневии. Слова подвижнические. 2-е изд. Сергиев Посад, 1893, с. 166;
[3] — прп. Антоний Великий, Добротолюбие. 2-е изд. Т. 5. М., 1890; 3-е изд. М., 1900, с. 87;
[4] — свт. Василий Великий, Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийской. 4-е изд. Ч. 1. ТСЛ, 1900, с. 18;
[5] — свт. Феофан, Затв. Вышенский, Собрание писем святителя Феофана. Вып. 4. М., 1899, с. 191.



.
*ночь была*
Без скольки-то четыре утра Бог тихонько раздвинул надо мной потолок в темной молчащей комнате, отогнул в сторону люстру и просунул ко мне внутрь к кровати травинку. Всеми шестью лапками я вцепился в эту травинку как тонущий муравей, и меня понесло, помчало, засвистело, устремило по черному космосу со скоростью самого быстрого вихря, так быстро, что звезды брызнули врассыпную во все стороны от нас с Богом, стали полосками, а лица тысяч Ангелов — смазаны, как у пассажиров, стоящих на платформе метро в ожидании прибывающего поезда.

— Ты случайно не ошибся, Господи? — боюсь спросить я, но спросил. — Всё слишком здоровско: я этого не заслужил.
— Всё в порядке. Хотя… тебя-то как раз, конкретно Сафонова, только если Я ошибусь, тогда и можно спасти.

Точнее не так, Он сказал мне, вцепившемуся в травинку намертво всем, что может во мне вцепиться намертво, Он сказал: «Саша, твое счастье — это когда у Меня случайно получается ошибиться в хорошую сторону».

Во вселенной хоть и быстро летаешь, а зябко делается, если ты неспециально туда попал: я туда попал в одних только трусах из дому. Поэтому чутка продрог.

А теперь я сижу на краешке кровати, за окном уже светает. Однажды после урока я всё напутал и от впечатления только что прочитанного материала, от его звенящего в ушах куража, я случайно всё перепутал, да без очков же, подошел и обнял, сев на корточки, ученика-мальчишку, который противный был всегда страшно по отношению ко мне, донельзя вредный. И я вообще шел к маленькой девочке Соне, тихой и едва заметной умнице: ее всякий урок надо было поддержать, объяснить еще разок, о чем я рассказывал, улыбнуться. А тут вдруг мне попался Димка: взъерошенный, дикий, опешивший от моего поступка. Я сказал: «Ой, Димка, прости!». Он сказал: «Хорошо. Больше не буду!»
Вот так по ошибке, сослепу, нас на самом деле Бог и спасает. Ну, меня, меня…



.
…проводил глазами автобус подальше, чтобы ушел вдоль шоссе, чтобы сын Ваня не увидел и не запереживал за меня, и тотчас же устал функционировать: ходить, думать, заниматься делами и тому подобное: запыхался очень — дыхание свело как вот так ногу в море сводит, круги встали перед глазами тёмные, а через них мушки дрессированные туда-сюда запрыгали, умницы какие!
Привалился я плечом к стене: дай, думаю, отдышусь, стану обратно хорошим человеком… А сам стою-вспоминаю вдруг со смехом чего-то: раньше-то мне, в молодости моей, на отдышаться — одной сигареты хватало, кхм… а теперь я давно курить бросил, и мне нужно минут пятнадцать стоять, опершись о стену, глазами вращать в интересных эллипсоидных орбитах, чтобы в себя обратно прийти.

Это очень точная и настоящая фраза: «Тогда полезно было им быть, а теперь полезно не быть». Даже про смерть про свою можно так думать: «Тогда полезно было мне быть, а теперь полезно не быть». Я считаю, что ничего более и не скажешь. Умница какой Златоуст: ну ведь диву только и даёшься ему снова и снова!



.
*какое у меня настроение*
Какое у меня настроение? А вот такое:

«Когда глава полиции Греции генерал SS Струп выяснил, кто стоял за письмом (письмо протеста немецким властям о депортации в Салоники евреев в марте 1943 года было составлено известным греческим поэтом Ангелосом Скилианосом и подписано многими известными представителями афинской интеллигенции), и начал угрожать архиепископу Афинскому и всея Эллады Дамаскину (1891–1949) расстрелом, тот сказал Струпу: «Согласно традиции Православной церкви, наших иерархов вешают, а не расстреливают. Я прошу уважать эту традицию».

Такие дела, ребята.

Приходил сегодня врач, говорил мне: «У кошки боли, у собачки боли, а у Саши всё пройди». Я ему верю: у него усы мохнатые. Вот у меня усы жидкие, поэтому я и страдаю. А у него, у врача, усы — можно из них кисточки детям в рисовальную школу настричь и накрутить целое море!

Завтра он снова придет. Как хотелось бы, чтобы после его лечения всё бы и действительно прошло. Молюсь, а что делать?

Сидел, весь день отвлеченно, будто среди облаков, переводил и адаптировал в нормальную речь одного грека-богослова про Трех Святителей, которые вот-вот 12-го уже праздноваться будут.

Ну, что сказать? Очень, даже как-то чрезмерно очень они, греки, любят свою «трехтысячелетнюю историю». До такой степени любят, что этот автор — Константин Георгий Караджа — на полном серьезе, вслух, в микрофоны, собравшимся иерархам Эллады говорит: «Необходимо продолжать следовать примерам, образцам для подражания ценностям вселенского характера — представителям нашего трехтысячелетнего прошлого. Ну и причисляя, конечно, к ним и этих Трех Иерархов». Спасибо, спасибо, вот и похвалил…

Так и живем, ребята, так и живем.



.

*всякий бытовой быт*
И тут я вот что сделал. Мой пространный синодик о всех моих живых и умерших людях позавчера перестал помещаться мне в голову. Всё, ребята, full tank, alles ausgefüllt. Ни одного нового имени не помещается: с одной стороны головы кладу — с другой выпадает тотчас это имя и со звоном монетки катится по полу обязательно куда-нибудь в угол или под диван. Так, раньше, читать мне по памяти всех близких: около тридцати минут было. Если с бумажки читать, то, увы, особо не походишь: можно в столб лбом въехать, поэтому надо на лавочку садиться. Да и тогда получается минут на пять только короче по времени, а сидеть — очень холодно зимою.

И тогда я возложил свои чаяния на Господа и чуть-чуть, к тому же, полез-слазил в интернет, нашел там бесплатную эдакую «вслух-читалку неограниченного объема текста», и она мне наговорила за те же 30 минут абсолютно весь мой синодик (причем, я попросил, и она, наговорив, всё это дело загнала в отдельный mp3 файл). Правда, она иногда смешно меняла ударения в словах и говорила совершенно бесстрастным голосом, будто, не знаю, будто голосом советского холодильника ЗиЛ, если бы ЗиЛы тогда умели говорить.

Но, в результате, мне понравилось. Прослушал синодик очень внимательно: ведь приходится вслушиваться в имена и активно вспоминать, о ком там идет речь, да еще и Бога одновременно за него, за человека, в бок толкать, чтобы Он сжалился и помиловал. В общем, пока похожу с железной говорилкой в телефоне, а там — еще экзотичнее что-нибудь придумаю, типа татуировки на руках: на левой руке «О здравии †», на правой — «О упокоении †». Места должно хватить, я прикидывал… Ну, это ладно.

Впервые в жизни я сегодня сам себе мерил сахар в крови. У меня это получилось с виду так: что-то такое между чайной церемонией и церемонией причинения себе харакири: я аккуратно разложил на столе по дуге на зеленой бархатной чистой салфетке в определенной последовательности все заблаговременно подготовленные инструменты и приспособления, долго молчал, закрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону, а потом, с шумом выдохнув воздух из легких, приступил и делал все плавно, аккуратно и тщательно, в усердии закусив нижнюю губу. Вышло хорошо, даже самому понравилось… На самом деле — фигня, каждый может.

Ну, и последнее: наконец-то я нашел что-то утешительное относительно моей толстоты: «Авва Серапион был весьма обширного телосложения. Заметив как-то, что один старец внимательно его разглядывает, он спросил:
– Почему ты так смотришь на меня, брат?
– Я думаю о том, что дубу требуется двести лет, чтобы достичь такого же обхвата, — отвечал старец».

Такие дела, ребята, такие дела.



.

*веселая карусель*
В старые, стародавние времена, когда мне казалось, что я смогу доехать буквально куда угодно — и, кстати, доезжал (кроме одного раза)! — как-то по-особому всё выходило.

Вот, например, однажды, я переходил Новый Арбат по трубе в обнимку со своей будущей красавицей женой, а там, оказалось, сейшенят какие-то унылые полу-подростки, поют Цоя и всякую муть. Я взял их гитару и жахнул одну такую интересную песенку: а я знаю, что от неё барышни тотчас падают в восторг, а потом в обморок, а юноши люто завидуют и засовывают руки в карманы брюк, скрежеща зубами. Песенка, конечно, не моя, но вопить её я ой как умел.

И весь переход замер, люди остановились, троллейбусы наверху встали и стали пощелкивать друг о дружку своими рогами, а один иностранец подошел и кинул ребятам полу-подросткам в кофр двести долларов.

Они, эти ребятки, хотели мне их вернуть, мол, ты сам заработал, но я не взял, потому что я был счастлив будущей женой и своей происходящей жизнью, а лучшее — враг хорошему.

Да потому что всё надо делать с душой.

Один мой друг, Санька-панк, устроился работать по ночам пекарем. Так он так заковыристо тесто швырял, что к нему «на заценить» съезжались целые коллективы из других филиалов! Или другой мой друг панк С. организовал звонкий панк-коллектив, типа Bauhaus, поехал выступать в какой-то модный пункерский клуб — я там был! — но у них погорело всё электричество нафиг (а, может, милиционеры повырубали). И ему сбегали-достали акустику-алкоголичку, и он спел такой концерт, что никаким дисторшенам в жизни не снилось.

А еще один мой знакомый панк Лёша Рыжий написал песню (грешен, я ему играл на аккордеоне при записи), в которой были такие слова: «Светит луна за окошком / А я играю на гармошке». Это были единственные слова у десятиминутной песни, но, например, меня пронзало насквозь, я сам весь как эта луна светился. И играл на гармошке.

С чистой душой и со слезами надо делать всё: дела, еду, работу. Даже детей.

Вот, например, цитата из одной из самых любимых моих книжек. Речь о Великой Отечественной войне. Почитайте, почитайте…

Эфраим Севела. «Моня Цацкес — знаменосец»:

«Только раз за все время, что полк стоял на отдыхе, согрешил рядовой Цацкес. Но можно ли это назвать грехом? В сумерках, покидая деревню, он на развилке повстречал женщину. Она стояла у обочины, словно поджидая его. Одета была в стеганый ватник и немецкие сапоги. Должно, с убитого сняла. На голове платок. Выглядела лет за тридцать, если б не глаза на курносом скуластом лице. Совсем молодые глаза. По всему видать, из тех девчат, что выскочили замуж перед самой войной и сразу стали вдовами.
Когда Моня поравнялся с ней, она несмело окликнула:
– Солдатик, а солдатик…
Моня остановился и глянул на нее. На ее лице была жалкая улыбка, а подбородок, под которым был стянут узлом платок, дрожал, как от сдерживаемого плача. Ей, видать, было очень худо, этой молодой бабе. Моня сошел на обочину, сочувственно посмотрел ей в лицо.
Две слезы выкатились из ее глаз, побежали неровными
бороздками вдоль короткого носа.
– Сделай милость, солдатик, – прошелестели ее обветренные губы. – Поеби меня…
У Мони остановилось сердце. Боже ты мой! Какая страшная тоска, какое жуткое одиночество толкнули эту деревенскую женщину выговорить такое незнакомому мужчине?!
– Пошли, – только и сказал Моня.
Они отошли к кустам, молча постелили на холодную землю
его шинель, в изголовье скатали ее ватник. Она отдалась ему,
закрыв ладонью глаза, и слезы одна за другой текли из-под ее
пальцев.
– Спасибо тебе, человек, – сказала она, поднимаясь с земли, и подала ему шинель, сперва отряхнув ее. – Может, сына рожу. Чего не бывает? И вырастет в нашей деревне мужик. А то-ведь одни бабы остались…»

Несмотря на то, что книжка эта написана еврейским автором — она по-настоящему, ребята, православная. Так надо писать. Когда читаешь, то увлекаешься настолько, что оказываешься с ними, с участниками, в одном окопе. И смеешься, и плачешь.

Это не реклама, это я вам ИМХО советую, ребята.

Так вот, о чем я писал-то — вот вдруг вспомнил Моню Цацкеса, и всё заклинило в голове! Ах, да! Надо всё делать с душой, с чистым сердцем. Верите ли: у меня даже капризная яичница никогда не пригорает, если я, пока ее караулю, молюсь «Отче наш» и знаю, что она, и яичница, и молитва — моей жене. И моим детям.

В общем, не жмотитесь на чувства, ребята, и не брезгуйте молитвой к Богу! Не надо наизусть выучивать длинные листы: потом выучите, если захотите. А сейчас надо вздохнуть и сказать: «Господи, помилуй!» — и всё! Мы созданы по образу и подобию Его, поэтому наш Бог тоже умеет горько вздыхать и плакать. Но зато Он умеет и улыбаться. Такие дела, ребята.



.
*такие дела*
Выходил на улицу за картошкой: тьма кромешная и скрежет зубовний. Если бы не милые сердцу алкоголики, которые одни и помнят, кроме меня, что сегодня — Сочельник, так бы и бродил я как герой в древнегреческой эсхатологии: потерявший память, друзей и все чувства: эдакой говняной медузой, бросал бы только тень на пол и больше ничем бы и не занимался. А алкаши вдруг обрадовались мне, повстречавшись (они называют меня попом, потому что я всегда даю им денег), бросились и трясли мою руку, а один шестидесятилетний мусульманин со мной даже похристосовался!

Я, будучи слабым и убогим человеком, от вспыхнувших чувств взял себе банку пива и, качаясь на качелях на детской площадке, придумал уголовную песенку. Она называется «проснись, вставай, кудрявая». Вот она:

*проснись, вставай, кудрявая*
Голубь снег хвостом метёт
Пристает к голубке.
Мне патруль сказал: «Ну вот!»
И заперли на сутки.

Ай люли, да ай люли, и заперли на сутки.

Шуба в хате серая,
Нет стекла – решетки,
Мы пропели «Верую»,
И поделили шмотки.

Ай люли, да ай люли, и поделили шмотки.

Люто без окон-то спать,
Смёрзнулись ресницы.
Пусть вперёд на тыщу лет
Мне Катенька приснится.

Ай люли, да ай люли, мне Катенька приснится…

Судмедэксперты теперь
Нас со шконок драют.
В дед-мороза верь–не верь:
Всё равно подарит!

Ай люли, да ай люли, нахер все померзли…



.
*утром написал, но не отправил*
Погода-то очень даже хорошая: солнце светит через прозрачный воздух на землю, мороз щиплет людей за открытые места, в основном, за щеки и нос. Ну, девушек еще за ножки цапает за открытые всем ветрам и вьюгам… Но мы так не ходим! Мы если и ходим в такую погоду, то в валенках. Пришел я в валенках результаты анализов своих получать в платную клинику (она недалеко от нашего дома — через три девятиэтажки, вот я и решил вчера, что за 300 рублей анализы платно сдать лучше, чем за 55 рублей в маршрутке от сердечного приступа сгинуть, в бесплатную поликлинику едучи), а они посмотрели на меня и говорят: вы в предбаннике постойте, сейчас мы вам сами всё вынесем! И вынесли, умницы какие! Бумажки, бумажки, бумажки…
– Это настоящие валенки? — спрашивает с интересом меня тоненькая платная медсестра в накрахмаленном сестринском халатике и смотрит, и дивится на мои обутые ноги.
– Настоящие, — кивнул. — Настоящее моих валенок, — говорю ей, — только, разве что, Господь Бог. Ну и то, что за окном мороз кусается и яркое солнышко светит: это всё тоже сейчас настоящее.

Среди ночи проснулся сегодня с песенкой на устах: «Слёзы мне умой, море Лаптевых!..» Это по радио мне какие-то глупенькие дяденьки как раз пели: «Слёзы мне умой, море ласково», но настоящие-то слова не такие, и это всякому человеку понятно. Настоящие слова, как раз, у меня! Придумал альтернативные слова к песенке (конечно же, самые дурацкие):

Слёзы мне умой, море Лаптевых,
Сопли мне утри, море Сомова.
Чу! Жужжат в ночи ток-адаптеры,
Над окном звезда — вся из олова.

Не горюй, не плачь, море Ванделя
Ой ты гой еси, море Чёрное!
Ходит в небе чорт — дать бы пенделя!
Надо мною — Бог. И учёные.

Стал на ночь заводить себе русскоязычные радиостанции без глупостей для создания эффекта уютной тишины. А радио без глупостей — пойди-поищи! Ну, я нашел несколько, парочку нашел: но и у них «море Лаптевых» случается.

*уже к вечеру*
Только что позвонили мне из одной мед.лечебницы и милым голосом отказали в приеме-лечении. Говорят: «Ой, простите, мы посмотрели ваш эпикриз, с таким эпикризом вам не к капельницам и ланцетам надо тянуться, а уже к крестам поближе, к земле, к могилам». Ну, подумал, баба с возу — кобыле легче, обойдусь и без сопливых. Тем более, денег на них надо было целую кучищу отыскать где-то и истратить. Фиг им.



.

*нормально*
Встретил я вдруг своего одноклассника. Лежит он, такой весь с ног до головы знакомый мне Алёша, сугроб рукою у головы в сторону отодвинул и лежит непокрытой этой головой на земле, смотрит далеко-далеко вверх, за созвездия и зодиаки, а на него с неба, прямо оттуда, полу-какой-то-дождик – полу-какой-то-снег идет, в общем-то совершенно противный.

Алёша, оказалось, пенсию ждет. «Давно ждешь?» — спросил я. «Как закончилась — так и жду…». Пришлось мне ему двести рублей отдать за обещание домой пойти и там уже ждать продолжать: с лекарств сдача у меня оставалась. За двести рублей Алёша домой пошел в тепло, благодушный такой, как и прежде всегда был — вот такой пошел пенсии дожидаться.

А раньше, давно, еще в школе мы учились, когда Брежнев молодой на дворе стоял, мы с ним, с этим самым Алёшей, как раз по весне тут, в рощице березовой, березовый ее сок дербанили. Но мы не по-разбойничьи, не подумайте, не по-варварски сок собирали, а всё по-аккуратному было, по-пионерски… Вкусно было тогда, в прошлой жизни: мамочки мои!

Пришел домой, точнее вполз: да так прям в куртке и в валенках на кровать и завалился. Лежал, дышал-дышал и сочинял шутошный стишок, который не получился.



.

*ходил наружу*
Скоро буду как Стивен Хокинг, Царствие ему Небесное, кто бы мне только тележечку с рацией подарил? — до булошной же сегодня час ходил! Час, ребята! Старушка Ингрид из первого подъезда, бывшая наша соседка, соскучилась меня по дороге от булошной жалеть и свое участие ко мне проявлять: вперед ушла! Я через каждые три-четыре шага садился на оградку и втыкал в тщету всего сущего.

У старушки Ингрид, я пытался об этом как-то писать, но что-то не получилось, теперь попробую заново вам написать, недавно умер муж, сосед Саша. Мы его так все и звали: «сосед Саша», чтобы в разговоре от меня отличать. Я тоже Саша. Так вот, они были нашими соседями с Ингрид почти тридцать лет: двадцать девять с хвостиком, пока мама по некоторым дебильным обстоятельствам не переехала в соседний подъезд.

Ингрид — профессор, доктор биологических наук, преподаватель с кафедры биофизики МГУ имени Ломоносова с дичайшим каким-то невероятным стажем — сжавшаяся в комочек тихая и умная старушка с очень загадочным лицом и всепроникающими смеющимися глазами. Её муж, сосед Саша — всю жизнь бытовой электрик из ЖЭКа, всегда добрый и всегда немного заикающийся страшный распиздяй и пьяница с вечно всклокоченными как у дирижера оркестра седыми волосами на голове. Он постоянно пьет и тащит домой кошек и какие-то стрёмные, но нужные ему железяки. Ингрид ругается на него, причем так тихо, что слышно даже, как мухи летают. А он стоит в прихожей, зажав в кармане чекушку, понурив голову, встряхивая иногда ею и постоянно, бесконечно улыбаясь…

Как-то мы с папой возвращались вместе из редакции и застали соседа Сашу в предбаннике, прячущим бутылочку водки ноль-пять в распределительный электрический щиток: бутылка аккуратно встает в старых щитах за три фазы. «Что, — спросил искренне удивленный мой папа, всегда с радостью относящийся к таким инновациям, — неужели же не найдет??» — «Н-найдет, — ответил с улыбкой, как всегда слегка заикаясь сосед Саша, — но не д-достанет: т-тока очень боится!» И мы втроем так радостно рассмеялись, что наши жены (всех троих, даже моя) подозрительно выглянули на лестничную площадку из-за дверей.

Бог детей им не дал, но они жили, два больших чудака, по любви душа в душу, пока сосед Саша не умер (вот не так давно) от сердца: сел у подъезда на оградку, где я теперь постоянно сам сижу и умер.

А Ингрид одна теперь ходит. В магазин и из магазина.



.

*чтобы расписаться*
Не ходил пока на улицу: лень страшная у меня сегодня развилась. К тому же все мои весенние куртки стали мне малы: как можно было так распухнуть, что за неуклюжий человек я такой — ума не приложу. И ведь не ем практически ничего, а ни одной куртки не застегнуть. В детстве я как-то читал старинную китайскую сказку «Человек-тыква». Она была про то, что у одной бедной крестьянки родился мальчик-урод, он был просто огромный, толстый и жутко прожорливый: одной миски риса в день ему никогда не хватало, он непрестанно плакал, а бедная мама серела на глазах от горя и не знала, что ей делать.

Однажды она не выдержала, посадила его в садовую тачку и увезла далеко-далеко в поле, бросила его там и, отойдя, от изнеможения и пролитых слез уснула прямо на меже. И вдруг увидела сквозь тонкий сон, что сын-то ее, человек-тыква, вдруг трескается пополам, и изнутри из него выходит чудесный, прекрасного вида юноша-воин в серебряных доспехах, с дорогим мечом и с неотразимой улыбкой на устах. Он бросается в небеса и там воюет поднебесных страшных демонов и драконов, оберегая деревню и крестьян от лютых несчастий. А потом спускается запыхавшийся, вновь заходит в человека-тыкву, застегивается изнутри и ву-а-ля.

Тут-то мать всё и поняла. Привела ему, своему огромному сыну, из деревни милую бедную девушку-сироту, а дальше вы и сами, ребята, всё знаете, что получилось: выманили они вдвоем юношу из жирдяя: на женскую красоту мальчик вышел. Человека же тыкву, треснутого — обложили хворостом и сожгли к хренам. Впрочем, нет! Китайские крестьяне из половинок человека-тыквы смастерили себе лодки-джонки, на них и рыбачили потом сотни лет. Да-да, так вернее: лодки! И все китайские лодки с тех пор и поныне делаются из половинок толстых-жирных человеков. Пора и мне, что ли, в Китай ехать? А, ребята? Из меня лодки три-четыре получится. А одна джонка будет даже в очках!

*про Экзюпери*
Синички прячутся в кустах
по берегу Москва-реки,
иду гулять, муа-ха-хах,
вокруг меня фонарики
горят.

В Москве ж сегодня — облака
и в три вершка сугробы…
И я, расстроенный слегка,
пойду, красиво чтобы.
Было.

Вот вдруг написался стишок. Экзюпери я почитаю молча: то есть если что не так — нос за него разобью. В первом своем вузе, на госах в аспирантуре, я вдруг у препода, седого старого палеокоммуниста с твердыми острыми галочками во взгляде, случайно выпытал, что он никогда в жизни не читал Экзюпери. Признаться честно: он и не должен был бы его никогда читать: ему-то нахер? Но меня, пацана тогда еще, это так возмутило и подорвало, что тотчас зашатались нормы, правила и приличия в аудитории. Я требовал жалобную книгу кафедры, хотел разбить об пол графин с хрустальной крышечкой и стаканом на подносе, в общем, вел себя как полный засранец.


.

Едва блеснул во мне неожиданный радостный лучик света, едва-едва люди стали радостно махать мне руками из проезжающих машин в окошко и весело хохотать, едва я сразу похудел на 40 килограмм, подобрался, помолодел на 38 лет, потому что встретил товарища из Детского нашего садика Мишу — в последний раз мы именно там с ним и расстались, ещё в колготках и шортиках поверх на них, — всё вдруг вновь с неожиданной скоростью и силой нахлынуло на меня: и лишний вес, и две женитьбы, и Союз журналистов России, и похороны отца, и древнегреческий язык, и Ефрем Сирин и слёзы по ночам… И всё это кайфовое чувство «ой» (древние китайцы, уверен, так бы его и назвали) вдруг мигом испарилось, и я стал прежним дурацким толстым больным Сашей Сафоновым.

Миша с дыркой на лице: ему в конце 90-х бандиты ради шутки прострелили лицо возле кинотеатра, выстрелом ему, симпатичному Мишке, из-за которого все девочки спорили, вынесло челюсть и часть черепа под глазом. Но он остался жив и даже узнаваем.

Вы же знаете, что на том свете мы все будем узнаваемы? Так учат очень заслуживающие внимания экзегеты — святые отцы Церкви и не только. Самое интересное в том, что нерожденные младенцы там узнают своих матерей, и матери узнают своих деток. Или, например, если на Курской дуге человека перемолол в томатную пасту танк, то и мама и папа его узнают. Появившись в мир, в эту же секунду, мы становимся узнаваемы. Навсегда.

Так и как же я мог не узнать моего Мишку? Бандиты хохотали, как они рассказывали на следствии, они поворачивали ему голову именно так, чтобы пуля насквозь вышла, а пассажир не подох.

Вот я писал второй свой диплом о геноциде сербов со стороны хорватов и со стороны Католической Церкви. Хорваты там творили вещи, которые даже, ёлки, Хичкок какой-нибудь если подавится — такого не придумает. И не смотря ни на что я считаю, что Католическая Церковь имеет хоть и ущербную, но благодать. Тот, кто нарезал полную лодку голов сербских детей-первоклашек из первой попавшейся сельской школы на глазах у хорватских одногодок, ревущих от ужаса и крови, а сверху положил голову учительницы с табличкой «На центральный рынок Белграда» и пустил плыть по реке, тот поцеловал бесконечность: он бесконечно теперь будет отрезать головы сербским мальчикам и девочкам и бесконечно в его дурацком сердце будет звенеть вопль: «Спасите меня, мамочки!»

Что стоило схватить на улице пьяненького Мишку, который со смены шел домой, и ради смеха, ради хохотушек перед глупыми этими подружками вынести Мишке пистолетом половину головы: бамц!?

Всё правильно: каждый будет жить с тем, что нажил. Если ты нажил кучу баб (просите), то тебе с ними потом и жить после смерти: а кому надо это всё дело расхлебывать? Вот они и будут проклёвывать тебе голову вечно, вечно! Если ты всю жизнь построил на том, что ты презираешь, например, евреев, то ты умрешь, сядешь такой: кругом ВСЁ есть, васильки, ромашки, а ты — как последний пидарас сидишь и ненавидишь евреев!

Почему я это все написал? Скинхеды, полухеды и остальные два мяча! Бандиты, хулиганы, урла и московские старые любимые гопники! Думайте башкою: вам потом и «хватит» уже не сказать: не золотую антилопу, чай, по телеку показывают. Будем же добрыми, присудим какую-нибудь тысячную премию, на которую скинемся, Володе Богомякову, Жене Лесину, Диме Данилову, Севе Емелину, Андрею Чемоданову (ему чуть-чуть) и на остатки — моей любимой Логвиновой Ане, потому что она мне очень-очень нравится. Назовем эту премию: «Мишка с дыркой в голове», и мне кажется, что, если так, Бог их просит, бандитов этих уёбищных мишкиных, а нашим талантливым ребятам подвалит по полкило пельменей на каждую кухню и по бутылочке-иной за разворот.

Оставляю эту мысль на кого-нибудь разумного: я не способен, я едва способен мыслить: я сейчас думаю вот об этом:
(здесь видеоролик)

ну и написал, я, ребята, совершенно тупой стишочек:

устал я жить, хрустят мои подмостки,
разведчик сдох, не выполнив заданья,
меня поднимут на ножи подростки
и я учту вербальность мирозданья…
ах, молодость моя фазанья!
ах, клювы девочек, солдатики-машинки!
какого, суки, загубили парня!
не тем я жил у области ширинки.
теперь пиздец мне, грустно смотрят звезды
на рукаве пальто остался крови след.
донедотронутые мне махают пёзды:
нет ничего, и счастья тоже нет.

https://www.facebook.com/bor.sasha/videos/1624548227623078/


.

*спасите меня, фраера!*
Пришел я с улицы сейчас: в глазах черным-черно, дым валит через диоптрические очки чернотущий, в ушах птицы крыльями хлопают и воробушки скрипят как умеют: подло. Это потому что я умираю, ну и встретил местных алкашей. Если у тебя спросили: «Есть чего, брат?», а у тебя есть, то нужно же дать. Иначе сам себя уважать не будешь.

Я маленький был, лет семи. Копил на открытку денежку — маме в Москву послать. И вот не поверите: я иду по улице, а ко мне гопники-сидота: «Открытка есть? Нам мамке послать…» А я говорю: «Есть, ребят, только что купил, не дам!». И близкому — бамц в нос первому. Потом мне сурово влетело.

Северный человек это не тот, кто умеет драться, сильный, здоровый хряк, как казаки такие бывают, а он тот, которому всё до пизды. Меня в Москве в школе гопота боялась: я не храбрый и не сильный, а стулом по башке дам, школьным. Не из-за злости, а потому что так надо.

Это же и про барышень — вот наказание! — пока своё «да» она не скажет, ты хоть лягушкою коричневой прыгай с завитушками на башке: фиг тебе.

Но однажды я попал в ситуацию, где думать надо было очень сразу: «да» или «нет». Это очень быстро, ты не выбираешь, ты сразу поступаешь. И я «бамц» по башке… И год условно…