Наталья Разувакина
Наталья Разувакина
Родилась в Хабаровске, окончила Уральский университет (в Екатеринбурге). Стихи пишет с детства. Публиковалась в литературных журналах «Новый мир», «Новый журнал» (Нью-Йорк), «Плавучий мост», «Кольцо А», «Урал», «Алтай», «Дальний Восток», «Дети Ра» и др. В 2018 г. стала абсолютным победителем в международном конкурсе русскоязычной поэзии «45 калибр». Живёт в Переславле-Залесском.
Замужем за священником и поэтом Константином Кравцовым.
https://finbahn.com/константин-кравцов/
Наша остановка — Психбольница
Наша остановка — Психбольница. Посмотри, сыночек, — снегири. Нам бы улыбаться научиться, засветить фонарик изнутри. У тебя невидимая метка на челе, а может — на крыле. Получи волшебную таблетку, чтоб держался крепче на земле. Корпусов бездонные глазницы. Облаков бездомные стада. А у здешних псов такие лица, будто провожают навсегда. Я тебя доверю только Богу. Доктора и девочки не в счет. Родина смирительной дорогой до седьмого неба вознесет.
***
Любить берёзы, жить в России. Писатель — Пушкин, жизнь — беда. Полюбит Вася Ефросинью и не разлюбит никогда. Пошлей берёз всегда казались ну разве рюшечки с борщом, ну вот гляди теперь — физалис, и туи, и чего ещё. И распрекрасно, ты ж просила, и ловишь кадрики вразлёт, но вот… берёзовая сила! Наверно — я живу в России, и это — тайный огнемёт.
***
Дети, рождённые у большой реки
Так откровенны бывают и так резки,
Летом — блины по водам, зимой — коньки,
И в целое небо — ветер, куда бы деться.
Только антенны стрельчатых тополей
Ловят тебя, как бешеный суперклей.
Сдача в ладошке — девочка, не пролей
Цельное — вот те ГОСТ! — млечное детство.
Мокрой травой ранить-ласкать ступни,
Песней-молвой реять — поди согни!
Только живой лодочкой не тони,
Только не бойся —
Даже когда всё за тебя решат,
Огородят, выпустят лягушат,
Даже когда будешь ты кровь мешать
С молотобойцем.
Проклятый град — Екатеринсвердловск.
Станция ад, псевдостоличный лоск.
Вынесли изумруды, выносим мозг.
Спесь на крови,каменные подвалы.
Пятна рябин, ржавый капкан войны.
Слёзы мои цвета речной волны
Не исцелят раны родной страны,
Этого мало.
Свет предзакатный жёлтый густой-густой.
Нас миллион, а может быть — тысяч сто.
Господи, рядом с каждым из нас постой
И сохрани от гибельного мейнстрима!
Дети реки отходчивы и легки.
Что им твои походы, твои штыки.
Смотрят не исподлобья — из-под руки,
Целятся мимо.
***
Небо рухнуло волной, в сумерки тем паче.
Лис, прирученный давно, просится в финал.
Мальчик молится на дверь, капельница плачет.
Листопад — сезон потерь, новая война.
Эта древняя вина в абсолютном теле
для чего возводит на и швыряет под?
И молчит Экзюпери на краю постели.
Мама, двери отвори, мама, там Господь!..
Только галоперидол как врачебный принцип
заливает коридор чёрным сургучом.
Умирайте раньше мам, маленькие принцы.
Раздвигайте небо нам узеньким плечом.
***
В облаках облаченья льняного
Ты летел ко мне снова и снова.
Мой ответ на сквозное свеченье
Не имеет значенья.
И на этой тропе на монашьей
Пеленали дорогу однажды
Мне горластые злые вороны
Полотном похоронным.
Если милостью отчею живы,
Понапрасну ли, страстно ли жили —
Губ шептанья, словес изреченья
Не имеют значенья.
За окном всё темнее и глуше.
А под сводами — жгучие души.
Или столбики чёрного дыма
Вместо Крыма и рыма.
И ни имени им, ни именья,
Ничего не имеет значенья,
Я стою неуместно восьмая —
И внимаю.
Мощь молитвы мужской сокровенной
Оберегом, рублём неразменным,
Обезболом, напалмом, картечью
Эту землю излечит.
Мой платок вызывающе пёстрый,
А монашьи глаза словно звёзды,
Очи долу — и всё же свеченье
Не теряет значенья.
Ведь оно-то одно и осталось,
Как моя первозданная жалость
К неразгаданной радости нашей
На тропе на монашьей.
***
Ах, женщины, умеющие жить!
Вы так прекрасны оптом и поштучно!
Почто я вам, куда со мной дружить –
То в кружке звон, то звонница над кручей.
Кругом такие тают времена,
Такое пламя лакомится вами!
Кому-то – смерть, а смеешь – мать родна.
Я вас люблю широкими шагами
вдоль улицы – шинель, Шанель, шагрень,
шуршанье мыши, искорки лисицы…
Раздень меня, раздай меня, воздень –
и ничего плохого не приснится.
Картонную науку доживать
жуя картинки бархатного дзена, —
под щёчку, под подушку, под кровать,
а лучше – в зад, благие Авиценны.
Я вас люблю травой наискосок —
секир-башка и башня пьяной кошки.
Экклезиаст, эклер, мадам Тюссо…
Теснее только собственная кожа.
Ах, женщины, умеющие жить!
Я расскажу вам пристальную сказку:
детёныши, звенящие во ржи –
и кровь звездой у мальчика сквозь маску.
***
Никаких кофеёв!
Полон дом до краёв
предвесенней смешной круговертью.
Папа варит козу,
Саня лечит шизу,
я веду разговоры со смертью.
Никаких кофеёв!
Ни адов, ни раёв.
Отоспаться за целую зиму —
размечталась, ага.
Голубые снега
разметались и сраму не имут.
Завтра в красном плаще
позабуду вообще
острый дух перезрелого юга,
где в кофейной пыльце
на игольном конце
мы запомнить пытались друг друга.
Никаких кофеёв…
Тихий час, детский рёв
заметают нежданной порошей
золотую весну,
мировую войну
и тебя, мой хороший, хороший.
***
Мир безбожный собрался в дорогу.
Едет к нам в Переславль-Залесский.
Отсыревшие камни и фрески —
Осторожно, руками не трогать.
Торопливо внимающий гиду,
Вынимающий камеру чётко —
Прикупи монастырские чётки,
Офигительно стильные с виду.
И, влезая в автобусный тюбик,
Оботрись медицинским раствором.
Со креста провожающим взором
Встретит Бог тебя завтра в ютубе.
***
Вот и ходят за каждым батькой по семь бесов.
Вот и пьют попы, уступая тому, кто ближе.
А потом шагают по небу без трусов:
Я же твой Андрюша, я мальчик из детских книжек!
Я же твой Серёжа, я сам говорлив-писуч!
Не вмени, пойми, я же Коля Твой, Ваня, Вася…
Довели до ручки дверной, да на шее ключ —
На весь день свободы метка, как в третьем классе.
На весь день, до вечера! Не приходи, отец!
Я ещё в футбол, в малину, в подвал, в траншею!
Я ещё по крышам, я по небу птиц-летец!..
А потом я сам же тебе и подставлю шею,
Видишь — сзади вытерта чёрточка от шнурка!
Золотые мальчики, дети насквозь седые.
Эх, дала бы каждому — списывать до звонка,
До последней ягодки — слёзки да запятые
Неземной контрольной — когда б не тряслась рука
У того Андрюши, Коли, Серёжи, Васи…
А за ними ногами по небу — облака.
Это мы — овечки, и вечно в начальном классе.
акуна матата
Она травки заваривает в ночи — он беспечно курит траву.
Она плачет без слёз и без слов кричит: Как нелепо я с ним живу!
У меня — Пастернак, альвеолами врос, у него — Боб Марли и дурь.
Я уйду сегодня же, не вопрос, пусть поищет других дур.
А вчера привела его в белый храм — он сбежал через десять минут.
Говорит — там прожекторы бьют по шарам и девки фальшиво поют.
А ещё молилась в слепую синь, в унитаз выливала коньяк…
Не отринь его, Господи, не отринь, и спаси — я не знаю, как.
И пройдёт ещё лет каких-нибудь дцать — на живульку, навзрыд, налегке.
Она вдруг начнёт навсегда угасать, как свечка на сквозняке.
Дурные вести в белых халатах — как ветры, и дверь с петель.
А он свою акуну-матату положит в её постель.
Все травы, все регги и все аккорды, и дреды, и косяки,
Все силы его, будто волчьи морды, замрут у её руки.
И небо укроет их синим взглядом, и дальний выстелит путь,
И ангелы запоют где-то рядом, боясь налажать чуть-чуть.
***
и зачем темнеет рано
вот и смотрит в темноту
муж мой санечка мазанов
на верёвочном мосту
и зачем темнеет рано
этот город верхоту
вынимает из кармана
то верёвку то версту
а затем темнеет рано
что в двухтысячном году
юной барышне желанной
здесь дарил свою звезду
полосатую судьбину
перевитую жгутом
жизни ровно половину
что прошла и что потом
и дешёвое колечко
и есенинский синяк
и наколку на предплечье
про себя и про меня
ах зачем темнеет рано
двадцать лет темнело так
не дойти с тобой до храма
если водка четвертак
если я глядела в воду
с поминального моста
и колечко на свободу
поменяла как с куста
за мои замашки дурьи
намахни и не гляди
кружевное верхотурье
не простит меня поди
***
они называют себя амазонками
у меня длинный список их номеров
тетива а может кровавый след
список имён упрямых женщин
знающих как чешется несуществующий сосок
список меченых в чьих глазах ночевала смерть
каждая сначала хотела жить
вон с тем парнем — он так похож
на Блока (Гагарина Дина Рида — нужное подчеркнуть)
потом хотела жить ярко и звонко
и не здесь
и лучше вон с тем парнем —
он ещё больше похож на мечту безотцовского детства
прикнопленную за четыре угла над жёсткой кушеткой
а потом дети дети
и снова хотела жить потому что — дети
и ещё больше хотела хотеть жить когда дети вырастут
и даже купила платье цвета червлёного серебра
потому что будет же море горы и какая-нибудь Венеция —
не детям а просто так
и Гагарин необязателен
Блок привычен
а Дин Рид похож на ягодное пюре — прикорм с шести месяцев
но пришла смерть
сказала — нет не пора
я на секундочку на одну ночь
смотри смотри смотри
глаза тебе закроет кто-то другой
а потом они запрокидывают головы и называют себя амазонками
а её неотвратимое величество химиотерапию
зовут по латыни по имени-отчеству
почти как крутолобого гуру в белом халате
но шёпотом добавляя честное слово навроде падла
и некоторые даже лепят новую грудь
живую и тёплую как настоящую
но все они врут
всей дружной шеренгой в моём смартфоне
(тетива или кровавый след?)
потому что у них в глазах ночевала смерть
она объяснила что дети обречены так же как все
что Венеция необязательна как Гагарин
что хотеть жить как минимум смешно
жить или не жить не принципиально
а вот платье цвета червлёного серебра
отличная штука
хотя в нём невозможно верхом
так мы и не амазонки
враньё говорю же
муж мой вздыхает бедная барби
он почти догадался
я киборг киборг
в моих глазах ночевала смерть
завтра я снова в серебряном платье
пойду как будто за хлебом или на почту
и снова привяжется бездомная музыка
и влажным носом уткнётся в подол
музыка всё что есть настоящего
всё что осталось со мной
да ещё небо намокшая стекловата
всё-таки небо
***
Подари мне, Господи, эту жизнь!
Просто так, мне не за что — подари.
Здесь такие серые этажи.
Здесь такие мокрые сентябри.
Города без сумерек — сразу ночь.
Я себе придумаю свет в окне.
Немоту попробую превозмочь.
Нарисуй мне солнышко на стене,
Чтобы стало весело и смешно,
Чтоб отверзлась новая высота…
Я летать умею, Ты знаешь, но —
Я опять молчу у креста.
***
Влачится песенка моя
лисёнком раненым.
Дорога, тропка, колея —
судьба-окраина.
Ни перекрёстка, ни норы,
следы раскрашены.
Большого города нарыв,
иди — не спрашивай.
Здесь чумовые вечера,
и лбы натружены,
здесь СМСки, как вчера, —
подъеду к ужину.
Здесь пуговицы площадей
страшат количеством.
Здесь царствуют пять-шесть идей
и — электричество.
Туда, где сумерки тихи,
перенеси меня.
Присни мне синие стихи
и сосны синие.
Не смею большего просить —
прошу по мелочи.
Прости, прости меня, прости
лисичку-девочку.
Переведи через Майдан,
войну и засуху…
И навсегда,
и навсегда
возьми за пазуху.
Площадь Обороны
в коричневую хлябь на площадь обороны
в начале февраля и в день любой другой
шагали как в портал в портянках и погонах
с цигарками у рта
уверенной ногой
здесь яблони теперь балованные дети
дышать смотреть терпеть
собачки в поводу
а небо голубей чем даже в сорок третьем
и кляксы голубей
и лужицы на льду
здесь яблони молчат и памятник на горке
и только по ночам часа примерно в три
гуляют ветерки
дымок гоняя горький
гуторят мужики до самой до зари
а мы стальных дедов пластмассовые клоны
взираем поутру на памятник с мечом
ложится первый снег на площадь обороны
прижмись ко мне плечом
прижмись ко мне плечом
и колокольный нимб медлительный и длинный
и жизнь моя под ним привольна и проста
и я стою одна невольной магдалиной
и новая война читается с листа
Родина
Стоишь — чужая, злая, испитая. Растрёпана, растеряна, больна. Ещё вчера была одна шестая, сегодня — одинёшенька-одна. На брачный пир неправильно одета, да курево… Не ладан, не «Шанель». Но мальчики — солдаты и поэты — с небес раскинут белую постель, и снеговым согреют покрывалом, и ототрут запёкшуюся кровь. От сердца, от подола отрывала — они к тебе вернулись под Покров. Не узнаёшь — и ладно, им привычно. И дважды никому не умирать. Зато оттуда видится отлично, что ты лицом — ей-Богу! — Божья Мать.
Давай играть, что за окном пурга…
Давай играть, что за окном пурга,
Ночная глушь на сотни вёрст окрест.
Ты старый кот, я — бабушка Яга.
Придумаем себе волшебный лес,
Бессонницу, безрыбье, беспредел
Снегов и слов в еловом блиндаже.
Ты чёрный кот, ты просто поседел —
Почти война, а может быть — уже…
А дети спят, и мы у них — одни,
И друг у друга (Господи, прости!)
Ты на часы, пожалуйста, взгляни —
Будильник будет около шести.
Но и его, конечно, заметёт,
Заглушит разгулявшаяся тьма,
И стрелка сонной рыбкой отомрёт,
И будет нам — зима, зима, зима…
Давай играть в несбывшуюся жизнь.
Давай играть — пока не надоест.
Войну, и лес, и зиму расскажи —
Тем более, что так оно и есть.
***
Полинявший седой Кастанеда,
как живёшь ты на том берегу?
Я к тебе никогда не приеду,
почему — объяснить не могу.
Наплету: бабий век зол и краток —
ты почуешь враньё за версту.
Получила твоих куропаток.
Ничего, что скормила коту?
Город в капельках влажной уборки.
Это фото — у нас во дворе.
Передвинули мне точку сборки,
точку джи и десяток тире.
Одиночество стало причиной
или признак белёсой реки —
этот призрак, едва различимый
с расстояния левой руки?
Ты морочил меня поневоле,
постранично, по дню, по рублю.
Колокольчиков и колоколен
перекличку тебе перешлю.
О, великое место бессилья,
крови, грязи — и всё ничего!
Я теперь называюсь Россия.
Ну, прощай. Твоя бывшая Скво.
***
Господи, ну зачем Ты сюда идёшь?
Солнечный ослик чётко шагает прямо,
Как заведённый. Брось же его – и в дождь,
Долгой дорогой к морю, туда, где мама
Лодку тебе укрыла под сенью ив,
Ветер заговорила, чтоб был попутным –
Что тебе до осанн оголтелых их,
Что тебе до восторгов, не знаешь будто:
Через всего-то годиков тридцать семь
Город святой спечётся сплошной коростой.
Господи, мы же звери, уйди совсем –
По морю, морем, небом, Тебе же просто!
Нынче осанна – завтра распни-распни.
Хлеба и зрелищ, да посытней-покруче.
Вот он стеной белеет – так поверни,
Мир обречённых тщетно Тебе поручен,
Землю не уберечь от её могил,
Воздух – от вопля, воды – от смертных Курсков.
Ливнем уйди по крышам, впитайся в ил,
Облаком стань до срока для тех, кто в курсе.
Господи, не могу я Тебя встречать.
В спину смотрю и миро травлю слезами.
Солнечный ослик – лодочку раскачать,
Посланную за нами.
На фото: утро сейчас.
«Разувайтесь в коридоре!» — был самиздатовский сборник с таким названием. Мы с другом-однокурсником стихи перемешали без подписей, под одной обложкой. Разувакина+Коридоров. Господи, когда это было. И кто б тогда нам сказал, что через много лет и несколько жизней случится перекличка — которой лучше бы не было. Но — вот:
***
Тоскою скрученной, кручинной
И спиртом пряным и крутым
Терзали русские мужчины
Недоцелованные рты.
Мне однокурсник эти строчки
Впроброс однажды подарил.
Мы были дети многоточий,
Кто б там чего ни говорил.
Мы были дети однозначий,
Певцы пера и топора.
Фронтовикам сгребали сдачу —
Прощай, смертельная игра!
Салюты шпарили вполнеба,
Во всю головушку — весна.
Эпоха молока и хлеба
Нас изувечила сполна.
Орём куплеты у вокзала
Про лишь бы не было войны.
А с неба звёздочка упала.
А мы циничны и юны.
Держи, Наташка, строчки эти.
Как хочешь, так и продолжай.
…Я не хочу. Не деды — дети —
Наш ураганный урожай.
Они привычной матерщиной
Терзают рты и снег жуют.
Воюют русские мужчины
И песни нежные поют.
Глядят созвездием сверхновых.
И спирт — вода. И кровь — земля.
Восходит день в венце терновом.
Ни поцелуя, ни рубля.
Тоскою скрученной, кручинной…
Но ни кручины, ни тоски.
Гори, гори, моя лучина.
Я дописала, мужики.
Наталья Разувакина, 2024
***
Когда герой-военачальник
Издаст безжалостный приказ,
А после Родину нечаянно,
Но с удовольствием предаст,
Когда последним ты останешься
В полусгоревшем БМВ,
То выпьешь вовсе не за Сталина
И не за Путина В.В.
НЗ ты выпьешь неразбавленный
За те, в тетрадях, от руки,
Те Переславли, Ярославли,
Берёзовки, Березники,
За ту, в малиннике, калитку,
Бурлящий на костре чаёк,
За мамин, тоненький, как нитка,
Кардиограммы ручеёк.
В тот самый миг, когда прокатится
По сердцу жаркая волна,
Застынет враг, замрёт предательство
И остановится война.
Когда сгустится запах пороха,
Свинца замедлится полёт,
Отец тебя обнимет, отрока,
И в чисто поле поведёт.
Эдуард Коридоров, 2026
*****
…Эдик — тот самый однокурсник, которого и цитирую в начале.
А его строки свежие сделали мне сегодня утро.
Наверное, это самые главные стихи на сей день.
(Фото моё, Переславль-Залесский, под колокольный звон.)