Михаил Шахназаров (Латвия, Россия)

By , in Такие дела on .

Михаил Шахназаров

Родился – в 1967 года в Риге. Учился в хоккейной ДЮСШ «Динамо» (Рига). Закончил выступления из-за полученной травмы. Поступив во ВГИК на сценарно – режиссерский факультет, но предпочел учебе бизнес. Руководил в Москве филиалом крупного латвийского банка. Владел страховой компанией. Затем ушел в журналистику. 7 лет возглавлял отдел спорта в крупнейшей русской газете стран Балтии – «Вести сегодня». Работал на радиостанции «SWH+», где вел спортивные обзоры и передачу, посвященную русскому року, – «Империя рока». Публиковался в латвийских глянцевых журналах, а так же в литературных журналах «Волга» и «Сибирские огни». В 2013 вышел его роман «Слева молот, справа серп». Тогда же переехал из Риги в Москву.

facebook


Три рассказа:

ИСТОРИЯ В СТИЛЕ FINE
КОРАБЛИК
ПЫЛЬ


 

ИСТОРИЯ В СТИЛЕ FINE

Саша ходил по Риге и говорил, что уедет в Штаты. Когда напивался, говорил это даже незнакомым людям. Люди реагировали по-разному. Одни искренне сочувствовали, другие фальшиво радовались. Патриоты избили. С последним ударом раздалось, как гонг: “Вали, жидовская морда!” Концептуальность разила привычным антисемитизмом.
Одна девушка попросила взять с собой. Саша сказал, что Штаты — это, прежде всего, freedom, и туда надо ехать полностью свободным от обязательств. Тем более от обязательств перед женщинами.
Девушка влекла. У нее были добрые глаза и такие же намерения. Она встретила его через пять лет в кафе. Вернее сказать, в том же кафе. Внимательно посмотрела на лицо и на одежду Саши. Узнала с тревогой и детским недоумением. Подсела за столик, смахнула нефальшивую слезу и спросила:
— Здравствуйте. А я думала, вы давно уехали. Вы, наверное, меня не узнаете? Пять лет назад вы говорили, что уедете в Америку, и не хотели брать меня с собой.
Саша вспомнил, и ему стало грустно. Оказывается, девушка уже три года как эмигрировала в Германию. На ней был модный шелковый костюм, легкие босоножки и славянская радость. На Саше — старый кардиган, щетина и маска еврейской грусти. Она удивлялась, что его задерживают в Риге, и хвалила Мюнхен. Саша пил водку и говорил про обстоятельства. Все было не так. Говорить, что уедешь в Америку — символ призрачного благополучия. Чем дольше говоришь, тем быстрее чувствуешь себя наполовину счастливым. Статус беженца приравнивался к ореолу мученика. Да воздастся тем, кто страдал!
Алекс страдал. За эти пять лет он попал в аварию, подхватил гонорею и сменил три места работы. Имя он тоже заблаговременно сменил. Но не в паспорте. Просил, чтобы все его звали Алексом. Один раз я заметил, что Македонский был Александром, но не просил делать обрезание имени. Саша ответил:
— Папа Македонского был Филиппом Вторым, маму звали Олимпиада, с детства его воспитывал Аристотель. Моего отца зовут Герц, маму — Роза, воспитывали меня в обычной советской школе. Я слишком мал для того, чтобы зваться Александром…
После встречи Алекса с девушкой прошло еще три года. Вся Рига спрашивала, почему Саша не уехал. Спрашивали даже незнакомые люди. Кого-то он избил. За любопытство и прозвучавшую в голосе иронию. Усомниться в страданиях — значит оскорбить. И Саша уехал. Оскорбленным, а значит, готовым доказать. Вещизму он не поклонялся. Багаж был в основном духовным. Книги, пара антикварных канделябров покойной бабули, три ее же кольца и брошь… Подставки для свечей отобрали на таможне, кольца с брошью — тоже без церемоний. Еще и пожурили, мол, нехорошо, товарищ, народное добро вывозить. Он попытался возмутиться, сказал, что это бабушкино. Ему ответили по-еврейски: “А бабушка что, бабушка не народ?” Саша ответил, что бабушка покойница, но дальше спорить не стал.
Из Америки Саша обещал писать. Договорились, что хотя бы полуправду. Хорошо устроившиеся эмигранты не пишут вообще. Или раз в квартал. У них на это просто нет времени. Они вкалывают. Те, кто живет в районе с африканоидами, отгружают письма мешками. Типичный пример — письмо друзьям:
“Здравствуйте, родные! Вы не представляете, как мы прекрасно устроились. У нас все fine. Нам дали собственный дом с green газоном, хорошую машину, и, главное, мы свободны…”
Дом — это лачуга, в которой было бы стыдно жить даже дяде Тому. Газон — green, но пластмассовый. Босиком лучше не ходить, порежешься. За машиной с озверевшими лицами давно гоняются утилизаторы. Про свободу они не врут. Безработные в Штатах свободны безгранично. А слово “дали” в Америке применимо только к церкви и нищим. Все остальное — за деньги.
“…Жору обещали взять на работу по специальности, то есть врачом. Я housewife, то есть домохозяйка. Здесь это модно. Сенечка ходит в очень хорошую школу, а мама получает большую пенсию”.
Жору возьмут на работу только после того, как он сдаст экзамен. Чтобы сдать экзамен, нужно выучиться на врача заново. Это лет семь. Семь лет Жора будет учиться, потом еще столько же искать место. Далее — пенсия. Хаусвайф для семьи эмигрантов непозволительная роскошь, лишний рот. Лишние рты в Штатах не в моде. Лишний рот — это как тяжелораненый на линии фронта.
Сеня ходит в школу, где сразу после входа стоит металлоискатель и дежурит коп. Справа от Сени за партой грустит мальчик, которого нельзя различить в ночи. Слева — девочка лимонного цвета с глазенками не шире английской булавки. Мама, то есть бабушка Сени, готовится к парализации и получает шестьсот баксов, на которые живет вся семья. Паралич — как финал ячейки. Ну, еще пособия.
“…Вы просто обязаны поскорее оформить документы. Здесь реальная сказка. Медлить ни в коем случае нельзя. Вы будете нам всю жизнь благодарны. Нам без вас плохо. Наш вам kiss and love”.
Вот, пожалуйста: обязаны! Океан разделяет, а все равно обязаны. Про сказки вообще бред. Сказки не бывают реальными. Вернее, бывают, но только плохие. “Медлить нельзя” — по Ильичу. Промедление смерти подобно. Кажется, у него было так… Жаль, его послушали. Нужно было чуточку подождать.
И вот она истина: им плохо! Не “без вас плохо”, а просто хреново! Оказаться в дерьме в одиночку — всегда тяжело. Выбираться не получается, значит, нужно кого-то затащить. Если компания — весело бывает даже в трясине. Обычно под “kiss and love” — сердечко — признак начала деградации и синтетического вкуса.
В конверте — фотографии. Вся семья улыбается на фоне чужого “Крайслера”. Сидит за пустым столом в дорогом ресторане. Позирует на фоне входа в дорогой кинотеатр с афишей больного стенокардией Шварценеггера. Если купят билеты в кино, семья будет неделю жить впроголодь…
Писать по-другому они не имеют права. В американском языке есть слово “looser”. Им обозначают неудачников. Кажется, его даже не нужно переводить на русский. Луза. Попасть. В бильярде это очко, в Штатах — проигрыш. В Штатах нельзя говорить, что ты “лузер”. По тебе начнут ходить. Даже не так. Через тебя начнут переступать. Переступают через лужи, небольшие препятствия и мертвецов. Если по тебе ходят — не все потеряно: тебя замечают, есть шанс озлобиться, подняться и дать сдачи.
Те, кто пишут такие письма, хорошо усвоили одно: всегда надо говорить “fine”. Врать даже в письмах друзьям. Я просил Сашу не писать мне таких писем. Я не верю в истории в стиле fine…
Первую эпистолу я выудил из ящика месяцев через пять.
Привет, Мишка! Видишь, как. В Риге называл тебя Майклом, а отсюда пишу — Мишка. Я уже ненавижу эту страну, эти целлулоидные рожи и этот гребаный повсеместный fine! Очень много театра. Не город, а самодеятельные подмостки. Здесь у всех надо спрашивать: “Как дела?” А мне по хер, как у них дела. Но спрашивать надо. Здесь это первая норма приличия, символ хорошего воспитания. Не спросишь “как дела”, они не обидятся, но затаят. И все отвечают: fine! Даже онкологические и спидоносцы. Видел двоих. Не то печень отваливается, не то мозги. По-моему, когда они подходят к гробу на похоронах, то не прощаются, а, наклонившись, спрашивают: “How are you?” И мне кажется, что покойник шепчет: “Fine”.
Нет, я никого еще не похоронил. Некого. Просто часто бываю на местном кладбище. Это самое спокойное местечко в городе. Стиль выдержан. Прямоугольные кусты, незамусоренные дорожки, арабов с латиносами нет. Здесь тоже шоу — тихое и не яркое. Но похороны лишены индивидуальности. Вот возьми наши гробы: красные, черные, белые, с рюшечками, даже с фольгой, у некоторых из-за брака не закрывается крышка, они дивно скрипят, веночки — хоть на дверь в Рождество вешай! Я понимаю, что убожество. Но глаз не замыливает. Увидишь — и хочется жить, отдавая зачастую фальшивые почести ушедшему… Здесь — сплошное лакированное дерево. Дерево хоронят в дереве. О надгробьях не говорю. Могильный инкубатор. Гранит и фамилии. На пять квадратных метров — по шесть одинаковых фамилий. Как выглядел покойник — знают только близкие, фотки не в моде… У наших плакальщиц голоса, не уступающие Зыкиной. Здесь плачут тихо, не навзрыд. Здесь плачут в жилетку. И не только евреи… Не подумай, что я собрался умирать. Просто, благодаря таким экскурсиям, отвлекаюсь от суеты.
Очень рад, что не поленился выучить язык в Риге. Помогает в плане работы. Постоянной пока нет, но, я думаю, все образумится.
Если Гоша снова будет ностальгировать по шпротам и бальзаму — не высылай. Здесь все это есть, проверено раввинатом, и цены вполне приемлемы. Он просто неприлично экономит.
Как дела с твоим отъездом? Вы уже были на собеседовании? Обязательно напиши.
Высылаю тебе фото. Оно мне нравится больше других. Парня, что рядом со мной, не знаю. В этом районе, бывает, постреливают. Так что, возможно, это его последняя фотография. Если да, то царствие ему небесное… Обнимаю. Алекс.
На фотографии Саша стоял в обнимку с улыбающимся негром. Позади просили ремонта трущобы. Сашка не сломался. Наоборот. Он вернулся там к жизни. В нем снова проснулось чувство черно-оптимистичного юмора. Восемь лет, что он говорил об отъезде, не прошли даром…
Мне пришел вызов из американского посольства. Вернее, не мне, а родителям, сестре и бабушке. Радости было — как на Новый год. Открыли шампанское, целовались. Нужно было ехать в Москву на собеседование.
Первым отправился я. Три дня пил и шлялся по клубам. Московские родственники сказали, что если Америка и погибнет, то благодаря таким, как я. На четвертый день к пяти утра был у дверей посольства. Родители подъехали в девять, сразу с поезда. Сказали, что с такой физиономией лучше проходить собеседования у врача-нарколога. Еще сказали, что я уменьшаю шансы. На что — я уточнять не стал.
Морской пехотинец за стеклом сказал: “Пачпорт”. На мозаике из герба США стоял огромный негр в черном костюме. Где кончается кожа и начинается костюм — указывали манжеты и воротник рубашки. Стоял — как последнее предупреждение: “Смотрите, нас там таких много, может, передумаете?”
Мы прошли в большую комнату, уставленную рядами кресел. Зал ожидания перед отправкой в другую жизнь. Очередь двигалась медленно и трагично. Как в Мавзолей. Только здесь можно было сидеть… Я быстро заснул. Над залой повисли ноты моего храпа. Мама резко толкнула в бок и сделала замечание. Рядом сидела пожилая еврейская чета. Мама сказала, что, когда я заснул, наш сосед на выдохе произнес:
— Счастливый человек. Это же надо иметь такие канатные нервы…
Собеседование вели двое. Чересчур любезничали. Задавали провокационные вопросы:
— Чем вам не нравится в Советском Союзе?..
— Вы были в Арзамасе-16?..
— Почему вы выбрали для эмиграции именно Америку?..
— Вы голодаете?..
— Испытывали ли вы притеснения со стороны режима?..
— Вам есть что носить?..
Я почувствовал себя обнаженным. Когда мы отвечали, они довольно улыбались и переглядывались. Для них все ответы были комплиментами системе, которая их воспитала. Ежедневно эти двое выслушивали здравицы во славу США. Их не смущало, что от неудачников. Они, как и система, болели манией величия.
Бабушку спросили:
— У вас же есть в Риге сын. Кем он работает?
Бабушка обрадовалась, что ее заметили, и похоронила наши надежды. С энтузиазмом и гордостью выпалила:
— Да! Конечно, есть! Он занимает большой пост. Он старший регистр пароходства!
Вместо “беженцев” мы получили “эмигрантов”. Но это выяснилось к вечеру. Янки знали, что, имея сына на такой должности, можно жить даже в Северной Корее или Анголе. И никуда не надо бежать. Нужно было сказать, что мы были в Арзамасе-16. И обязательно добавить, что проездом через Челябинск-3 или другой секретный городок.
Вечером я получал листок с вердиктом. Рядом стоял пожилой еврей, утром возмущавшийся моим спокойствием.
— Что дали? — поинтересовался он. Как будто речь шла о сроке или индульгенции.
— “Эмигрантов”.
— А нам — “беженцев”.
— Желаю успешно добежать.
— У них везде камеры. Вам дали “эмигрантов”, потому что вы спали.
— Нет, потому что мы армяне.
— Перестаньте. Вы еще хуже евреев.
— В смысле?
— Такие же. Но только хуже.
— Спасибо.
— Не за что… Ладно, не обижайтесь. Поверьте мне. Здесь тоже можно чудно устроиться. Другие времена. Вы молоды. Желаю вам успеха!
— Хорошей вам пенсии через вэлфер… И на меня не сердитесь. Пока все колена отыщем, может, и родственниками окажемся.
Мой собеседник по-доброму улыбнулся.
По его логике, Америка собирала со всего мира все, что хуже. И это “хуже” быстро приспосабливалось к тому, что лучше. Скорее, он был прав. У него за плечами жизнь, у меня — какие-то жалкие обрывки…
В поезде я напился. Взялся за письмо Сашке. Стол дрожал, рука подпрыгивала, мысли предательски вибрировали. За окном неотремонтированными памятниками стояли избы с черными трубами. Собаки без хвостов, ошейников и породы лаяли на вагоны. У мутной лужи играл с консервной банкой забавный мальчуган. Я подумал, что пройдет десять лет, а эта картинка не изменится. Хотя почему десять? Такой она, судя по описаниям классиков, была и в начале века.
На листок пролилась “Кока-Кола” вперемешку с пьяными слезами. Я заснул. Теперь мой храп никому на нервы не действовал…
В Риге все спрашивали: “Ну как?..” Я отвечал, что, может, уеду, но нужно думать. Звучало нагло и лицемерно. В то время в Америке нуждался я. Причем очень сильно. О том, что Америка не нуждалась во мне, говорил статус эмигранта и безработного. Но я все равно говорил: “Может, уеду”.
Дома я написал Сашке.
Привет, Алекс! “Беженцев” мы не получили. На собеседовании бабушка впала в детство и начала хвастаться успехами своего сына, то есть моего дяди Миши. Штатники его пост оценили.
Папа сказал, что на все воля Божья, и он не зря видел во сне Колизей. Он трактует сны по-своему. Колизей разрушен. Наверное, должна была присниться Эйфелева башня. На следующий день он сказал, что даже рад. А сейчас вообще говорит, что это была идиотская затея, и жить нужно там, где родился. Он крепкий оптимист. Каждый день проезжает мимо зоны, в которой провел восемь лет. Иногда даже проходит. И проезжает, и проходит спокойно. Он ее рассматривает как закономерный этап своей жизни. Я бы объезжал стороной и обходил за десять километров.
Вика маленькая и в статусах понимает меньше, чем в куклах. Но до нее дошло, что Диснейленд накрылся. Она так и сказала: “Накрылся”. Бабушка плачет и говорит, что они сволочи. Плачет она всегда. Так что “сволочи” это всего лишь старческий импровиз. Папа в эти моменты на нее долго смотрит и что-то в себе давит. Расстроена только мама. Да и то, по-моему, из-за того, что не смогла воссоединиться с подругами.
Я немного пью и тоже где-то радуюсь, что не уехал. У вас там не разопьешься. Видел Игоря Бугрова. Он с ухмылкой спросил про тебя: “Ну, как там этот вечный странник? Сколько метелок об асфальт стер?” Я ответил, что ты встречаешься с дочкой богатого человека (“миллионер” звучит выспренно и лживо), и у вас скоро бракосочетание. Он ушел так стремительно, что я не успел сказать ему “до свидания”.
На дне рождения у Дианы все тебя вспоминали так, будто ты умер. Говорили только хорошее и много. Я напился и эти безобразия пресек. Проснулся почему-то рядом с Дианой. Никогда не думал, что она способна обратить на меня такое пристальное внимание. А Диана сказала, что видит во мне тонкую организацию души. Я взял и опорожнил при ней бокал водки. На нее это не подействовало. Сказала: “Глупенький”, — и снова притянула к себе.
У Семенова родилась многокилограммовая короткая дочка. В Ирину. Назвали — Бернарда. Думали, судя по всему, не головой. Бернарда Семенова — звучит как Евдокия Стивенсон. Но здесь детей собачьими именами называть стало модно. “Бернарда” подошло бы мастино неаполитано или сучке бордосского дога.
Ну, вот такие дела. Обнимаю. Мишка.
Интерес к моему отъезду постепенно начал сходить на “нет”. Некоторые выражали его достаточно своеобразно. Спрашивали:
— Ты еще здесь? — как будто я обхамил весь город и должен непременно уехать, предварительно извинившись.
На вечеринках ко мне относились как к полутени. Могли даже не предложить выпить. Чего добро переводить?.. Серьезные девушки не отказывались со мной спать, но отказывались встречаться. Говорили:
— Все равно уедешь…
Несерьезные готовы были встречаться, но отказывали в близости. Говорили:
— Вот поженимся, уедем в Штаты, а там…
А там бы они быстро перешли на другую сторону улицы. Даже на красный сигнал светофора. Лимонов сосал у негров в душе, эти бы сделали минет черному натурально.
Я проворачивал какие-то аферы. Что-то с антиквариатом, что-то с анодированным золотом. Мне замечали, что в Штатах это не пройдет. Я соглашался. Там нужен размах. Например, комод восемнадцатого века, набитый кокаином. Или сундук времен Ивана Грозного с автоматами Калашникова. Там нужен размах… Но сроки там тоже поразмашистее. То, что здесь условно, там пожизненно. Или наоборот. Здесь ты, родившись, счастлив пожизненно, там — в большинстве случаев условно. Другая шкала ценностей. Достоевский — комиксы. Васса Железнова — Бэтмен. Здесь Цельсий, там Фаренгейт. Там мили, здесь километры. Знакомый купил приличный “Шевроле”. Через два дня рванул в Юрмалу. У него отобрали права. Начали тормозить, когда на спидометре было девяносто. Он возмущался, тыкал в знак “сто”, орал, что у него было девяносто. А менты и не возражали: на спидометре “Шевроле” были мили, девяносто миль — это сто сорок километров в час.
Русский человек не только любит быструю езду. Он ее не замечает, не замечает, что символ красоты требует к себе пристального внимания. Знакомый говорил:
— Вот я олух, а! Но ты представь, как они там в Штатах ездят.
— Я слышал, что больше в пробках стоят.
— Так зачем тогда на спидометре столько миль?
— Придает уверенности…
Сашка прислал еще одно письмо.
Мишка, привет! Не расстраивайся по поводу статуса. Я тебе объясню, что это такое. Вам просто нужно отыскать спонсора. То есть человека или организацию, которая готова первое время оплачивать здесь ваше пребывание. Языковые курсы, пособие, страховку, ну и так далее. Я, допустим, как ты понимаешь, на такой шаг идти просто не имею права. По законодательству. Меня самого нужно спонсировать. То есть лучше ищите организацию. Какой-нибудь благотворительный фонд или фирму. Армян здесь больше, чем в Москве, так что, думаю, не проблема. Правда, они загадочны и своеобразны. Подкатывают на новых “мерсах” к офису, где выдают пособия. Машину оставляют за углом. Снимают с себя “голдович”, дорогие часы, в глаза напускают грусти. Получают шестьсот баксов, снова навешивают цацки, забирают из-за угла “мерс” и едут кутить в ресторан.
Я попытаюсь чем-нибудь помочь. Нашел постоянное место. Работаю грузчиком в мебельном. Экономлю на тренажерном зале. Хозяин говорит, что, если я себя проявлю, может идти речь о карьерном росте. Хотя я не знаю, как может проявить себя грузчик, и до чего может грузчик вырасти в плане карьеры. Наверное, главное — что-нибудь не уронить. Но если несу кресло, то делаю это с достоинством. Не нагибаюсь. Если банкетку — делаю вид, что жонглирую. Но шкафы гнетут.
На кладбище больше не появляюсь. Подвалил смотритель, начал интересоваться, что я так часто околачиваюсь у чужих могил. Я сказал, что все люди — братья и даже родственники. Но понял, что лучше экскурсии прекратить. Еще заподозрят в некрофилии. Такая вот свобода… В синагоге был забавный случай. Какой-то мудак сказал: “Сюда сейчас ходит много русских. Из-за помощи. А вы, случайно, не из них?” Я ответил, что к следующей нашей встрече пересажу член на лоб, чтобы не вызывало сомнений.
Постепенно привыкаю. Когда ты пишешь, что немного пьешь, я завидую. Знаем мы твое “немного”. Прекращай! Здесь — максимум пиво.
Семенова поздравь. Но злой ты, Мишка, жуть! Детей-то хоть не трогал бы.
Ну, по поводу спонсоров ты понял. Жму лапу. Обнимаю. Алекс.
Конечно же, спонсора можно найти. С приходом времен неандертальского капитализма этим успешно занялись девушки в возрасте от четырнадцати до тридцати пяти лет. Но их спонсировали физические лица. Мне нужна организация. У девушек были влагалища, у меня — немного мозгов. Что в наше время ценнее — я так и не понял.
Армянские организации помогать не спешили. В ответах писали, что стыдно не знать родной язык. Писали почему-то на английском. Ну не объяснять же им было, что во мне кровей больше, чем в моей нации вредности. Я знал только армянский мат. И коротко отвечал им по-армянски в английской транскрипции.
Для того чтобы найти физическое лицо, готовое за меня поручиться, нужно было стать либо программистом, либо педерастом. И то, и другое для меня было невыполнимо. Роботы безжизненны, гомосеки отвратительны. Я хотел написать Азнавуру, Джигарханяну или Шер. Но потом вспомнил, что у меня нет ни голоса, ни слуха, а Джигарханян живет в Москве.
Вместо них я написал Сашке.
Привет, Алекс! Я в безуспешном поиске спонсора. Армянские организации требуют знания языка. Хотя я не представляю, зачем в Америке армянский? Наверное, чтобы сносно лаяться с представителями диаспоры. Но я не унываю. Я никогда не унываю, когда у меня есть деньги. Пока есть.
Здесь полным ходом идет переоценка ценностей. Аборигены проснулись. Затевают революцию. Говорят, что будет песенной. Я это представляю так. Их хоровое пение на русского человека действует, как дудка факира на кобру. Говорят, факир своим дудением может змею усыпить. Варианта два. В один прекрасный день все латыши с утра начинают петь одним большим хором. Поют даже мертвецы и неродившиеся младенцы. Мы засыпаем, они нас грузят в вагоны, и мы просыпаемся в России. Для них желательно, чтобы конечным пунктом была Сибирь. Око за око. Они этого не скрывают. Вариант второй. Но для него нужно много свободной земли или мощные крематории. Тогда они поют до тех пор, пока мы все не передохнем. Но есть выход. Мы затягиваем: “Вставай, страна огромная…” И встаем. Хотя вряд ли. Большинство русских говорят, что латыши правы. В основном те, кому коммуняки насрали в душу. Я колеблющийся. Нам нельзя срать в душу, лучше на грудь. Душа тонкая, грудь колесом — дерьмо стечет.
Недавно видел латышскую газетенку. Большая статья и две фотографии. На одной — Сталин, на другой — портрет графа Дракулы. Автор доказывает, что Сталин был прямым потомком трансильванского вампира. У обоих были усы и неширокие глаза, оба любили вино — это его постулаты. Я тебе клянусь, не бред! В смысле, статья такая вышла. Так что Брем Стоккер даже не подозревал, о ком пишет… Мотани в Голливуд, расскажи о латвийской версии. Можешь подкинуть мою: Ленин был потомком Калигулы — тот тоже был лысый, жестокий и с небольшими глазами. Если выяснить, что Ильич трахал лошадей, то они на сто процентов родственники.
Три дня назад получил прикладом Калашникова по хребту. В Америке это невозможно. Там если и врежут, то М-16, но у М-16 приклад пластмассовый… И это в мирное время! И не на “губе”, не в ментовском воронке, а в ресторане. Ворвались омоновцы. Всех, кто за столами, мордой в салаты. Я курил у стены, наблюдал за танцующими. Отстраненно спросил: что, собственно, происходит?.. Пихнули моськой в бра… Половина отряда — латыши. Продолжают дело “стрелков”. Только в квартиры не врываются.
Видел Стасика. Он теперь сутенер. Предлагал обслуживание со скидкой. Я увидел его работниц и сказал, что лучше скинусь с Вантового моста. А что, подходит: “сутенер Стасик”. Да и женщин он всегда ненавидел. Такие вот дела. Обнимаю. Мишка.
Я начал встречаться с девушкой. Ее звали Санта. Мама, увидев ее первый раз, сказала, что такой красавицы не встречала даже среди топ-моделей. Для моей мамы — поступок. Иногда поступком бывает и фраза… После третьей встречи она в Санте разочаровалась. Сказала, что девушка тщательно скрывает душевный недуг. Я не послушал. Мама оказалась права, но это совсем другая история. Целая можно сказать, драма.
Мне позвонил Игорь Ройтман:
— Старик… Набрал твой номер, а потом вспомнил, что ты уезжаешь…
— На то, чтобы выпить или походить по шлюхам, времени немного осталось. И брось эти еврейские штучки.
— Да не-е. Выпить-то выпьем, девки тоже не убегут. Я хотел тебе кое-что предложить по работе.
— Тогда времени — просто состав и три прицепных вагона. Работать надо!..
Мы начали трудиться. Занимались спиртом. Покупали в России цистернами, продавали в Латвии бочками, ментам бесплатно отгружали канистрами. Все было классически нелегально. Но бочки уходили загадочно стремительно. В процентном отношении прибыль далеко зашкаливала за спиртовые градусы. Продукт немного разбавляли. Если бы Игорь был русским, а не евреем, может, ограничились бы только продажей. Игорь то же самое думал про меня. Если бы я не был армянином… Ну какая, впрочем, разница?.. В бизнесе нет национальностей. Игорь делил бизнесменов на подвиды: сволочи, подонки, конченые подонки и банкиры. Времена фарцовки мы вспоминали с ностальгией. Тогда работали “аляска” к “аляске”. Враг был один — ОБХСС. В бизнесе врагов — полчища. Тем более в левом. Конкуренты, братва, менты, посредники, возмущенные массы и женщины.
Мой приятель занимался контрабандой. Купал в роскоши жену и детей. Она от радости наставила ему рога. Была машина, шубы, бриллианты. Не было запасного члена. Запасной член помогает женщине за тридцать в самоутверждении… Он подал на развод. Эта сука пошла в ментовку и сдала все его махинации. Три месяца он отсидел под следствием. Откупился всем нажитым. Потерял десять килограммов и веру в женскую верность. Пришлось начинать все сначала. Сказал, что все наладилось, но в одном вопросе тормозят дети, так бы непременно нанял киллера. Детей он не видел. Говорил, что дрянь может воспитать только себе подобных. Я в этом был с ним солидарен.
Сашка продолжал писать.
Привет, Мишка! Я начинаю понимать, что такое американский образ жизни. Они — коллективные индивидуалисты. Вроде все вместе, и в то же время каждый по отдельности. Такое впечатление, что мужья с женами тоже живут отдельно. Каждый в своей капсуле. Поэтому у них в домах столько спален. Все делают и живут строго по расписанию. Помнишь, нам родители говорили: “Вот в Америке правильно. Исполнилось восемнадцать лет, и начинай свою жизнь. Под зад коленом, и вали”. Ерунда. Если было бы можно, они бы детей оставляли в роддоме. Для них есть функция — родить. И есть обязанность воспитать. Не выполнишь обязанность — посадят. И они воспитывают роботов. Поэтому дети живут с ними до восемнадцати. Дауны и олигофрены — несколько дольше.
Еще я понял, что здесь нельзя высовываться. Выпрыгивать можно, а высовываться нельзя. Если ты выпрыгнул успешно — можешь долететь до вершины, и тебя зауважают. Если грохнешься — сделают вид, что не обратили внимания. Ты ведь попытался. Попытка — это уже шаг. Могут подать руку (что здесь небывалая редкость). А вот если начнешь высовываться — могут не понять. У них нет половинчатого образа. Полутон — только в кофе с молоком. Все четко и не расплывчато.
Их максимализм — в очертаниях и высоте небоскребов; минимализм — в убожестве души. Все неодушевленное у них огромных размеров. Взять те же улыбки. Но если бы они умели рожать лялек величиной с Кинг-Конга, мир бы давно был заселен гигантами. И главное для них — антураж.
Со мной работает Стив. Он здесь родился. Я его спросил:
“Ну, ты сходил вчера в кино с Джун? Как фильм?”
Знаешь, что он ответил?
“Алекс, они поставили новый потрясный экран, усовершенствовали Dolby Surround. Просто класс! Был такой драйв, что я сожрал целое ведро поп-корна!” — о кино ни слова.
Конечно, они не все такие. Но большинство. Гоша развелся с Наташей. Американско-еврейская трагедия. Она действительно нашла богатого штатника и не устояла перед соблазном. Мне Гошу жалко. Ты бы его просто не узнал. Он съежился, стал молчаливым, им овладели комплексы. Он ее до сих пор любит и проклинает отъезд. Рога, которые она ставила ему в Риге, он списывает на ошибки молодости…
Хозяин мною доволен. Говорит, что обязательно поможет в дальнейшем. Он итальянец. Крикливый, шебутной, но не обделенный духовностью. С ним можно поговорить о литературе. Он много расспрашивает о Союзе. Узнал, что я болею хоккеем, подарил два билета, сказал: это бонус за хорошую работу. Не знаю, с кем пойти. С Гошей — бессмысленно. Ему даже хоккей теперь не в радость. Знаю, что увидеть NHL это твоя мечта. Жаль, тебя нет рядом. У меня бы не было сомнений по поводу того, кому отдать этот билет.
О впечатлениях расскажу. Жму лапу. Обнимаю. Алекс.
Я начал свыкаться с мыслью, что никуда не уеду. В конце концов, это зависело не от меня. От Бога, от мифического спонсора, от звезд. А потом у меня уже были деньги для того, чтобы проспонсировать отъезд самому. В очередной раз подивился рижской микроскопичности. Встретил старого знакомого. Раньше видел его чуть ли не каждую неделю. Потом мы стали ходить параллельными улицами. При встрече обнялись.
— Ты уже вернулся, Майкл?
— Так я и не уезжал.
— Да ладно! А мне сказали, что ты в Лос-Анджелесе, женился на красивой армянке, весь в бизнесе.
— Это история про Ван Дамма. Тебя обманули.
— А когда собираешься?
— Никогда.
Правда иногда односложна. Длинный правдивый ответ может быть только в кабинете следователя. В повседневной жизни истина не любит, когда ее растягивают. Она, в отличие от лжи, пунктуальна. Правда — свершившийся факт, ложь на факты опирается выборочно. Заниматься спиртом стало опасно. Стреляли с двух сторон. С одной — очередями стрекотала “братва”, могли пальнуть из базуки. С другой — одиночными постреливали менты. В середине были спиртовики. Да и не только… Я знал одного хорошего кондитера. Царствие ему небесное. В его животе нашли пуль больше, чем было изюминок в кексах, которые выпекала его контора.

Заказные убийства регистрировались чаще, чем автоугоны. В моду вошли тротиловые фейерверки. Одного бизнесмена пытались убить четыре раза. В него стреляли, его взрывали, пытались отравить и резали. Но он проявлял чудеса выдержки и жадности. За это ему дали кличку Робожлоб, по аналогии с Робокопом. В реанимации его встречали как постоянного клиента. Удивительно, что не спрашивали, как в ресторане: “Ну, что будем сегодня делать? Сердечко, печень, желудочек?..” Ливер укладывали на место, зашивали. Живот напоминал лоскут для тренировки швей. Носилки провожали добрыми улыбками и аплодисментами. Медбратья устраивали тотализатор: выживет — не выживет… Пятое покушение стало роковым. После взрыва тело напоминало мозаику Puzzle. Решили не собирать и кремировали. О похоронах написали так, как не писали о погребениях генсеков. Некрологи были размером со средний рекламный блок. Город накрывали адреналиновые дожди. Мне это нравилось. Я написал Сашке.
Привет, Алекс! Похоже, я никуда не поеду. Иногда мне грустно. В детстве я мечтал попасть в Диснейленд, но катался на чешских каруселях в Луна-парке. В отрочестве хотел увидеть Голливуд, но попал на пятачок Рижской киностудии. В юности думал посмотреть на матчи NHL, но до сих пор хожу на “Динамо” (Ригу) и играю на первенство Латвии. А что я еще забыл в Америке, Сашка? Я хотел там жить, а теперь мне придется вживаться. Я не умею вживаться. Я же не кардиостимулятор.
Родители уже точно знают, что затея со Штатами — в прошлом. Но надеются на мой отъезд. Вот говорят: надо верить. Я считаю, что все же надо уметь предугадывать. Хотя бы стараться. Я верил, что мы получим “беженцев”. Финал известен: лажа. Получение статуса — лотерея…
Там была красивая пара: Тимур и Лана. Полукровки. Он — наполовину азербайджанец, наполовину русский. У нее — отец армянин, мать украинка. Интеллигентные, славные ребята. Бежали из Баку после погромов. В Москве ютятся по знакомым. Им тоже дали “эмигрантов”. Для них это трагедия. Я видел, как Лана плакала и говорила, что они никому не нужны. А он ее успокаивал. Хотя сам еле сдерживался. Этот статус был им НЕОБХОДИМ.
А мне? Я пытался убежать от самого себя. От своего разгильдяйства, пьянства, блядства. Семья ладно. Но все равно мы не заслуживали этого статуса. У нас — дом, работа, друзья. А у них — ничего. У них знакомые, которые их терпят, и случайные заработки. Богаты только любовью. Хотя это, наверное, самое большое богатство. В общем, не знаю. Но все, что ни делается…
В Риге бурлит криминальная жизнь. Другой за ней просто не видно. Я не знаю, как было в тридцатых на улицах Чикаго, но, думаю, поспокойнее. Термин “враждующие группировки” стал чем-то вроде словосочетания “давние соперники по чемпионату”. Но у них игра строго на пожизненное выбывание. Правда, в самую высшую лигу — в Поднебесную.
Жених-бандит не идет в сравнение с принцем Уэльским. Галка Веремеева отжила с таким отморозком полгода. Один раз сказала: “Вить… Ну ты бы хоть мне цветы принес или в ресторан сводил”. Он впилил ей джеб левой. Удостоверился, что синяк расцвел, подтащил к зеркалу, ткнул ее лицом и говорит: “Вот твои цветы, сука!” Потом взял за волосы, уволок на кухню, пихнул головой в раковину: “А вот твой ресторан, мразь!..”
Как-то его не было дома, кто-то позвонил и спросил Витю. Галка сказала, мол, нет дома. Просили передать, что он козел. Она ему передала. Он побледнел, убежал и вернулся с номероопределителем… Зря потратил деньги. На них можно было заказать лишний венок. Через два дня ему прострелили тыкву в баре. Говорят, на похоронах Галка рыдала громче всех. Наверное, от счастья.
Тема номер два. Сталин, оккупация, ГУЛАГи, выселение. Об этом говорят везде. Недавно зашел в платный туалет. На стене — граффити: “Руские! Ежайте дамой! Акупанты!”
Меня пригласили в гости латыши. На день рождения. Знаешь, какими были тосты? Политическими. Свобода, б-дь, независимость, вечный гнет. Я думал, наконец кто-нибудь честно скажет:
“Дорогой Андрис! Поздравляю тебя. Будь любим, здоров, востребован, счастлив и богат. Пусть тебя окружают покой и благополучие. Но ты сам понимаешь, что это возможно только после того, как уйдут русские. Кстати, а что они делают за этим столом?..”
Никто не сказал. Но все так думали.
Раньше я с ними дружил. Теперь здороваюсь. Недавно встретил Нормунда Калейса. Он туда же. Вот от кого не ожидал. Я говорю:
“Ваша независимость — ваш же и п-здец! Россия трубу перекроет, будете на самокатах ездить и на телегах, как ваши батраки-предки”.
Знаешь, что он ответил:
“Херня. Нам Эмираты танкерами нефть бесплатно начнут поставлять”.
Я спросил: не за серый ли горох и кильку?..
А теперь держись. Калейс сказал, что за стойкость и ИДЕЮ.
Ты видел идейных латышей? И где шейхи, а где спридитисы, мальчики-с-пальчики? Потом Калейс сказал, что они всю Европу беконом завалят. Он, бедняга, не знает, что всех свиней давно, на хер, поубивали. Они уверовали, что мир следит только за событиями в Прибалтике, и судьба этих карликовых народов кого-то заботит. Латышским детям запрещают играть с русскими. Запрещают говорить на языке оккупантов. Полагаю, что скоро латышские дети начнут повально деградировать. Не все. Но многие. Ты же видел, сколько они копили все это. Теперь выплескивают. Телевидение с утра до вечера показывает дискуссии на тему советского гнета. В перерывах — хоровое пение и танцы дра-ла-ла. Понаехало их сучливых землячков из Штатов, Канады и Австралии. Все агенты влияния, провокаторы. Там работали почтальонами и сапожниками, здесь стали видными политиками. Помнишь Миларозу? Ну, этого педераста, что в советское время из тюрем за мужеложество не вылазил? Он теперь активист Народного фронта. С трибуны не слезает. Говорит так воодушевленно, что у меня подозрения. Вполне возможно, что будет заваруха.
Москва реагирует на все это вяло. Рука ослабла. Сдрочилась. Я удивляюсь, что мои письма доходят. А знаешь, почему? Им просто лень их читать. Они всё уже предугадали! Такие дела. Обнимаю и верю, что у тебя все будет отлично. Вернее, предугадываю!
Я продолжал встречаться с Сантой. Мне было приятно, что она красивая. Мы шли по городу и заглядывали в витрины. Ловили свое отражение. Мы подходили друг другу. Наверное, я ее любил. И в то же время мне было ее жаль. Узкий мирок, боязнь окружающего, ненормальная любовь к бездомным кошкам и фирме ARMANI. В постели она вела себя неплохо. Но были те, кто вел себя лучше.
Со спирта мы с Игорем переключились на оптовую торговлю. То есть на фарцовку в особо крупных размерах. Покупали контейнерами шмотки в Италии, продавали их коробками с пандуса убогого склада. Налоги укрывали. Сейчас это называется заумным словом — “оптимизация”. По утрам я смотрел в зеркало и четко выговаривал слово “ничтожество”. Оно не отскакивало. То ли улетало в параллельный мир, то ли прилипало к отражению.

Из-за спирта и шмоток я не поехал на экзамены во ВГИК. Послал туда рассказ и был уверен, что мне не ответят. Сделал заведомо неудачную попытку. Рассказ был идиотским. Японского камикадзе Тахиро мучают сомнения. Он сидит в каюте и ведет с собой философские беседы. По ободу иллюминатора крутится чертовски сложный вопрос: “Стоит ли уничтожать себе подобных?..” Наверное, все же это был не японский камикадзе. Его прикрепляют к торпеде, а он все думает. Такой вот задумчивый самурай… Торпеда стартует из отсека, а Тахиро не может выплыть из омута своих мыслей. Судя его внутреннему монологу, торпеда шла со скоростью бумажного кораблика. Слишком долго он размышлял. И что вы думаете? Болванка-то была управляемой. Тахиро взял и развернулся, изничтожив своим поведением истину о том, что камикадзе были такими же безотказными товарищами, как зажигалки ZIPPO. И крейсер свой он тоже уничтожил. Его семью забили нунчаками, исколов палочками для риса… Ну, про семью я приврал. По рассказу его прокляли.
Честное слово, я писал всю эту хрень трезвым. Более того, я даже третий раз в жизни не покурил гашиш. Из ВГИКа пришло приглашение. Я задумался. Учиться на дневном факультете и таскать вечером мешки с крупами — не для меня. Значит, придется либо сидеть на шее родителей, либо найти богатую невесту… Лучше таскать мешки с крупами. Но я же говорил, что это не для меня. ВГИК отскочил в один ящик с Диснейлендом, Голливудом и NHL. Нечерноземная полоса России стонала без итальянского шмотья. Мы начали отсылать тряпки местного пошива вперемешку с итальянскими. Один раз пришла рецензия: “Убедительно просим заменить три джинсовых костюма “варенка”, артикул “ЛОХ”, ввиду брака”. Я спросил Игоря: кто обозначил в артикуле “ЛОХ”? Он сначала помолчал, а потом сказал, что хоть в чем-то нужно быть честным…
Сашка исправно писал.
Привет, Мишка! Был на “Нью-Йорк Рейнджерс” — “Филадельфия Флайерс”. Что сказать? Я Паоло (хозяину) ничего не сказал. Я ему руку тряс так, что он потом еще минут пять вибрировал. Такое впечатление, что у ребят в коньках реактивные двигатели. Темп бешеный, играют по наитию. Глаза у всех с двух сторон — затылком видят, кому отдать надо.
Теперь снова об американском коллективизме. Полная арена — 16 000 зрителей. Думаю, с последнего ряда плохо различимы даже цвета маек. Болеют шумно, но культурно. Но они меня снова разочаровали. Начало второго периода. Зал пуст наполовину. К пятой минуте, вроде как, все подтянулись. С огромными ведрами поп-корна и литровыми стаканами “колы”. На подлокотнике каждого кресла — держатель, шириной с автомобильный руль. Именно для этих ведер с поп-корном. По-моему, здесь это вторая по популярности вещь после доллара. То есть хоккей половине по херу, главное — тусовка. Случайно познакомился здесь с классным мужиком. Его зовут Майкл Фриш. Бывший рижанни, живет здесь уже 20 лет. Он писал для американских газет репорты именно про NHL. Юморист, не дурак поддать. Скоро он будет в Риге. Я на всякий случай дал твой телефон. Думаю, вам интересно будет пообщаться.
Был в гостях у приятеля. Познакомился с девушкой Гражиной. Она из Паневежиса. Польско-литовский ребенок. Тянет меня на Прибалтику. Нас объединила тоска по Родине и любовь к утреннему сексу. Работает медсестрой. У нас что-то вроде гражданского брака. Хотя мы оба еще не граждане США. Я ей про тебя рассказывал и показал фото. Если “классная подруга” это аргумент для отъезда, не тяни резину. У Гражины просто обворожительная подруга. Паоло говорит, что через две недели он сделает для меня сюрприз. Я спросил: в смысле, уволит? Он рассмеялся, похлопал меня по плечу и, как в плохом американском фильме, произнес: “Все будет нормально, парень!” Потом я вспомнил, что у меня через две недели день рождения. Скорее всего, мне повысят зарплату. Тоже неплохо.
Гоша совсем плох. Нажрался и ссал с балкона на головы прохожим. Его оштрафовали, и соседи теперь с ним не здороваются. Он сказал, что так они лишают его возможности лишний раз попрактиковаться в английском. Ну, вот такие дела, Майкл. Обнимаю. Сашка.
Майкл Фриш оказался отличным мужиком и законченным алкоголиком, его могло спасти только удаление желудка или лоботомия. Он действительно знал всех звезд NHL. И не просто знал, а со многими дружил.
Я тогда был в завязке. Пил не больше трех дней в неделю. С прилетом Майкла перешел на семидневный график. С ним было интересно. Пару раз мы устраивали дебоши в ресторанах, но спасал его паспорт. Фриш тут же вытаскивал корочку с золотистым орланом, взбирался на стол и кричал:
— Стреляйте, суки! Я гражданин США! Через полтора часа здесь будет рота Джи Ай!
Обычно он кричал это безоружным официантам и даже гардеробщикам. Хорошо, мы не нарвались на ОМОН. При виде гражданина США патронов они жалеть бы не стали. Я ему сказал, что самолет из Штатов летит двенадцать часов — Джи Ай не успеют. Майкл упомянул про базы в Европе.
Будучи относительно трезвым, он уговаривал меня валить. Говорил:
— Ну не будет, не будет здесь пожизненно продолжаться эта лафа с гешефтами. Опять в итоге все отберут…
Райской жизни не обещал, но брался помочь с работой. Меня поражало, что он вообще не ест. Родители пригласили на шашлык, и я взял с Майкла слово, что он покушает. По дороге заехали в магазин. Он купил две бутылки виски 0,7. Потом выбрал для мамы самый красивый букет… Майкл не сдержал слово. За три часа он выпил бутылку “Johnny Walker”, выкурил полторы пачки сигарет и съел один зеленый перец…
Через семь лет Майкл снова появился в Риге. Помолодевший, жизнерадостный. Мы присели в кафе. Я спросил: не пьет ли? Он уверенно ответил, что завязал на всю оставшуюся жизнь. Через минут десять подозрительно оглянулся по сторонам и спросил:
— Как думаешь, тезка, прямо здесь замастырить или лучше в подъезд какой-нибудь зайти?..
Сколько дней выпало из жизни в первый приезд Майкла — не помню. Один раз во время запоя я решил черкать крестики в календарике. Протрезвев, взглянул на календарик. Пьяным я играл в крестики-нолики.
Майкл улетел. Работа продолжалась. Деньги ложились в карманы легко. Так же, как это делала в постели Санта. Я продолжал иметь с ней отношения. Понял, что такое слепая ревность. Как-то мы шли по городу. Я поздоровался с женой приятеля. Санта тут же набросилась на меня: “Ты ее трахал? Ты ее трахал, сволочь?” Потом я встретил еще несколько знакомых девушек. Вечер был загублен. В ресторане она выплеснула на меня горячий кофе. В машине устроила скандал. Дернула за руку, и я еле удержал автомобиль на скользкой трассе. Уже тогда мне нужно было понять, что я не умею строить отношения с женщинами. Тем более — с душевнобольными. Я был создан для скоротечных романов. Спринт — самая красивая дистанция в отношениях мужчины и женщины. На этом отрезке выкладываешься, отдаешь себя полностью, чувства не успевают завянуть. Стайерский забег накладывает сиюминутные обязательства. Бежать марафонскую дистанцию в паре — невозможно. Мучаешь себя и партнера.

Привет, Алекс! Начинаю приходить в себя после отъезда Майкла. Я видел много евреев-полукровок. У одних было 50% украинской крови, у других — столько же русской. У Гришки вообще жена из Мозамбика, и у них есть “угольные” дети. Но я не видел, чтобы у еврея кровь была наполовину смешана с виски. Общение с хоккеистами наложило на Фриша тяжелый отпечаток. Но он веселый и, как мне показалось, очень хороший человек. Правда, если он не бросит алкоголь, скоро ты попадешь на кладбище не в качестве экскурсанта, а в роли скорбящего друга. Я отходил пивом дня четыре. Ну да ладно. Передавай ему привет и скажи, что я, таки, выжил.

Продолжу тему полукровок. У отца есть приятель — Игорь Глухарев. Мама — аидишен, папа — русский. Игорю уже в районе шестидесяти. Когда он узнал, что мы получили статус, бегал и отговаривал:
“Да вы с ума посходили? Какая Америка? Жить нужно здесь. Скоро уйдут коммуняки. Все наладится…”
И что ты думаешь? Втихаря получил “беженца” и свалил. Перед отъездом орал:
“Не понимаю, что вы здесь сидите? Уйдут коммуняки, придут фашисты. Жить нужно в Штатах. Здесь будет полный б-здец!..”
Прикатил в Нью-Йорк вместе с мамашей. Там, естественно, его только и ждали. Мамаша вообще не поняла, куда прилетела. Спрашивала: “Игорек, Игорек… Мы уже на родине? Мы во Владивостоке?..” Она с Альцгеймером у него дружит. Еще и двух пуделей с собой прихватили. Те быстренько лыжи на небо навострили. То ли с тоски по зассанному подъезду, то ли с голодухи. Но нам писал о райских кущах…
Его чисто случайно встретил (мир тесен) папика друг. Тот двадцать лет в Штатах и прекрасно себя чувствует. Говорит, мол, видел Глухаря, и тот чуть ли не чистильщиком обуви в Гарлеме работает. Если такое, конечно, возможно.
Приходит недавно письмо. Я вскрыл. Там фотка. Читать не стал, а увидел снимок и обомлел. Говорю:
“Пап, по-моему, дядя Игорь женился. Но почему-то у него фата на башке, и невесты не видно?.. Может, он того?”
Папик говорит:
“Вот ты балбес… Это он обрезание сделал. Снимок — после ритуала”.
А я-то и смотрю: глаза грустные. Это он для того, чтобы в синагогу на довольствие стать, обрезался. Видно, как тебя, чуть ли не предъявить попросили.
Насчет хоккея завидую. Еще несколько годиков, и дворец, по-моему, рухнет. Сарай сараем, лед мягкий. Зато на концерт вот сходил. Какая-то бывшая валютная проститутка несколько лет назад вышла замуж за престарелого шведа.Решила порадовать Ригу рок-концертом. По всему городу афиши расклеили: “Монстры тяжелого рока “Black Tower” (Швеция)”. Народу во Дворец спорта набилось под завязку. Я, естественно, пошел, хотя ни о каких монстрах из “Черной башни” не слышал. Ну, думаю, может, восходящие?.. Оказались полными ублюдками. Барабанщик в финале запустил в зал палочками. Ты видел, чтобы палочки летели обратно в барабанщика? А я вот видел. И причем одна угодила прямо ему в башку… А потом на сцену полетело все. Даже обувь. Народ их у служебного входа часа два ждал. Не за автографами, конечно… Потом приехали менты и сопроводили прямо в аэропорт.
А сейчас новые афиши уже висят. Самый известный колдун России, магистр черной магии, ну и так далее. Приписали бы еще: внебрачный сын Люцифера и двоюродный племяш Мерлина. И тоже во Дворце. Билеты уже проданы. Скоро они на льду черные мессы начнут проводить…
Латыши все готовятся к революции. Глотки тренируют. Многие русские продают все и уезжают в Россию. Кто-то устраивается неплохо, кто-то жалеет. Я следую принципу: “Будь, что будет”. Это издержки моей непрактичности и любопытства. Наверное, если начнут выселять насильно, я буду идти к вагону и кричать: “Нет, ну вы, б-дь, даете!..”
Рад, что ты нашел вторую половину. Хочется верить, что это несерьезно. Гошин поступок не удивил. Ссать на головы людям с балкона — одно из проявлений внутреннего протеста у алкоголиков. Я тоже так делал. Вспомнил! У меня в жизни вообще случай улетный имел место. Мне лет пятнадцать было. И гостил я в Баку у бабушки. Дом комитетский, спецпроект — шестнадцать этажей. Она жила на четырнадцатом. Я переборщил с вином “Чинар”. Пришел невменяемым. И тут мне так плохо стало… Ну, думаю, дай на воздух свежий выйду. Над головой — сажа небес, перед глазами — огни большого города. Вот от огней-то меня и повело. Я резко наклонился и блеванул. А тремя этажами ниже мужик, облокотившись о перила, курил. Впоследствии оказалось — майор КГБ. В общем, лысину его помню и огонек сигареты. Я честно бабушке все рассказал. Этот через три минуты уже в дверь трезвонил. А я сидел в туалете и тревожно молчал. Бабушка сказала, что это, наверное, с крыши. Обошлось.
Такие дела, Алекс. Ты пиши. Не пропадай. Обнимаю. Мишка.
Больше писем от Сашки я не получал. Ему отписывал, но безответно. Думал, обустроился, жизнь наладил. А через год встретил знакомого. Тот в Штатах по делам был. Спросил про Алекса. Лучше бы не любопытствовал…

— А Сашку месяцев восемь как в разборке застрелили. Он с казанскими свелся. Ну, по приезду. А там у них что-то с другой бригадой не заладилось. Он из дома выходил, и три пули в живот…
— А как же работа грузчиком в мебельном?
— Наив ты, Мишка…

Я после этого пил. Говорят, долго, жестоко и безудержно. А потом я посвятил Сашке стихи. Короткие и простые. Они стерлись. Наивными были…


 

КОРАБЛИК

Разорванный алый металл, паутина лобовика, беж сидений в кровавых подтеках… Увезли под пресс… Она отбегала год, ее хозяйка — коротких девятнадцать лет. Андрей пресекал все разговоры о судьбе, называл себя убийцей и бедоносцем. Его не интересовало ни наличие алкоголя в организме после вскрытия, ни нарушение скоростного режима при малом опыте вождения. Подаренные ключи он называл бомбой, убившей дочь. Огромное дерево, которое приняло удар, Андрей спилил. Оказалось, что древо почитали как памятник. Не то под ним искал рифму какой-то пиит, не то на одном из сучьев повесился любовный страдалец дней, ушедших в Лету.
Андрея оштрафовали. Вырисовывался принцип домино. Убитая машина, погибшая Ирочка, спиленное дерево. На этом месте до сих пор стоит небольшой крест. Аварий там меньше не стало. Может, место проклятое, а может, вдавленная в пол точка акселератора и есть одно из нависших над миром проклятий…
После похорон Андрея долго не слышал. Вопрос: “Как дела, старина?” — прозвучал бы вульгарно. Спросить: “Ну как ты, Андрюш?” — всковырнуть рану, дать понять человеку, что оставшиеся годы ему можно только соболезновать. Он позвонил через месяца два. Сообщил, что умер Витя Сомов. Спросил: пойду ли на похороны? С Витей мы одно время дружили. Хотя… Скорее все же — были приятелями. Снимали загородные бани не для помывки, летали на отдых. Таких, как Витька, любят женщины, остерегаются конкуренты, боготворят дети и не жалеет жизнь.
Андрей походил на трубочиста: весь в черном, и только блестящие пуговицы с прирученным “Versace” львом. Еще кепка наподобие той, что носил де Голль. Нервно мял перчатки, ковыряя носком ботинка булыжник.
— Тём, ну Витьку-то за что? Такой парень был, а… Не парень, а кладезь душевная. И так погиб, так погиб…
— Мне сказали, что во сне умер. Говорят, алкоголь…
— В таком возрасте любая смерть — это гибель. А ты не употребляешь?
— Может, ты и прав… Это я по поводу гибели… А я не употребляю. Нет. А вот он меня иногда употребляет.
Батюшка некартинно усердствовал. Во время одного из поклонов чуть было не свалился, но поддержали скорбящие. Их самих поддерживать впору, а они вот святому лицу помогли. Но у него ведь жизнь нелегкая, вся на ритуальных контрастах. Сегодня похороны, завтра венчание, потом дитя какое покрестить надо.
Моросящий дождик пригласил к выходу с погоста. Андрей вспомнил Иришку. Скорее, не вспомнил. Ведь есть те, о ком мы помним ежедневно. Иногда память дает осечку, и пауза делает воспоминания еще больнее.
Мы попрощались, договорились созвониться через пару недель…
Андрей позвонил несколько раньше. Голос напоминал левитановский, слово “здравствуй” прозвучало безжизненно.
— Ты Ингриду Станиславовну помнишь?
— Какую? — спрашиваю.
— Она пение у нас преподавала.
— А-а-а! Конечно, конечно, помню! Худая, в голубом кримплене. Она еще надо мной подтрунивала, что длинные волосы это еще не умение играть на гитаре, так как это делают хиппари. Она так и говорила: “Хиппари”. Помню, конечно. Славная она жен…
— Тёма, она умерла.
— О, господи… Царствие ей небесное. Но пожила вроде учительница. Возраст. А потом, эта худоба, печальный взгляд еще в те годы…
— При чем тут возраст и худоба? Умер человек, несущий в мир свет.
Андрей предложил сходить на похороны. Я долго молчал, разогревая батарейку мобильного. Безотказность вновь одерживала сокрушительную победу над здравым смыслом. Нет, я прекрасно относился к нашей бывшей учительнице пения, но видел ее последний раз настолько давно, что смог бы узнать только по фотографии. Теперь уже опознать… Попытки сопротивляться с моей стороны все же были. Но Андрей сказал, что полученные знания сродни материнскому молоку. Хотел спросить, а что если ребенок был искусственником, но промолчал. Да и петь, кстати, меня так и не научили.
Андрей как будто и не переодевался. Та же куртка с блестящими пуговицами, деголлевская кепка, шесть пурпурных роз. Наше поколение оказалось сознательнее. Школяров проститься с Ингридой Станиславовной пришло немного. Учительский состав присутствовал. Лица были вымученными, как на последнем уроке. Нас c Андрюшей узнали, долго говорили, что мы подросли и хорошо выглядим. А ведь учили не врать. Андрей, похожий на трубочиста, у меня физиономия, годящаяся только для рекламы средств от морщин, с пометкой “before”. Скорбящая девочка лет двенадцати, похожая на юную Монику Левински, торжественно исполнила на скрипке что-то приторно-грустное. Смычок оставила на свежем куличике могилы. Я подумал, что крест из двух смычков смотрелся бы более законченно. Речи были сплошь из стихов и изречений великих. Какой-то субтильный человек в очках долго цитировал Бунина. Андрей уже в который раз тяжело вздохнул.
— Вот и нет Ингриды Станиславовны. А ведь я был тайно в нее влюблен…
— Как в мать?
— Ну почему же?.. Нам ведь нравятся женщины, возрастом нас превосходящие.
— Но это… Превосходство, оно тоже хорошо до определенной степени. Хотя понимаю. Мне вот иногда с директрисой хотелось…
Чуть поодаль стояла директор школы, Анна Григорьевна. Мы действительно сильно меняемся с годами. Особенно в плане сексуальных предпочтений. Теперь стало боязно оттого, что я мог возжелать эту женщину в эротических фантазиях. Очки на кончике носа, опускающаяся на правую ладонь указка, ажурные чулки и носок шпильки, поднимающий мою брючину… Эту сцену я не раз представлял в старших классах. Она ругает меня, бьет указкой по пальцам, а потом — моя сладкая месть на парте за все низкие оценки и замечания на полях дневника. Отогнав крамольные для церемонии прощания мысли, я взял Андрея под руку, и мы удалились с кладбища. В машину он сел с очередным вздохом. Сказал что-то о скоротечности и бессмысленности жизни…
Проходя по Лиела Кална, вспомнил Сильвию. У Сильвии была роскошная грудь, дефицитный по тем временам парфюм “Фиджи” и диван, который при каждом движении стонал громче владелицы. После штормовых совокуплений я любил садиться у окна, выходящего на старинный парк, и подолгу не отрывать взгляд от шпиля кирхи. Сильвия тихо говорила: “Спасибо”. Она была воспитанной девушкой. А может, это “спасибо” говорила ее удовлетворенная плоть, и я слышал голос ее плоти.
В подъезде так же пахло сыростью и дешевым табаком. Мрачные узоры из выщерблин на ступенях, облупившаяся краска перил… С минуту постояв у двери, нажал на белую в черном обрамлении пуговку звонка. Почему кнопки звонков почти всегда черно-белые? Наверное, дань торжественности момента. Грубый трезвон с гулом разнесся по этажам. Знал, что посылаю сигнал в пустоту.
Соседняя дверь медленно приоткрылась. Свисающий со стены таз, санки времен моего детства. На пороге — женщина, лучшие годы которой остались на потускневших черно-белых фото.
— Здравствуйте. А… Сильвия уехала.
— И… И давно? Простите. Я не поздоровался.
Мне хотелось, чтобы она сказала: час назад.
— Уже восемь лет.
— Восемь лет. Надо же… Переехала в другой район?
— Скорее, в другую жизнь. Знаете… А я вас помню. Вы приходили один, а как-то под Новый год гостили у Сильвии с шумной компанией. Всю ночь играла музыка, а утром было слышно, как вы отрядили кого-то в магазин за спасительными для таких пробуждений эликсирами. Всю ночь не могла заснуть, но в стену стучать не стала. Ведь молодость, наверное, нужно не только ценить, но и уметь понять, в каком бы ты возрасте ни находился, — на этих словах моя собеседница улыбнулась. Говорила она нараспев.
— Вы сказали про другую жизнь. Сказали, что Сильвия переехала в другую жизнь.
Ожидание ответа повисло на нитях страха.
— А разве определение “другая жизнь” всегда звучит зловеще? Нет, вы подумали не о том. У Сильвии все хорошо, все сложилось. Она уехала в Германию. Первые три года наезжала, а сейчас иногда звонит. Я могу передать ей привет.
Она живет в счастливом браке с Ральфом или Йоганом, уверенно водит “Фольксваген”, мило здоровается с соседями-стукачами, болеет за “Боруссию”, а после совокуплений произносит: “Данке”.
— Да… Если можно. Передайте ей привет. Привет от Артема… От Артема из другой жизни.
Попрощавшись, я медленно побрел по ступеням. Аллея парка казалась нескончаемой. Присев на скамейку, поднял взгляд на пронзающий дымку осени шпиль. Мне хотелось повернуться, чтобы увидеть окно Сильвии. Оно было за спиной, всего в легком повороте головы…
Неделя, проведенная в Голландии, немного взбодрила. Жителя мегаполиса эта неделя вполне могла усыпить. Но я соскучился по улыбчивым лицам и гортанному говору фламандцев, а еще мне нужно было привести себя в порядок. Находясь в хаосе, невозможно вычерчивать прямые. А здесь отдохновение и уютно душе. В аэропорту было тихо. Даже объявления звучали приглушенно.
У сувенирного киоска милая кореяночка, ростом с пони, выбирала значки. Открытки больше не в ходу. Их убили слова “пиксель” и “фотошоп”. Кореяночка была до чертиков дотошной. Продавец терпеливо проводил экскурсию по каждому выбранному кругляшу. С улыбкой рассчитавшись, девушка бережно уложила пакетик в карман жакетки. Значит, позвенит на детекторе… Купил пять одинаковых брелоков, пару значков с растаманскими символами. Коллеги будут довольны.
Телефон зазвонил с последней каплей горячего шоколада. Высветился номер Андрея. Неужели опять?.. Здесь все живы, все пьют кофе, едят булочки и улыбаются.
— Тёма, привет. Ты где?
— В аэропорту. В Амстердаме.
— Тёма, в общем, даже говорить не хочу. Тёма, мир оскудевает, сиротеет мир! Леню Маркушанина убили, представляешь? Подложили 300 грамм тротила в машину, представляешь?
— Представляю, представляю… Щедрые ребята. Но я бы удивился, если бы они ему газовый баллончик для зажигалок подложили.
— Да ладно… Погиб человек, которого ты прекрасно знал. Не до шуток, не до кощунства. Послезавтра похороны, нужно сходить.
Я с трудом представил, что можно хоронить после фейерверка из трехсот грамм тротила. Там всю работу не только за гробовщиков, но и за тружеников крематория выполнили. Разве что золото расплавиться не успело и барсетку волной отбросило. Нужно сходить! Так говорят, когда в город приезжает известная театральная труппа. А сходить на труп, вернее, на то, что осталось от Лени?..
— Андрейка, а не перебор с походами в мир скорби и гранита?
— Это не перебор, Тёма. Это дань уважения к памяти человека. Ты же с ним имел дела одно время. Да и помогал он многим.
Леня, действительно, помог многим. Обанкротиться, получить инвалидность. В этих направлениях покойный Леонид был самаритянином. Из волны неопределившихся. То ли приблатненный бизнесмен, то ли прибизнесмененный браток. В одном кармане — пистолет; в другом — калькулятор. При бандитах называл дельцов не иначе как барыги и лохи. При бизнесменах отзывался о братве как об отморозках и соскребышах с простыни. Супруга до замужества была шестовичкой. Смазывала жиром никелированную трубу в какой-то котельной, перестроенной под стриптиз-бар. Ребенка, насколько я помнил, сотворить они не успели. То есть армия сирот не окрепчала.
Сказал Андрею, что пойду с ним, но в последний раз. Стало как-то обидно. На дни рождения меня давно никто не приглашал, а вот на кладбища чуть ли не абонемент можно выписывать.
Общаться в полете было не с кем. Полупустой салон, фильм с идиотом Беном Стиллером, два араба, играющих в нарды. Заказывая выпить, поинтересовался у стюардессы, часто ли в Амстердаме взрывают автомобили с водителями? Оказалась с юмором. Сказала, что ее сын в этом плане специалист и не вылазит из компьютерных стрелялок. Ее звали Анетт. Почему я не родился в Голландии, в квартале ходьбы от дома Анетт?..
Глянцевые шеренги дорогих иномарок ранним утром можно увидеть у элитных школ, ближе к полуночи — у дорогих казино, а днем — у кладбищенских ворот. Некоторым из них не суждено уйти под пресс, как это стало с микроскопической “япошкой” несчастной Иришки. Говорят, после взрыва Лёнин “BMW” уменьшился до размеров коллекционного автомобильчика.
У входа в храм ждали действа представители всех гангстерских коллективов нашего города. Подошел Юра Синдром, по-братски обнял.
— Помянем?
Юра вытащил из кармана никелированную флягу. Походный сосуд украшал барельеф полуголой девицы.
— Не-а. Рановато еще. На поминках и помянем.
На поминки ехать я не собирался. После экскурсов за кладбищенские ограды аппетит фестивалей не устраивает.
— Вот так, брат… — с этим пожизненно философским изречением Юра удалился.
Андрей подошел чуть позже. Для траурной церемонии он выглядел слишком свежо. Чисто выбрит, на щеках румянец Главное — войти в ритм. А праздничный ритм или похоронный — дело второе. Форма была та же — куртка с блестящими пуговицами. Роз на этот раз было десять, колер чуточку потемнее. Со всех сторон доносились обрывки заупокойных фраз: “настоящий пацан ушел…”; “это чичи-выродки, наверное…”; “ногу в ста метрах нашли…”; “старушку с первого этажа волной в сервант впечатало…” Бедная бабка… Небось войну пережила, а на нее вот снова взрывные волны накатывают.
Церквушка, в которой отпевали Леню, вместить всех желающих не могла, и я специально пристроился в хвост очереди, чтобы остаться на улице. Андрей пытался завести меня внутрь. Я сослался на головокружение и закурил. В храмах нет кондиционеров. Внутри душно, запах парафина перемешивается с флюидами перегара и елея. Из-за дверей раздались всхлипы и чересчур зычный голос батюшки. Отпевания братвы перед отправкой в межгалактические пространства проводят по особому тарифу. За вложенные деньги приходится делать вид, что выкладываешь душу.
Речи над могилой что-то напомнили. Выключите картинку, оставьте звук и окунетесь в годы, когда по телеку крутили сплошную героику.
— Леонид был настоящим человеком. Это ощущалось во всем. Добрый и немного жесткий взгляд, уверенная походка. Леня мог созидать, строить. Он построил дом, создал семью, начал растить сына. И так много он не успел.
Говорил бизнесмен Мальгин, начинавший карьеру в комсомолии. Они такими речугами провожали передовиков, простившихся с жизнью в результате несчастного случая на рабочем месте. А про сына я не знал. Значит, полку сирот прибыло, а ребенку до совершеннолетия будут рассказывать историю о несчастном отце, который пошел в лес по грибы и случайно задел противотанковую мину времен Великой Отечественной.
— Погиб человек… Наш человек. Он не мог лгать, не мог бросить в беде ближнего, не мог предать. Но предали его. И мы должны отомстить и предателю, и тем, чьими руками было сделано это. Спи спокойно, Леня. Мы помним тебя, Леня, и мы отомстим.
Это уже из военной тематики. Бойцы жаждут мести, дабы не потерять лицо и квалификацию. Хотя вполне возможно, что говорил и сам заказчик. Надмогильная патетика не лучшее алиби, но бдительность усыпляет. Звук без картинки… Иллюзия окопного кинематографа.
Все испортил какой-то выскочка из недавно откинувшихся:
— Леня, ты был не просто пацаном! Ты был своим пацаном, нашим пацаном. Ты знал понятия и ты жил по ним. И пусть понятия будут с тобой всегда. И здесь, Ленчик, и там… — пьяная голова выступавшего кивнула на облака.
Под славящие покойного тосты был заказан дорогой ресторан. Андрей порывался съездить. Я предложил опрокинуть рюмку-другую в кафе. Заведение с клиническим названием “Promille” пустовало. Андрей попросил, чтобы водку принесли в графине. Поинтересовался: не суррогатная ли? Официант, сообразивший, на чьих похоронах мы были, резонно заметил, что таких, как мы, обманывать грех. Оно и верно. Нас уже и так жизнь обманула.
Мы помянули Леньку.
— Андрюш, без обид. Тебе зачем этот похоронный марафон нужен?
— Тёмка, сам понять не могу… Сам чувствую, что меня клинит.
— Слушай, а может, съездил бы с Наташей отдохнуть? В Италию, например. Просто отдых. По музеям пройтись, на экскурсии поездить. Отвлечет, Андрюш.
— Я уже думал, а потом представил, как меня в этой Италии совесть будет выедать. Мы идем по Милану, а Иришки рядом нет. Вместо трех билетов в музей мы покупаем два. Гид, что-то объясняет, а я его не слышу. Проходя мимо витрины, вижу платье, в котором Иришка смотрелась бы принцессой. На фоне красивых пейзажей — либо одна Наташка, либо мы вдвоем. Мимо проезжает точно такая же машина, как была у нее, и мне хочется рвануть на могилу дочери. Вокруг люди, которые приехали отдохнуть. Тёма, приехали отдохнуть, а не забыться. После забытья, сам знаешь, что… и память острее, и воспоминания больнее ранят. Я все прокрутил, Тёма! Может, время… Оно лекарь, но сколько эта терапия будет длиться?
— Если ходить по похоронам, то бесконечно. Андрюха, я свои семьи не смог спланировать, а чужие так и подавно не стараюсь. Но вы ведь с Наташей молоды еще. Ты понимаешь, о чем я?
— Понимаю. Мы были у врача. Иришка была нашим единственным ребенком.
Я извинился. Для Наташи еще один удар. Интересно, что чувствует женщина, когда врач ставит такой диагноз? Такая женщина, как Наташа. Не стервозная лярва из поколения меркантильных самок, а именно женщина. Что она в этот момент чувствует? Страшный экзамен нельзя пересдать или отложить. Женщина, осознающая, что не может дать жизнь другому человеку. У Наташи еще сложнее. Она дала жизнь, а эту жизнь забрали. И у Ириши, и у нее.
— У меня знакомый. Его жене семь лет говорили, что они на кроватки и шелковые балдахинчики в магазинах могут не заглядываться. Английские эскулапы помогли.
— Не тот случай, Тёма. Наташка, она… Она как скорлупа. Пустая она, Тёма.
— Андрюша, на сегодня жонглирование рюмками оставляем. Тебя юзом несет.
— Да никуда меня не несет. Я же вижу… Она гибель Иришки пережила. Просто взяла и пережила. А я пережить не могу… Наташка, она ведь эмоциональная, темпераментная. А тут… Тихие слезы в платочек. Помнишь, как она убивалась, когда Риана умерла? Ты еще не все видел. В истерике билась, ночью неотложку пришлось вызывать. А похоронили Рианку на даче. Так Наташа каждый день подолгу у ее могилы сидела, что-то говорила тихо. Над собакой исстрадалась вся, душа Наташкина изнанкой выворачивалась! А уход Иришки пережила. Как будто переступила через горе. А ведь большего горя в жизни у нее, наверное, не было.
Машину оставили на стоянке. Таксист сально уговаривал на посещение какого-то элитного борделя. Раньше они возили в багажниках водку, сейчас приборные панели таксометров напоминают визитницу без обложки. Массажный салон “Elegija”, эскорт услуги от “Miss L”. Переход с торговли “жидким хлебом” на “мясную” розницу.
Завернули в “Колонну”. Грустный латыш на синтезаторе пытался реинкарнировать Джо Дассена. Выщипанные брови делали неуклюжую волну. Мимика сериальных героев отражалась в огромном зеркале. За барной стойкой лениво потягивали коктейль шлюхи из юниорок. Водка уже не обжигала. Андрей пустился в лабиринты ностальгии. Вспомнил название заведения в советские времена. Хвалил вышибалу Рихарда, который завсегда помогал избежать очереди. Сказал, что шлюхи были добрее. Я, в принципе, злых и не видел. А может, просто не попадались.
Из “Колонны” мы переместились в “Monte Cristo”. На часах около двух ночи. Танцпол отражал медленно движущиеся силуэты. Консумация. Слово, напоминающее медицинский термин. Самой младшей лет 17. Те, кому за тридцатник, к этому времени либо устают, либо их разбирают. Консумация… Менструация души. Иногда они говорят правду, зачастую врут. Главное — зацепить. Зацепив душу, шансы зацепить бумажник намного выше. Андрей снял пиджак, нетвердо вышел на середину зала. Несколько часов назад в его зрачках отражались пляшущие огоньки заупокойных свечей. Сейчас пляшет он. В зрачках отражаются блики цветомузыки.
— У вас грустный взгляд. Извините, не представилась… Анжелика.
Вряд ли ее звали Анжелика. Имя — как первый шаг к успешной работе. В миру она, скорее, Ольга или Светлана. В их работе представляться нужно первой. Называя имя, проявляешь инициативу.
— В этом городе у большинства людей взгляды либо грустны, либо сосредоточенны. Это осень. Осень на улицах, осень в душах… Артем. Меня зовут Артем.
— Мне кажется, с вами должно быть интересно.
— Где?
На мгновение она растерялась. Подвела реакция.
— В разговоре.
— А мне кажется, что интересно бывает только в спорах.
— Согласна. В споре можно победить, а можно проиграть. Но и в разговоре можно обрести что-то новое. Допустим, знания. Я бы даже сказала, опыт. Вот вы, судя по возрасту, человек опытный…
— Что, так плохо выгляжу? — спрашиваю.
— Ну что вы? Я бы дала вам лет сорок, может, даже тридцать восемь.
Мне захотелось ее немного разочаровать. Я ушел в минус шесть.
— А мне всего тридцать четыре.
— Ой, простите… Значит, день не выдался, и вы просто устали.
— И вправду устал… Днем — похороны, ночью — танцы. Вот мой друг, который недавно скорбел у гроба покойного, лихо подпитывается энергией в компании ваших коллег. А подпитайте меня энергией, Анжелика!
Па Андрея напоминали ритуальные пляски. Он вскидывал руки над головой, резко падал на колени, водил ладонями по разноцветным квадратам настила.
— Энергией?.. А давайте сначала вы! Я бы с удовольствием попробовала коктейль “Лагуна блаженства”.
Бармен все понял по моему взгляду. Виновато улыбнувшись, он произнес:
— Пятьдесят восемь лат.
Мне показалось, что девушка смутилась. Может, даже покраснела. В ночных клубах трудно разглядеть налет пунца — дым, цветомузыка.
— Анжелика, а сколько раз за вечер, простите, за ночь вы можете нырнуть трубочкой в эту самую “Лагуну блаженства”?
— Ну… Раза три.
— Вы так быстро сопьетесь, Анжелика. Сухая кожа, запах изо рта, ранний гастрит… Но дело даже не в этом. Если я три раза окуну вас в блаженство лагуны, финальный протокол посиделок зашкалит за триста долларов. По логике вещей, после таких коктейлей я должен распахнуть перед вами дверцу как минимум “Лексуса”. Вы долго будете отнекиваться и, вполне возможно, что так и не сядете в машину, заявив, что консумация это не проституция. Но у меня больше нет “Лексуса”, хотя деньги на коктейли имеются.
— Ладно… Один коктейль и хороший секс без “Лексуса”…
На следующий день Андрей звонил с извинениями. Сказал, что во всем виновата водка. Бедная, несчастная, чаще Господа поминаемая всуе водка! Трезвенники от рождения, бросившие после кодировок и вшиваний, несчастные жены и дети алкоголиков — все они винят водку. Во всех бедах и неудачах. И устрой они показательный процесс над сорокоградусной прозрачностью, водка получила бы не два и даже не десять пожизненных сроков. Но потом бы спохватились от скуки и очередного скачка наркомании.
Не знаю, продолжал ли свой похоронный марафон Андрей после ухода в мир иной Леонида. Во время редких встреч не заводил разговоров об обитателях печальной сени. Подумалось, что отпустило. Вечно скорбеть простительно только старушкам-плакальщицам, а этот жанр похоронного фольклора уже не в моде…
Июньским вечером мы с друзьями сидели в одном из юрмальских шантанов. Перед глазами мелькали загорелые ляжки пляжниц, обтянутые джинсовыми шортиками. Из-под прозрачных топиков хищно целились упругие груди, острия язычков слизывали крем-брюле. Мимо по третьему разу продефилировала девушка с утомленным лемуром на перекачанном плечике. Еще немного, и прохладная балтийская ночь заискрится в хороводе одноразовых приключений.
Телефон озорной игрушкой завибрировал по столешнице, задел бокал, и через мгновение мелкие осколки неправильной мозаикой усыпали серый асфальт. Кто-то пошутил, что на счастье. Андрей был пьян. Говорил о любовнице, которая годится ему в дочки и не годится для жизни. Нелестно отзывался о Наташе. Я выборочно слушал, изредка поддакивая.
— …А теперь собственно то, из-за чего я и позвонил, старина. Тёма, я снова хочу пригласить тебя на похороны. До этого я предлагал тебе на них сходить, а сейчас приглашаю. И ты не откажешь мне, Тёмка! Потому что… Потому что это будут мои похороны. Обнимаю, и не грусти.
Не отводя телефона от уха, я поймал себя на мысли, что жду коротких гудков. Я забыл, что в мобильных телефонах нет коротких гудков. Я забыл номер Андрея, хотя прекрасно знал его наизусть. Клавиши пищали с каким-то отвратительным надрывом: “Абонент выключен или находится…”
На выезде из Юрмалы с дьявольским ревом обогнали три рокера. Стрелка спидометра била в такт барабанщику “Rising Force”. “Абонент выключен или находится вне…” У ворот дома стояли машины Игоря и Полины, близких друзей семьи. Над тихой улочкой лилось поскуливание Стиви…
Рев мощных мотоциклов… Для кладбища — звук не столь привычный, как марш Шопена. Мрачные ряды чопперов разбавляли яркие цвета байков. Чуть поодаль парковались авто. Желающих пособолезновать было в достатке. Несколько парней, в косухах с эмблемами клуба, прикладывались к бутылке виски. Подошел к Наташе.
— Видишь как, Тёма. Сначала машина, потом мотоцикл… Осталось мне на велосипеде разбиться…
— Ну, перестань, перестань… Ты еще молодая, еще можно…
— Тёма, а ты сам как думаешь? — перебила она. — Он сам или все же случайность?
— Наташ, ты же знаешь результаты экспертизы. В таком состоянии за руль машины садиться грех, а тут два колеса. Боковой ветер, равновесие удержать трудно.
— Тёма, но он был очень опытным. Он уже в 14 лет ездил хорошо. Это его отец даже говаривал.
— Не знаю, Наташка, не знаю. Все равно не вернешь. Специально, не специально…
Рассказывали, что поминки, кроме хороших слов и такой же закуски, запомнились мордобоем. Чьей-то головой помяли бензобак нового “Харлея”. Кто-то полицию вызвал. Стражи учли печальную составляющую мероприятия и наказывать никого не стали. Наташа перебрала и рано уехала домой, все обещали ей помогать и помнить.
Через два дня принесли заказное письмо. Уже много лет я не получал настоящих писем. Писем от людей… В конверте с маркой и почерком, а не печатным текстом. Мне регулярно отписывают страховые компании, служба госдоходов, медицинские центры, обеспокоенные длиной моего члена, и даже Латвийское отделение фонда Юнеско, или аферисты, работающие под его вывеской. На столе лежало письмо от Андрея. Кажется, такие послания называют “письмами из могилы”. Хорошо, Андрея похоронили без мобильного телефона…
Хотелось бросить пухлую депешу в камин. Пламя огня жестоко, но в нем есть благородная красота. Но уважение к памяти друга я сжечь не посмел. Внутри был конверт поменьше, стодолларовая купюра и тетрадный листок в линейку. Всего несколько предложений:
“Тёмка, прости, что уже после ухода доставляю тебе беспокойство. В день годовщины передай конверт Наташе. Ну, а стошкой помяни меня в каком-нибудь барчике, когда тебе заблагорассудится. У тебя все будет хорошо”.
Это “хорошо” с того света показалось мне одновременно и забавным, и пугающим. Напиться я вполне мог на свои, но, следуя воле друга, решил заглянуть в “Promille”. Официант оказался с хорошей памятью. Наверное, мы были первыми и последними, кто заказывал водку именно в графине.
Наполнив рюмку, вспомнил Норвегию. Недалеко от границы с Швецией в этой суровой и красивой стране есть высоченный утес, с которого открывается вид на море. Из водяной толщи в небо вздымаются рострумы затонувших кораблей. На краю утеса стоит полузаброшенный трактир. Деревянные сваи, ветхая крыша, грубые скамейки и столы из бревен. За столами восседали потомки викингов и, наполняя стаканы, молча кивали в сторону темнеющих вод. Я долго смотрел на эту картину. Живое полотно скорби. Они поминали своих товарищей, нашедших погибель в коварных фьордах. Хлопки волн, печальные взгляды и тревожное завывание ветра…
Официант долго не хотел брать стодолларовую купюру. Убедили придуманный мною заманчивый курс, обещание заходить чаще и бутылка водки, купленная в дорогу. В парке было пустынно. Я обернулся и посмотрел на окна Сильвии. На черном фоне замерли кружева пустоты…
Через время Наташа обрела друга. Доброжелательницам было о чем посудачить. Еще и года не прошло, а она уже… После гламурных вечеринок с рабоче-крестьянским привкусом они тащат в постель молодых кобелей и почтенных дельцов, в карманах которых лафетки “Виагры” потеснили упаковки с гондонами. Их будет не в чем упрекнуть после смерти мужа. Над гробами супругов не витает нимб святости или печать греховности. Из деревянных ящиков, как из кадки с цветами, торчат невидимые рога. Истину, что “вдову нужно утешать в постели, пока не остыл труп мужа”, они усвоили.
До годовщины оставалось два месяца, когда я узнал, что Наташа в положении. Память воскресила разговор с Андреем. Уверения, что жена бесплодна, резкое определение: “пустая, как скорлупа”. Начали выстраиваться кирпичики догадок. Все нормальные врачи отсюда давно уехали. Тем, что остались, нельзя доверить жизнь захворавшей шиншиллы. Ошибка врача? Или Андрей солгал? Потеряв Иришку, узнал, что больше не может стать отцом, и заложил руль под колеса фуры? Даже если в письме объяснения в любви, они все равно из могилы. Отдавать это послание женщине, которая готовится родить и родиться заново?..
Были мгновения, когда мне вновь хотелось избавиться от конверта. Несколько раз приходили фантасмагорические кошмары, в которых неизменно являлся Андрей. Я даже пошел в храм. Купил свечи, подошел к иконе Николая Чудотворца, начал о чем-то мысленно просить и поймал себя на фальши. Я молился в неверии. Мы посмотрели друг другу в глаза и больше взглядами с Николаем не встречались… Практически каждый день в лабиринте мыслей находилось место этому письму из могилы. В итоге мои параноидальные настроения дали возможность немного заработать одному их банков. Конверт был помещен в малюсенькую ячейку депозитария.
Наташа родила мальчонку. Счастье не бывает запоздалым. Ее глаза улыбались, а стало быть, улыбалась и ее душа.
Когда Владиславу исполнилось полгодика, я решил выполнить последнюю волю друга. Наталья пригласила домой, но мне не хотелось вручать это послание в ее доме. Договорились встретиться в Межапарке. Она пошутила о тайне Полишинеля. Рябило зеркало Киш-озера, гортанно перекликались чайки, порывы ветра терзали флаг спасалки. Я молча протянул конверт. На устах Наташи появилась улыбка. Та улыбка, после которой на щеках выступают слезы, та улыбка, которая застывает в укоре. Она заплакала. Горько, тихо, без всхлипов и причитаний. Стало неловко, и я невпопад ляпнул:
— Написал, что любит?
— Ой, Тёма, Тёма… Любит, не любит… Послушай, у тебя была красивая девушка. Запамятовала, как звали. Брови вразлет, высокая брюнетка.
— Лаура?
— Нет, не Лаура. Ну да ладно. Тем более, не в имени дело…
— Оля?
— Точно, Ольга! Я помню, как, узнав, что ты у нее не один, ты убивался, Тёмка! Ты стал неуправляем! И ты повторял одну и ту же фразу: “Лучше бы я этого не знал, лучше бы я этого не знал…” Скажи, Артём… А сейчас ты бы сказал то же самое?
— Да эмоции все, Наташ, эмоции мои… Нет, конечно.
— То есть все, как в старой истине, то есть горькая правда? Лучше горькая правда, Артём? Скажи, лучше?
— Не знаю, но… В общем, да.
— Читай!
Быстро пробежал глазами первые строки. Медленно поднявшись, побрел в сторону озера. Наташа со смехом кричала, чтобы я сделал кораблик и отогнал его прочь. Она восклицала, что мы обязательно напьемся, чтобы забыть об этом хоть сегодня, что она догадывалась. Огонек зажигалки нежно коснулся края листка. Белый пепел растворился в отражении тяжелого неба.

“Милая Наташенька, когда ты будешь читать эти строки, скорее всего, я буду на Страшном суде, которого заслуживаю. Но поверь, что Иришка сама захотела этого, а я с собой поделать уже ничего не мог. Я думал, что самая страшная тай…”


 

ПЫЛЬ

Яркий свет, белые стены, и гладкие полы делают склад похожим на гигантскую операционную. Вокруг с неприятным жужжанием снуют зеленые электрокары, поддевая чёрными усами обтянутые целлофаном поддоны. В коробках: спагетти, мука, рис, баночная кукуруза. Всё сделано в штатах. И листы с жирными, чёрными надписями «Kabul» и «Not for resale», тоже отпечатаны на принтерах оклахомщины или пенсильванщины. Мы распутываем истёртые крепежные сетки, увешанные крюками и карабинами, вдыхая облака жёлтой пыли. Она сушит рот, разъедает кончики губ, оседает на ресницах, и впитывается в кожу. Проводя ладонью по густой щетине, Саша горько усмехается:
— Год в Афгане провёл. Воевал против них, а сейчас груз для них же и пакую.
Три американца и хозяин фирмы Толик, смеются сидя у старого, гримёрного столика. Откуда он здесь, думаю. С гирляндой белых ламп, освещающей потрескавшуюся полировку столешницы. С тусклым зеркалом, искажающим отражения. Раньше на нём лежали пудреницы, и пеналы с тенями и тушью. А сейчас набитая окурками пепельница, пузатая бутылка «колы», и грязные рабочие краги. Толику не нужен грим. Рыжие волосы, аккуратно зачесанные назад, густые усы похожие на ветхую швабру. Над усыпанными веснушками щеками бегают глаза щелочки. Даже в чертах лица угадывается подлец. Поулыбавшись штатникам он срывается с места, и, суча короткими ножками, принимается с воплями, носится по залу:
— Ну, что вы возитесь?! Самолёт ждет! Шевелитесь, блядь! Я уже сам трое суток не сплю!
— Вот, Анатоль, падла! Говорил, что работа нетяжелая и непыльная, — возмущается Игорь. – А мне уже дышать тяжело, и ладони в кровь. Трое суток он не спит… Я бы за такие деньги и месяц не поспал.
Мы с Сашей ровесники, Игорю на вид не больше двадцати пяти. Остальные семеро немного старше. Тяжелее всех краснолицему, толстому латышу. Большой живот натягивает желтую синтетическую куртку, делая его похожим на очищенный грейпфрут. На складе холодно, а он потеет как в июльский день.
— Латыш на грейпфрут похож, — говорю.
— На мандюка он похож, — сплёвывает на пол Сашка. – Папаша, небось, по баррикадам ползал, рвал глотку за их блядскую независимость, а теперь мы за копейки горбатимся.
— Сколько платить будут, не знаете? – спрашивает Игорь.
— Вроде как по двадцать пять латов обещали, — отвечает Саша.
— Хорошо, если бы сразу денежку выдали.
— Обещали, что сразу.
На электронном табло час ночи. Работать мы начали в пять вечера. Когда закончим, не знает никто.
— Двадцать пять латов, тоже гуд. А то я ел, последний раз только утром. Да и сюда «зайцем» добирался. Хорошо если покормят ещё.
Толик как – будто услышал желание Игоря и объявил перерыв на обед. Никогда еще не обедал в два ночи. На столе термоупаковки с холодными, жесткими котлетами и рисом. В прозрачных садках капуста и оливье. Кто-то достаёт контейнер из микроволновки, и начинает говорить отборным матом. Горячее масло прожгло днище, и вытекло на брюки. Игорь очереди к печке ждать не стал. Ест он медленно. Глаза смотрят в одну точку. И во взгляде его юном, какая-то старческая обречённость. Один из работяг, виновато оглядываясь, достаёт из-за пазухи небольшую фляжку. Я бы и сам не прочь, но с непривычки к такому ритму меня размажет от пары глотков.
— К сожалению, час на отдых выделить не могу. Поели, покурили и работать. Американцы торопят, — объявляет Толик.
От лёгкого морозца колотит. Организм борется со сном, с трудом отгоняя приятные, тёплые волны. Мы обедаем в два часа ночи, на дворе пятое апреля, а градусник показывает минус шесть. И кажется всё происходящее вокруг — вне законов логики. И огромный «Jumbo Jet» всасывающий коробки с армейским пайком, и гримерный столик, и этот вертлявый, рыжий Толик, лебезящий перед американцами. Перекур уходит в перекличку неудачников. У Игоря был компьютерный магазин, Павел руководил транспортным цехом… О себе я решил промолчать, бросив взгляд на чёрные окна своего бывшего офиса, выходящие во двор терминала. Бригадир Андрей, подпрыгивая, хлопает в ладоши, пытаясь согреться:
— Анатолька рассказал про всю эту кухню. В Ригу корабли со всем этим кукурузным хрючевом, из штатов приходят. В порту паллеты перебрасывается на фуры, которые мы разгружаем и пакуем груз. И только потом самолёт летит в Кабул. Блядь, не легче было всё это погрузить на борт в Америке, и сразу отправить в Афган? Ведь никакой географии, а!
— Географии никакой, зато бакшиш хороший, — отвечает Сашка. – Заработают все. И янки, и седой немец посредник, который на втором этаже со своей длинноногой фрау кофе пьет, и этот худосочный мудак Толик.
Сашка прав. Знали бы рейнджеры, что железная банка с кукурузой по прилёте в средневековый феодализм, обходится как ужин в неплохом ресторане, пешкодралом домой бы отправились. А с каким грузом уходит в небо со взлётки Кабула бело-оранжевая махина, можно только догадываться…
Кары ставят поддоны на большие стальные противни. По четыре на каждый квадрат. Мы расправляем сетку, и с разбега набрасываем её, как на раненного зверя. Пыль застилает глаза, и свет ламп становится не таким ярким. «Грейпфрут» получает карабином по пальцу, но прикусив губу, терпит. Остаётся туго затянуть концы веревок на углах. За этим американцы следят особенно внимательно. Стропы должны быть натянуты как тетива. Иначе короба могут сыграть, разорвав крепления, когда самолёт будет уже в воздухе. На зелёной букашке электрокара подлетает Сёма. Невысокий, полненький, с бородой эспаньолкой и золотой серьгой в ухе. Он не спит уже вторые сутки. Но Сёме весело:
— Козявки после такой пылищи забавные. Не зелёные, а чёрные как горошины перца. И твердеют быстрее.
— Сёма, я первый раз такого драчка еврея вижу, — откликается Сашка. – И варщика еврея, тоже доселе не встречал.
— А я встречал, — отвечает Сёма, элегантно погружая в ноздрю мизинец. – И евреев варщиков, и евреев разнорабочих, и даже евреев ассенизаторов.
— Это где же?
— В Израиле их до херища. Только пашут чуток поменьше, а платят им чуток побольше.
К четырём утра ноги шевелятся уже по инерции. Гармошка механических ворот съезжает вверх, открывая красивый ночной пейзаж. Холодный медальон луны на чёрном мраморе неба, и виднеющийся вдалеке лес. Из оцепенения выводит гул оторвавшегося от земли самолёта. В его чреве красивые, фигуристые стюардессы, запах духов и кофе. Уже скоро в его иллюминаторах мелькнут открыточные виды Мадрида или Парижа. А может он приземлится во Франкфурте или Стокгольме. В другой жизни, которую я когда-то знал.
— Мужики, ну навалитесь, родненькие! Последний рывок, братцы!
— Будь у меня такой братец, своими руками бы в турбину «Боинга» запихнул, — вполголоса злится Сашка, — Я посчитал. Пахать нам еще часа два. То есть, чуть больше двух евро за час такого уродования получается. А обещал этот рыжий карлик, что к пяти утра должны освободиться.
Осталось и вправду немного. Тяжеленные поддоны грузятся на роликовую ленту, а мы выталкиваем их на кузовки подаваемых к воротам тележек. Сил уже нет, и опутанные сеткой конструкции буксуют. Иногда подбегает Толик, и с криками уцепившись за веревку, принимает участие в процессе. Финал уже близок. Ещё четыре разбега и мы свободны.
— Мужики, спасибо за работу! – вскидывает почти в гитлеровском приветствии ладонь Анатоль. — За денежками потом зайдёте.
— Когда это потом? Сегодня же обещали выдать, — пытается возразить Сашка.
— Сегодня с наликом туго. Но вы же к трём подойдёте, а к этому времени я и привезу.
Понятно. Рассчитывает, что к трём появятся не все. На часах восемь. Путь до дома, завтрак, и на сон больше трёх часов не останется. График реальный для китайцев и московских таджиков с туркменами.
— Толик, мои бабки через Андреича передашь, — говорю.
— А ты разве к трём не подъедешь?
— Да, вот думаю. Может и не стоит домой ехать. А просто лечь в углу на холодном бетоне, укрыться какой-нибудь пыльной дерюжкой, вздремнуть с полчасика, и снова начать горбатиться на благо натовских долбоёбов.
Реплика остаётся без ответа. Игорю выделяют пятерку на дорогу домой и обратно. Он вслух радуется, что сможет купить сигареты и немного поесть.
Завтракая, почему-то вспоминаю Игоря. А ещё слышу как плачет Инка.


 

Recommended articles