1374849_1422897211271015_1171011520_n
111

facebook

в Журнальном Зале



.
.
* * *
Человек в большинстве скорее дурак, чем сволочь, —
щука к нему приплывает, русская печь катает,
гремя амуницией; женится он на жабе, а когда наступает полночь,
превращается в нетопыря и, как во сне, летает;
только видно же — ищет чего-то, не спит,
глаз инфракрасное отражает.
И портит если не кровь, то нервы соседям по коммунальным
услугам. Лучше бы уж был сволочью — ведал бы, что творит,
только однажды в полете проснется, столкнувшись c зеркальным
облаком, а оно человечком побрезгует, лишь дела невеселые отразит,
да и грохнется всеми косточками летун, свистнет рак, а напишут: «Радикулит».
Sic, говорите, gloria. Хрен с ней, с глорией, если трафик такой и такой транзит…

19.08.07


.
XingPlayer-IconПесенка про провинцию

***
В провинции, где холодно и душно,
и радио пророчит: «Пятьдесят…»,
стуча зубами, тычься непослушной
рукой в заледенелый автомат,

чтоб застрелиться, или мерзлый номер
набрав, услышать медленное: «Да», —
в провинции, где этой стужи кроме
бывают и покруче холода,

поняв, что кольцевую упразднили,
и не добраться до конца ни в жисть,
пляши гопак на собственной могиле,
ловя огонь зеленый, и держись

за воздух, становящийся кристаллом,
спекающийся в синий монолит;
стуча зубами, мерзлые вокзалы
Господь от посетителей хранит;

и поезда, приваренные к рельсам,
отправлены не будут до весны,
сознаньем угасающим согрейся —
того, что видишь медленные сны,

чей ритм неотвратим и неотвязен,
как отраженья в пыльных зеркалах
купе; проснувшись, не находишь связи
с тускнеющей реальностью стекла,

с холодными и тусклыми глазами
пустых недружелюбных городов,
похожих, как матрешки, на вокзале
торгующие с рук, как строй ментов,

таких же серых, как стена завода,
что выпускает этот лед и снег;
и пробужденье станет переходом
из яви в явь, поскольку в прошлом сне

был этот город переименован,
а телефонный номер отключен,
но ты ошибся сном, и бестолково
скрипишь в чужом замке своим ключом.

13—16.02.98


.
.
***
как ты могла и действительно как смогла
действительно жить обитать среди вот этих всех
а так как-то и душу насаживала на вертела
наматывала на веретёнца нанизывала на смех
тонкий вроде синтетической нити как ты могла а так
я говорит и теперь так вот да ещё и не так могу
дальше слёзы битые зеркала станционный шлак
креозотом пахнет я и теперь не выдержу убегу
стану летать по кругу вроде лошади цирковой
потом ходить по канату паззлом стану битым стеклом цветным
ещё кем-нибудь что-нибудь пока не погасят свет не зайдут за мной
под музыку растрёпанную прощаемся не придут значит идти самой
только страшно леса горят духота медленная дымом стелется торфяным


.
.
* * *
Расскажи, что там носят у вас в раю,
как там режут хлеб, наливают воду,
что поют, а лучше — что не поют,
и бывают ли, скажем, новые годы

или нет — года, или вовсе их нет,
что там сыплется с елки — неужто хвоя,
и действительно ли негасим тот свет,
если вдруг погасить пожелают двое

этот самый свет на двадцать минут.
Да, конечно, знаю — не изгоняют.
«Не поют» — понятно, а что поют?
И играют на чем, если вдруг играют?

Эко вышло длинно. Молчи-молчи.
Я тут мимо шел — перепутал двери:.
бюрократы, визы, анкеты, ключи;
говорят, мол, верю всякому зверю.

Вот мое число, дальше тишина,
вот вода в вино, ты ходи, а песню
допоют другие, когда вина
наваяет новый какой кудесник.

Как просил — по счетчику. Все, привет.
Вот за это облако и направо.
Кстати, на, возьми. Негасимый свет.
Извини, последний и без оправы.

29.03.11


.
.
* * *
Мы не стали умней от прочитанных книг,
как не стало светлей от электрификации;
расставание длится — ах, если бы дни!
эра светлой мечты стала эрой прострации;
мы куда-то брели
в летаргическом сне
и в проломах зрачков
не читалось сомнения…
Свет в конце коридора…
Решетка в окне…
Кто из нас приведет приговор
в исполнение?

1990


.
XingPlayer-Icon***
Ты — памятник пламени. Пленная память
в полынное поле выходит и плачет,
степной полустанок курится росою,
роняет прохладные бусы на плечи
задумчивый шум тополей колокольных, —
ресниц полусонной листвы трепетанье,
сплетенье пластинчатых, тонких, слоистых
браслетов-теней с теплым пеплом тумана, —
пастель — полутон — полумгла — полулепет, —
как женщины сон на пороге пустыни…
То пленная память подспудным полетом —
пернатое облачко, снежная стрелка, —
пытается петь в глубине эмпиреев,
и голос несется неясно откуда,
а голову вскинешь — лишь крылья увидишь,
лишь птицу да облако в розовой стыни…
И слова ловец, словно лев за оленем —
на шелковый шепот серебряной сени
листвы тополиной — все выше и выше —
на флейтовый лепет — хрустальный, прозрачный —
о чем бы, скажи мне? — все выше и выше —
в предчувствии вечном нечаянной ласки,
на бархатный ропот виолы, —
о чем же?…

1993


.
.

«Переведи меня через майдан…»
(В. Коротич)

Переведи меня через майдан,
на счёт в швейцарском банке, на китайский,
в иную ипостась, в иное время,
как стрелки у карманного Биг-Бена,
переведи хотя б через границу, —
я здесь застрял, как будто рыбья кость
в гортани коллективной, и народы
империи постиг глубинный кашель…
Врача им всем, а мне — перебежать
пространство, что простреливает снайпер
с соседней крыши, скрыться в подворотне
и сделаться невидимым. Кобзарь,
торгующий вразнос своим товаром,
бежал вчера от стражей беспорядка,
и не смотри, что слеп, — не удалось
не то, чтобы догнать, но — пристрелить, —
такие кренделя писал, болезный,
что ихняя овчарка не снесла
позора и на месте околела,
а он лабает на другом майдане;
что до меня — я был переведён
в другое отделенье, где врачи
самозабвенно били в барабаны,
звенели в колокольчики, трясли
пацификами, но зато кормили
и выпускали погулять.
И всё же,
переведи меня через майдан!

19—21.04.97


.
.
* * *
Спой мне песню о том, как здравствует и прощает,
сагу толкни, как найден-потерян последний ключ.
Я навсегда отравлен вечнозелёным чаем,
он почернел внутри, стал, как антрацит, горюч.

Нас настигает зима, даже когда в июле,
даже когда показалось, что полушарие поменял.
В праздники ощущаешь особо: тебя надули.
Пусть не тебя. Хорошо, пусть одного меня.

6.01.16


.
.
ВЕЧЕРНЯЯ ИНФЛЮЭНЦА

Луковое ли твоё поле,
магнитное ли, да хоть какое, —
явится к тебе Оле-Лукойе —
сказку расскажет не о любви, так о боли,

зонтик раскроет — чёрный, будто полярной ночью
белоснежная тундра, словно все кошки серы.
Смотришь в окно — там выпала атмосфера,
сверхпроводимость послали вечерней почтой

куда подальше. Горчичная ли твоя лира,
луковая ли, Оле ли твой Лукойе, —
всё в градациях серого, словно кошки ночной порою,
сказка его зависит лишь от крепости литра:

принял на грудь, и к завтрему ли, к обеду
сказка твоя скалится и шипит, пенится и в полёт,
Это вечерняя инфлюэнца с субботы на прошлую среду
шлёт эсэмэску. Уже и не просят — она всё шлёт.

13.01.16


.
.
***
Как хорошо, что кончились слова
и звук воспринимается, как синий,
а свет похож на скорлупы отвар
яичной — вечно шебуршит в корзине;

Держатель Акций возжелал осла,
вола или другого крокодила;
вот в пищеводе ёлка проросла
и серые гирлянды запалила,

вот женщина, оставив Новый год
на сладкое, бегом бежит за сплином,
нам перейдёт дорогу чёрный кот,
нам повезёт в ходьбе по магазинам —

спортивно-прикладной; как из ведра,
снегурок невостребованных трибы
идут-бредут под хмурое ура
неверующим детям на потребу.

Спасибо за бесцельные труды,
за вместо фейерверка кольца дыма.
Нам Дед Мороз подаст стакан воды
с нерастворимой цифрою сладимой

на тусклом дне, где снулая Москва
величие меняет на конфеты.
Как хорошо, что кончились слова.
Спасибо, что остались сигареты.

18.12.15


.
.
***
Это людям кажется, что волки тоскуют,
а волки просто так поют.

Между медвежьей нежностью
и волчьей тоской
он строил лодку,
чтобы уплыть на тот берег,
даже понимая,
что того берега нет, —

сразу за окном начинался край света
и никак не кончался.

Так и жил слоном в посудном магазине —
самым грациозным слоном на свете;
спал в хрустальной вазе,
словно колибри в чаше цветка, —
в самой большой хрустальной вазе на свете;
по утрам играл зубочистками гимны
на коньячных бокалах,
вечером протирал богемское стекло
и строил аккорды сухими пальцами.

Это людям кажется,
что нет ничего страшнее одиночества,
и нужно спасаться,
непременно нужно спасаться,
но у него никто не покупал посуду,
и вряд ли стоит жалеть об этом.

Однажды я зашел к нему,
и, выглянув в окно,
увидел окаменевшие следы весел,
блестящие на сколах.

2.12.08


.
.
***
Нас забыли вычеркнуть из похоронных списков,
в какие ещё внесены, мы и сами не помним толком.
Если лисий хвост — близко гурия ли, вовсе уж одалиска
одолела вконец, но рай не положен съеденным серым волком.

Заболел серый волк и помер от несваренья,
ибо желудок требует не души, но живой свинины.
Бог — защитник всего живого — мух смахивает с варенья.
Вот и нас смахнул. Такие, брат, весёлые именины.

26.11.15


.
.
***
Прощай, виниловое детство
и tripple D спектральный свет!
От нас останется в наследство
лишь фенобарбитальный бред,

да пара кубиков покоя
в крови, свернувшейся к утру…
Блажен и счастия достоин
сумевший выжить на миру;

а мы успешно подавились
непропеченным тестом снов,
и богоносец точит вилы
и призывает колдунов.

Рыбак в песок закинет невод —
наловит виртуальных рыб,
стрижиный трал протравит небо.
В посюсторонние миры

мы по привычке ускользнули —
сколь из окошек ни кричи,
обед простынет, дуры-пули,
изрикошетив кирпичи,

уснут в земле, в которой нашим
костям, похоже, не истлеть, —
мы эмигрировали в кашель
пластинок, в гул магнитных лент…

Поди, сыщи теперь в пророке
отчизны резы и черты,
когда кольцо твоей дороги
врастает в небо немоты.

3—4.11.97


.
.
АННА АХМАТОВА
Наброс (Зачёркнуто)*

Когда б вы знали, из какого сора,
а выражаясь проще, из говна,
растут стихи отсюда до забора
(зачёркнуто)
не ведая позора,
считая стыд уделом писуна
(слово хорошее, но означает, кажется, другое. Проверить!).

Писатель — как он слышит, так и пишет,
и только поздней ночью иногда
в горячке белой стряхивает мышек,
остаток дней сгорая со стыда.

1940

*Булат Окуджава, прочтя набросок, позаимствовал первый стих второго катрена, в результате чего, скорее всего, была написана известная песня про бутылку.

(27.10.15)


.
.
***
переходи на визг и вискас
с курлы и скажем гули-гули
журавль ушёл не слишком низко
к дождю который вновь продули

и снег которого не будет
а будет чёрная зараза
землёй мороженые люди
пройдут и обратятся в стразы

их слёзы небо им платочком
пусть теребят пока не вечер
и ветер не дошёл до точки
возврата задувая свечи

покуда префикс не в пассиве
балконом правь на полумесяц
переходи на что просили
измерив и уравновесив

и словно с мостика вечерний
футбол оглядывай бесстрастно
пейзаж оглаживай меж серым
и жёлто-красным.

30.11.14


.
.
* * *
В ночь с Хэллоуина на Ивана Купалу
святочная вода в проруби закипала,
выходил из той проруби страшный Лук-Пырей —
с одной стороны монголо-татарин, с другой — непало-еврей.

Гой, говорит, еси, кто еще, говорит, не помер,
я, говорит, ваш гейм, который давно уже овер,
я, говорит, царевич, звали меня Иван,
я вас качал на руках, покуда был разливан,
покуда ходил на змия, пока становился змеем,
спали вы в седельной суме моей, ни о чем не жалея,
пока я искал свое чудо, пока летело на блюдо,
сам я теперь и есть недреманное Чудо-Юдо,
сам я себя и съем, все просто — жуй да глотай,
сам себе и устрою чудоюденфрай.

А по блюду катится яблоко — все в первородной шерсти,
вкусом горько-соленое и блестит, как поддельный перстень.

В ночь с Ивана Купалы на святой Хэллоуин
духи спящих вод боролись с демонами тихих долин,
храп стоял в полнеба, свист лежал в полземли,
выходили из всех морей затонувшие корабли,
нарисуй, говорили, нас, покуда не видит глаз,
покуда последняя краска на свете не пресеклась,
потом отдали швартовы из высушенной травы,
канули в свою глубину, как за рыбой морские львы.

А по блюду — синее яблоко, не было синей никогда,
Если попросишь — покажет, если запомнишь — беда.

30.10.13


.
.
* * *
Так долго, брат мой, медленно и долго,
так дольник превращается в долину,
так никуда и не впадает Волга,
перерождаясь медленно в машину,

и поглощает нефть, как мы — спиртное,
и дышит серой, и буксует в луже…
Остановись, мгновенье, ты — дурное,
но дальше, вижу, будет много хуже.

14.11.03


.
.
ЗАРИСОВКА С НАТУРЫ

В парнокопытных рощах деррида
с деревьев осыпается колбасных
бесшумно, и вечерняя звезда
как вобла залежалая, прекрасна,

зане ее не видно. Скотовод
ведет скота, как посуху рейсфедер,
и неустанно мельтешенье вод,
и бедер бег, что, право, твой бегбедер.

Я выкину в окно последний том
«Записок открывателя консервов»,
всю жизнь я выпиваю не о том,
зато прекрасно обхожусь без нервов

и печени, я почки распродал —
пусть мучается тот, кто их получит,
но эта вот вечерняя звезда…
Нет, верно, все же та. На всякий случай.

30.10.13


.
.
ГЕРОИЧЕСКИЕ БУДНИ

Вот грязная правда.
Она всегда была таковой.
И кто сказал, что нужно ее говорить всегда?
И о том, что отчим умер от лечебного голодания,
отделив картофель от говядины.

И о том, что мать вязала носки и свитера —
у нее был к тому таланты,
а потом занялась самолечением
и теперь она в самолечебнице.
У нее страшное заболевание —
она хочет быть не хуже других.

Отец, если он вообще был,
бил ребенка электрическим шнуром за то,
что тот не спал днем,
а пытался разговаривать сам с собой.
Отец был лирик,
но прикидывался физиком, —
общий удел шестидесятников.

Все они очень хорошие люди,
всем им что-то надо,
вот и ходят друг за другом,
и отбирают друг у друга любимые игрушки,
потому что любимая игрушка одного
автоматически становится любимой игрушкой другого.
И всегда не хватает самой малости,
но если посмотреть под ноги,
там лежит монета.
Только вот никто никогда никуда не смотрит.

Осталась жива прабабка,
но он ее толком никогда не видел,
хоть и жил в соседней комнате.
Разум ее помутнен, но не настолько,
чтобы не осознавать изъяна.
Двадцать пять лет она не может умереть,
потому что сердце здоровое и все органы в порядке.
Если бы не лишний вес…

А дети, с которыми он играл,
если он когда-то играл
и если он когда-то был ребенком,
выросли и спились.
Все поголовно,
никто не ушел обиженным.

Водянка,
волчанка,
разные там членистоногие и слизистые,
разные там утки медицинские с яблоками,
судно «Титаник» — все в огнях,
но заполнено нечистотами настолько,
что не может уйти на дно
даже ради Оскара.

Настоящие корабли тонут в полной тьме.
Настоящие космонавты умирают быстро,
если их корабль разгерметизирован.
Они даже не успевают как следует надышаться вакуумом.

Больше всего на свете он ненавидит
музыку по радио
и книги на развалах,
театр и кинематограф,
дающую руку
и отнимающую руку,

никогда не дает денег
нищим и уличным артистам,
никогда не участвует в драках и спорах,
потому что не о чем спорить и не за что драться.

А когда автомобиль вылетел с поворота
и переехал совершенно чужого
пожилого мужчину
и двух маленьких девочек,
он сказал богу: отдохни.
Ты слишком много трудился всю эту неделю,
тебе пора получать пенсию
по нетрудоспособности
со всеми причитающимися надбавками.
И добрые люди говорили ему:
ты не прав.
И он отвечал им:
да, я не прав.

Но если хочешь по-настоящему соврать,
клянись говорить правду,
только правду,
ничего, кроме правды.

3.10.07


.
.
* * *
Двадцать восемь лет проживая в Москве,
сорок два из них обретался в подземке,
от его стояния на голове
укрепляли стенки воздушные замки,

ну а те, которые из песка,
становились паром и отлетали.
Как столица мира ни глубока,
но его, похоже, и тут достали

и, сорвавшись с места, он был таков, —
каковым ему быть-то еще, скажите?
Вот и числится нынче в стране дураков
неизвестный солдат, занебесный житель

и, воздвигнув памятник сам себе,
где он изображает морского зверя,
гомонит печально о суке-судьбе,
в которую вряд ли верит.

1.11.13


.
.
* * *
Мне трудно говорить о вашем, когда не видно моего,
деля любовь на хриплый кашель, на ноль, на больше ничего,
и распоследнюю краюху с самим собой — на три и шесть,
тягучий спирт заката нюхать — не пить, трепать рассвета шерсть
и гладить против, и, ворчанье услышав, руки опустить,
мне трудно приходить врачами, пожарными, из горсети,
начспасом и владельцем тени, но принуждают и клянут,
когда опаздываю в темень хоть на одну из всех минут,
когда дорога звонче стали и глаже зеркала зимой.
А вы, скажите, не устали? А я, скажу, глухонемой,
я разучаюсь спать и видеть чужие взбалмошные сны.
Не тормошите, не зовите пропавших в спячке до весны
медведей перелетных стаю, сосущих лапы налету,
теперь и я меж них летаю, я к вам сегодня не приду,
и завтра, и, возможно, после, и, вероятно, никогда.
И сон, и путаются мысли в опавших грустных проводах.
Я слон, забывший о саванне, с никчемным грузом на спине,
почти невидимый словами, оставлен в новогоднем сне
совсем ничьем и черно-белом, и насмерть вбит в его пробелы.

1.11.07


.
.
* * *
Мазай и зайцы — день чудеcный.
Еще ты дремлешь, друг прелестный,
а он уже вовсю гребет.
Разуй сомкнуты негой зенки!
Толкают зайцы под коленки,
дрожит притопленный вельбот.

Вечор — ты помнишь? — было сухо,
Мазай — ни рыла и ни уха
и зайцы спали в купинах
секвой, хвощей и криптомерий…
Ах няня, ты мне не поверишь —
здесь нынче зыбь и глубина.

Очнись, зараза — Темза в холле!
А не велеть ли Сэму, что ли,
моторный катер запустить?..
Под голубыми небесами
над затопленными лесами —
допустим, к Яру — покутить.

около 1824. Санктъ-Петербургъ.
или 2004(?). Praha.

(3.10.06)


.
.
* * *
Розовый, нет — апельсиновый, нет, как пионерский галстук.
Остановись, подумай, выкури сигарету.
Памятник в центре площади почёсывает затылок,
задумался, как и ты, опоздавший к нужному светофору, —
вероятно, о том, кому он был тут поставлен.
О чём тут думать? Себе же и был поставлен.
Боже, как надоело гонять голубей с макушки!
Скульптору строгий выговор за отсутствие верной шляпы.
Слава богу, в карман не забыл положить сигареты и зажигалку.

Жёлтый, нет — золотой, нет, совершенно зелёный.
Переходи, не бойся, тебя не тронут машины.
Нет никаких машин — ни здесь, ни в иных пространствах.
Просто иди себе, твоя откроет правую дверцу.
Абсолютно зелёный. Нет пиков ни в синем, ни в красном.
Включит музыку — ты сам выбирал треки.
Только назови адрес — автопилот разберётся.

Телекинез, телепатия, телепортация — список можно продолжить.
В мирах немагических умения эти довольно редки —
не чаще редкоземельных и рассеянных элементов,
потому и пользуйся, если дано, без опаски:
кто в подобное в здравом уме поверит?
Ты же вот не веришь ни в магию, ни в инопланетных монстров,
ни даже в дружественный разум, уже спешащий на помощь, —
правда, он не в курсе, кому, и так ли нужна эта самая помощь,
когда голубой, фиолетовый. Нет, пусть будет насыщенный синий.
Фиолетовый, если ты выбрался в стратосферу.
На этот сигнал светофора переходят космос —
все оттенки чёрного с редким цветным вкрапленьем.

Задержи дыханье. Одним удаются стихи, другим картины, а третьим
вовсе не удаётся, хотя порой воздаётся, —
да, я заметил, что не всегда по вере
и точно не по делам.
Снова горит зелёный.

30.09.15


.
.
* * *

Я заболел искусством быть другим,
и вот оно несёт меня по кругу
из точки «финиш» в точку «хоть куда».

Рождение случилось хоть куда:
я был китом, а стал левиафаном,
служил котом — назначен кошаком —
найдите десять корневых отличий,
и вам положена медаль «За Всё».

Очередной рекой идя по кругу
(Течение то вверх, то вниз, то вовсе
уж вбок), не удивляюсь — устаю,
верней, не уставал бы удивляться,
но есть предел насыщенности сред,
и данная — уже одни кристаллы.

Они скрипят, как шестерни в часах,
но маятника не предусмотрели
для тиканья хотя бы.
Вот такая
теперь болезнь,

и перевоплотиться
намного проще, чем стоять на месте,
уныло созерцая, как однажды
(похоже, было) сакура цвела.

Давай пройдём по этим лепесткам
босыми загрубевшими ступнями,
впитаем бывший цвет и бывший запах.

Там — где-то — ждут (мы обещали в гости
зайти), но кем окажемся за дверью?..

25.09.15


.
.
***
Ты поди, покури, потому что вот есть мастера
на все руки, пустые, как сгнивший орех в ноябре.
Колоти в скорлупу — слышен отзвук пуховой подушки.
Да, такие пустые, как комната. Видишь, оттуда выносят
табурет предпоследний и микроволновую печь
и с улыбкою масляной материальной культуры
погружают во чрево разбухшее грузовика.
Где-то там их покой. Это яблоко… Нет, эта завязь была
изначально червива, и вот говорю: не касайся.

Ты поди, покури. Называться поэтом смешно,
непотребство какое-то слышится в слове «художник».
Я всегда опечатывался, словно клавиатура
не желала, а, может быть, и не могла извлекать
этот звук, получалось «ходужник», «худужник», «ходыжник»…

Ты поди, покури или выпей покрепче чего.
Можно вовсе без слов, оставаясь при этом тянуть
на какой-то неслышимой ноте, почти инфразвук
или ультра- — не важно, не помню, но лишь ощущенье,
лишь гармоники. Брось. Этот призвук не должно ни видеть,
ни, тем более, слышать, терпеть же возможности нет.
Так пилот на остатках бензина, так муха в сиропе…

Что-то новое? Нет. Что-то из постоянных рефренов.
Так читают часы. Замолчи, не желаю терпеть
неотвязную мать бесполезного в целом ученья.
Выключаю тебя, повернув напоследок рубильник.
Говорю: есть в отсутствии слова не глупый обет,
но потерянный рай, где забыли о скрипках и арфах,
да и слава богам, да и ты не забудь сигареты.
И пойди, покури. Или выпей покрепче чего.

4.09.14


.
.

* * *
Вот когда он прорыл туннель от Лондона до Бомбея,
его сочли врагом четырёх или даже семи народов
и расстреляли, но как-то ласково и робея,
впрочем, не до конца. Ушёл огородами под прикрытием корнеплодов,

катался на лифте от Ханоя до Лиссабона,
потом переплыл Каракумы на паруснике «Товарищ», —
расстреляли снова, формально всё было вполне законно,
но три четверти мира утопло в воде потопищ, огне пожарищ.

Говорят, государство прочего непотребства превыше,
роль же личности в истории сводится к пьянству и прочему траху.
Я бы и рад поверить, но где-то на четырёхскатной крыше
мира сидит — ни фига не бог, но нагоняет страху.

Вот и он теперь покоряет полюс на ретро-автомобиле,
жарит в огне торфяных пожаров шашлык и люля-кебабы
расстреляют, конечно, но пули не до конца отлили,
и не видно того конца, а в механику верю слабо,

и механику. У него что ни час — то осечка, то торсионы,
то песок в барабане, то сахар в бензонасосе;
электрик, опять же, запил, и бесхозные электроны
не находят ядра, потому их вечно куда-то уносит.

Вот сижу как обычно у фанзы своей четырёхэтажной,
собираю камни, но их почему-то не девять, а ровно восемь,
с половиной. Вижу — он на лифте опять катается, так вальяжно
развалившись в креслах, — ну, заплывай, будешь нежданным гостем,

напою, как водится, чаем «Железная дева»,
но созвездия на ремонте — не покажу, хоть тресни,
докажу, что слева направо не то же, что справа налево
и отправлю твой лифт по кругу вперёд и с песней,

от которой легко на сердце, но пухнут уши.
Вот он снова изобретает велосипед, покоряя нечто,
порой выводит из моря птичек или зверушек…

Бог, говорят, любит троицу, и любовь его бесконечна.
Это такой трюизм. Ты меня не слушай.

2.09.15


.
.

* * *
На станциях метро торгуют чечевицей
и джинсами вразвес, и памятью вразнос.
Вообрази себя большой зелёной птицей,
похожей на созревший медный купорос.

Меж линий A и B начертана кривая
не здесь и не сейчас придуманной реки.
Все едут лишь по кольцам, не осознавая,
что именно она скрепит материки.

Меж линий C и D встречаются созвездья,
но реже, чем когда ты смотришь в небеса,
и радио поёт последние известья:
до четырёх шагов осталось два часа.

Проходит пять минут, что менее, чем много.
Вообрази себя собою, но другим.
В полупустом метро случайно хлопнешь грога,
и радио вещает полуночный гимн.

Его и не узнать. В такой аранжировке
лишь глупая звезда падёт от ЛСД,
но Юрий Левитан читает остановки,
вагоны говорят навстречу той звезде.

Вот кофий разнесли, шербет и мармелады,
случайный журналист придумывает взгляд,
и лучше засыпать под грохот канонады,
чем вовсе не уснуть под треск ночных цикад.

11.09.14


.
.

* * *
То ли песен петь, то ли спать ложиться.
Небо, помноженное на фактор птицы,
человечий или любой другой,
сердится и стучит ногой,
говорит: идите, пока не сдуло.
Нас не любят женщины и акулы:
первым страшно, вторые желают топиться.
Говорит и показывает столица
мира, вываренного до студня.
Заходите к нам, трудовые будни,
Боевые праздники, баю-бай,
неприученный к холоду, — засыпай
до последнего волокна и капли.
Утро вечера — так и разложит грабли —
мудреней, а я бы сказал, мудрёней, —
то ли петь вприсядку с какой матрёной,
то ль по-волчьи в пляс, чтоб луна закачалась.
На колу мочало, давай с начала:
то ли в сон залечь до начала спячки,
то ли детям раздать последние спички,
перемножая огонь на воду
деля на портящуюся погоду.
Это осень — любимое время суток,
это вечные шесть или сколько соток,
это тянется тощий строй к электричке,
говорит Москва — больше по привычке,
по инерции, по забытым лекалам.
Смерть к тебе не придёт. Говорит, устала
зачищать по колосу чисто поле,
и забудь, наконец, про своё «доколе».

22.08.14


.
.

* * *
Мой брюхоногий склизкий ангел
с пучками щупальцев из глаз,
давай с тобой рванём по штанге,
как по полста в последний раз,

по паре сот блинов навесим
на подходящи дерева,
чтоб средь окрестных мракобесий
истошно заорать: Москва!

Люблю тебя, как агнец синий,
готовый сдаться на шашлык!
И нам плевать на ассасинов,
мы вырвем грешный их язык,

пустив его на заливное.
Пусть курят гадкий свой гашиш,
пока мы ходим редким строем
меж сладострастных крыс и мыш.

Ты помнишь, солнце в полнакала
Воняло, будто керосин,
когда из окон вылетало
пятьсот взлохмаченных фемин,

всех прочих крыша приманила
шуршаньем битых черепиц,
им — порожденьям крокодила —
уж не услышать звон яиц,

а мы с тобой, как два дебила,
верней, один, но на троих,
эпическую кликнем силу,
чтоб находил почаще стих,

и где-то за стеной Кавказа,
прогнав взашей его пашей,
употребим четыре таза
отжатых в уксусе ушей.

21.08.14


.
.

* * *
Да кому он нужен — твой вечный бой,
и кому он страшен — твой смертный вой.
запирает выстрел на крюк петля.
Собирай игрушки, иди гуляй
без руля, ветрил, без примет и схем.
Колобок, колобок, я тебя не съем —
несъедобен зане, зачерствел совсем.

29.03.09


.
.

* * *
мы немцы мы смертники в нас поселились ветра
каким языком ни шурши хоть шершавым хоть липким
одна немота протекает в ушные улитки
что носят в карманах дома вероятно пора
дома уносить мы на всех языках немчура

нас выгнали в холод затем что не ведали слов
способных мосты перекинуть и сети наладить
и печь растопить и бездомную кошку погладить
зачем ей слова если руки для всяких котов
чтоб шерсть ворошить и топорщить усы на параде

играли солдатиков после играли войну
и знали что строить дома бесполезная трата
времен а не времени так и остались квадрата
никчемных расчерченных улиц в тетрадном плену
все переженились и дети отходят ко сну

от смешанных браков от смеси наречий чужих
лови астану если спутник не сбили с орбиты
мы русские русские прокляты либо убиты
как в книжке и пусть их оставьте в покое ножи
и сталь не исправит и кровь не расколет гранита

22.05.08


.
.

***
Человек состоит из отдельных семечек и шелухи,
как мухи отдельны, котлеты — там паче
отдельны, отвратительные его стихи
многозначат.

Как-то он был сочинитель песен, но не свезло —
ветер спел ли, спер это счастье и вывернулся наизнанку,
китайским зонтиком, однако же, всем назло
теперь бубнит спозаранку

сей бред дидактический. Этот ужасный звук
выносить, что сор из куля в рогожу.
А еще был он доктор всяческих там наук,
но не вышла рожа

ни замуж, ни невтерпеж, ни в пир, ни в мир, и смерть его на миру
была красна вроде вареного ракообразного под светлое пиво.
Наука же не умерла, как, скажем, весь не умру,
живет и здравствует, волосата и некрасива.

Так что пой, мой барабан, трелью-дрелью своей, соловей,
замазывай веселое граффити на расстрельной стенке!
А мы такие членораздельные, что когда придет непонятных кровей
правитель-кроитель-крователь, ему не слизать даже пенки.

Мама здесь мыла раму, и мыло ее живет,
буква «рь» нарисована на трех из пяти углов квадратуры круга,
а человек все равно состоит из хватающихся за живот
восклицаний типа «давайте же условимся любить друг или друга».

23.05.08


.
.

* * *
Меня белило забелило,
меня томило утомило,
черна погонная верста,
сума бездонная пуста.

Над пирогами другоряди
брело светило на ночь глядя
и прищемило красный хвост,
и заплутало между звезд.

Так ищут дерево медведи,
не меда ради, но молвы,
так просыпаются соседи
с больной лохматой головы
под крик немого петуха,
и свет рисуют в два штриха.

Гляди, оптический обман
становится кирпичной правью,
и в безоконные дома
рубашкой пасмурной заправлен
калечный полдень, и гранит
паленым сахаром горит.

Меня любила не любила,
меня убила не убила,
хвалила втемную, черня,
хранила в холод от огня,
и проволочная стерня
шипя, кусала и змеила,
и ржавый дым плясал, звеня.

Не будь тебя, я был бы лесом.
Как я уйду, ты станешь лёссом.
Вода закрыта на засов
и состоит из голосов,
из светляков смешных расцветок,
из неразборчивых заметок
на тему «как впадать в скалу»,
и озеро храпит в углу.

22.08.07


.
.

* * *
Бегущие на живца говорят: прости,
мы знаем, кто есть приманка в ловчей сети,
но также мы знаем, какое затем посмертье;
и даже если выпадешь из сетей,
в окошко вылетишь — там золотой лиходей, —
не всякую каплю вдруг обогнешь, поверьте.

И дальше все то же, но медленней и в горсти
холодной; рискует сердце удар пропустить,
за ним — другой, и вот уже нет охоты
ни просыпаться, ни видеть цветные сны,
наверное, мы не для этого рождены,
а сказку делает былью пусть вовсе кто-то.

Итак, мы неспешно впадаем в полярный круг,
песком сквозь пальцы, течем из озябших рук,
дробимся луной, становясь полотном дорожным
мельчайшего света на неразменной воде,
что не отмечена вовсе никем и нигде,
и лоций нет, и полеты здесь невозможны.

И мы для полета, как лезвия для любви;
танцуй на поющей нити, ловца зови,
а хочешь — лети, куда не жалко трудиться, —
похоже, он сам заблудился в своих сетях,
похоже, он сам теперь у себя в гостях
вздремнуть прилег — его уже не добудиться.

16.06.12


.
.

* * *
только не говори
что у тебя болит душа
душа это кость
длиной двадцать двадцать пять сантиметров
в нее еще можно свистнуть
если правильно проделать дырочку

только не говори
что болит голова
голова это кость
диаметром двадцать двадцать пять сантиметров
иногда полая
иногда из цельного куска
там нечему болеть

а вам девушка очень повезло
слава богу что хотя бы с этим
только не говорите никому
примут не за того парня
примут оприходуют
после сами смеяться будете

только не говори
что болит
иначе придут и вылечат
и кто с тобой таким будет играть

29.06.09


.
.

* * *
не было кроме пустой любви как пустой орех
даже червям от ореха того не досталось ни капли ядра
все расщепилось пришел добрый бог велел поделить на всех
вот и делили с утра подмосковные вечера

запевали этот запой длится уже века
как в забой уходили вечер противоестественно перетекал в рассвет
а на том берегу стояла такая тоска
смертная даже смерть пряталась от нее в туалет

а мы-то все думаем кто это там уснул
не достучаться спешащему по нужде
вот и очередь номерки на руках почетный кругом караул
по нечетным же бес в ведре лампочки в бороде

бесу тому старше мира тесно ему в костях
вот и точится изнутри словно сочится вода
просыпаешься в рифму словно в чужих гостях
не было ничего и видимо навсегда

23.04.12


.
.

* * *
Капля никотина, убей лошадь,
что ночами ходит по нашей крыше!
Что она тут думает, что цирковая,
ни себя, ни времени не узнавая?
Что гремит подковами по черепице?
Оттого, наверное, всем не спится,
что идет не град, но время дурное,
что железо с неба — не дождь стеною,
что течет, опять же, не время — место,
жареный петух взлетает с насеста
и подливой радужной окропляет
всех, кто спать не может ли, не желает,
радужная пленка на вод трети.
То не ветер ветку, но ветвь — ветер.

14.04.11


.
.

ПАРОВОЗИКИ

Черные, белые, полосатые паровозики
лежат на спинках, греют чугунные пузики,
вверх колесами, трубы в разные стороны.
Им, вероятно, здорово.

А потом они как застучат молотками,
как зачирикают, заскребут коготками,
дым завьют треугольными кольцами,
засверкают сверкалками, забарабанят пальцами.

Над их домом теперь вечерняя радуга —
лайм и ваниль, кюрасао, патока,
всякое разное неопределенного цвета,
ожидание лета.

Черные, белые, прочие полосатые
паровозики пробегают — небедные, небогатые,
пароходики пролетают, колеса крутятся,
на ужин у них заводная курица,

водка-гриль и штаны с лампасами,
если бы мы были не папуасами,
не пели, как президенты, под фонограмму,
тоже были бы тама.

10.05.10


.
.

* * *
Учили на бога — не вышел бог.
Учили на зверя — не доучили.
Экзамены сдал. Что мог — превозмог.
Теперь — проживает в Центральном Чили,

в дыре с гордым именем Вилья Т. Шмидт,
среди виноградников и овечек,
но мяса не ест, не пьет, не шумит
без дела. И праведников тошнит:
ах как это не по-человечьи —

не пить вина и не бить стекла,
не думать о жизни, что истекла,
не мудрствовать и не просить пощады
у бога-у зверя. Не вышел бог,
и зверь — не случился. Что мог — превозмог.
Не выгорело — и не надо.

6.04.06


.
.

* * *
мать ее звали волга волга
отца ее звали газ
веселящий и жила она долго долго
как не живут у нас

говорила глупости понемногу
творила глупей того
как-то незваной явилась к богу
не было дома его

и дома не было дерево позвала
дерево не пришло
глина ей воды не дала
облако не принесло

огня плюнула развернулась ушла обратно
небо месила курс норд-ост
стала сама себе неприятна
словно кто наступил на хвост

деньги пускала в рост убытки
одни да ночами вой
отца ее звали крейсер прыткий
мать черной вдовой

она же имя свое не помнит
закопала где-то в саду
говорят искали нашли лишь камни
и голос чужой во льду

25.03—1.04.09


.
.

* * *
те что ни капли не пили умерли как могли
не курившие конопли косяком сошли в сумасшедший дом
ни разу не воевавшие на земле взрывают воздушные корабли
чтобы в небо пешком с превеликим тупым трудом
говорят среди нас живет отвернувшийся навсегда
не сумевший дать чтобы сумели взять не наша беда

живем в лесу мухомору молимся по прибору
колесо фортуны зовем колесом сансары
один пытается ставить на камень гору
вверх ногами другой аж на лоб выползают фары
катит камень в гору смешно до колик
ты будешь пусси-кет я белый кролик

с розовыми глазами розовыми ушами розовыми мечтами
камень свистит с горы пирамида стремится хотя бы на бок
завалиться рак на горе сердце его не камень
но свистнет как футбольный судья так и надо
всем будет красная наконец отправимся в раздевалку
почти не больно даже почти не жалко

15—17.04.10


.
.

* * *
Заспиртованной розе снится жареный соловей,
и она постоянно облизывается во сне;
анонимный безбожник мечтает вот о какой траве,
иногда о транкве, видит слова на кирпичной стене;

соловей ревет, как коломенский патефон,
роза пахнет мощнее выхлопа белых портвейнов Крыма,
но когда ты вламываешься в этот сон,
все почему-то проходят мимо,

и не можешь прочесть даже этих слов,
вероятно, ты обладатель премии за прозрачность;
«мене, текел, фарос», — начинается будь здоров —
непреложно и однозначно.

Очередная радость, спи без передних ног, —
задних не дали и даже родить забыли,
но ведь и у тебя есть какой-нибудь бог,
вот хоть этот, слепленный из дворовой пыли.

В пять утра, выходя покурить на пустой балкон,
ощущаешь медленное перетеканье в банку
соленого красного и зеленого, будучи удивлен,
выворачиваешься наизнанку,

с той изнанки дома похожи на выцветшее желе,
на жареных ножках буша спешит планктон,
у солнца четыре ноги, протянутые к земле,
у земли есть пушистый хвост, и ты это именно он.

Сам собой помавай, поплывешь, как красный трамвай, —
известное дело, земля стоит на четырех трамваях,
вернее, на остановке, растет как трава,
даже если не поливают.

15.04.11


.
.

* * *
Ели мороженое. Любили детей и собак,
правда, собак — чуть больше, правда, детей — много меньше.
Творили историю. когда наступал полумрак —
зажигали свет. Но женщины не любили мужчин, мужчины — женщин.

Жили так долго, что не хватит слов — описать
такую долгую жизнь. Спали в одной постели,
поскольку собаки, дети, прочая благодать,
поскольку надо же где-то (и с кем-то) спать, в самом деле.

Праздновали. Пели песни. Любовную лирику твердили как «Отче наш»,
впрочем, про «Отче наш» — ничего не знаю, поверьте.
Более — ничего не случалось. Даже ГБ не взяла их на карандаш.
Труднее всего рассказывать о нелюбви и бессмертии.

7.04.06


.
.

ШАХМАТЫ

Анастаксенья ходит диплодоком,
ее звезда глядит нетрезвым оком,
ее рука река и далека,
вослед лямур, смешной и беспощадный,
а впереди, в пустом саду прохладном
ревут лучи и волны маяка.

Идет-бредет несчастная элита,
в подвалах течь и крыша не прикрыта,
начинка прочь ушла из пирога,
а за душою пешки или шашки,
а оператор не дает отмашки —
и вся-то недолга его нога,

и меховые горные вершины,
рейсфедера не хватит и рейсшины,
чтоб стартовать с безвидной ноты «ля»,
а небо одиноко и скрипуче,
и город крив, и памятники пучит,
и чучела накличут короля.

Возьми себя за каменное нечто,
изобрази из глины человечка,
бесчеловечного, как в общем и вослед, —
он будет жить с е2 на е4,
он будет спать, порхая по квартире,
забыв, зачем горит на кухне свет.

17.04.08


.
.

* * *
Жил у меня на винчестере царь Кощей —
стер я его, осталось одно бессмертье.
Кушали чай с профессором кислых щей,
мир подготовив к очередной оферте,

да не случилось, пришел Мамелюк-Уллы —
много страшней Джоконды и с ятаганом,
выпил весь спирт, зубами стесал углы
и удалился чай допивать к цыганам.

Это такие люди без гор и рек,
слово их по рублю, молчанье за треху.
Жил у меня на компьютере имярек,
помер, когда случайно назвали Лехой.

В небе предвечном незаходящий топор,
правда, порою может упасть некстати.
Я от греха подальше построил забор —
горизонтальней любой многоспальной кровати, —
можете заходить, даже если на всех не хватит.

1.04.09


.
.

* * *
«Домового ли хоронят, / ведьму ль замуж выдают…»
Пушкин
«Жук-буржуй и жук-рабочий / гибнут в классовой борьбе»

Олейников
«Разум, бедный мой воитель, / Ты уснул бы до утра».

Заболоцкий
«Хорошо бы собаку купить»

Бунин.

По железной шерсти гладя
попугая ли, слона,
что ты грезишь, на ночь глядя,
будто боцман с бодуна? —

то ли куры строят куры,
то ли, утку вынося,
утопил анчоус хмурый
в формалине порося, —

в карася не обращённый,
в черепаховом пенсне,
весь в пуху, как кот учёный
ходит по цепи во сне

сей продукт эпохи свальной
меж клопами и людьми.
Растопи-ка лучше в спальной
инкунабулой камин,

умостись в скрипучем кресле,
пусть пригреется у ног
постаревший и облезлый
семирукий осьминог, —

он служил ещё полякам
у истоков belle époque,
был за то посажен на кол,
только весь с него утёк,

злому Карле под Полтавой,
дяде Джо в Караганде.
Всё пройдёт, и даже слава,
растворяется в воде.

Хорошо б ещё собаку
не купить, так просто съесть,
только нынешний оракул
на дурную падок лесть

и неточен в предсказаньях.
Не печалься, свет в окне.
Нешто где-нибудь в Казани
выпал прошлогодний снег

или вдруг угодник дамский
прибыл в неурочный час
и его поступок хамский
вас от лютой смерти спас?

Да и бог с ней, с этой смертью, —
всем когда-нибудь туда.
За окошком ветер вертит
корабли и поезда.

Вот такое оригами,
откровенно говоря,
пироги у нас с глазами
в первой трети ноября

и грибы у нас с подглядом,
но они ушли в запой.
Плакать, милая, не надо,
Эдду Старшую воспой,

в деревянной кацавейке
встреть на станции меня,
где на каменной скамейке
сплю уже четыре дня.

Не грусти, моя отрада,
в антрацитовом пласте!
Вот он я — твоя награда
с погремушкой на хвосте.

13.02.15


.
.

* * *
человек человеку товарищ и брат
говорил со стены мне черный квадрат
начиная от злости краснеть
и белел так словно клыки волков
будто волосы выцветших стариков
серебром обращалась медь

человек человеку типун на язык
отвечал я как отвечать привык
диплодок и соборный вой
там за линией фронта тоже живут
но страшнее яви их сны наяву
и привой поедает подвой

там за линией фронта жил один бес
по пятам таскался железный лес
все труха и ржа до корней
но покуда скрипит на походе рать
нас учили словом одним играть
а случилось жить в тишине

человек человеку лезвие влет
дребезжит динамик коли не врет
я же режу ему провода
а на станции мга лишь дымная мгла
кем ты мне была если выжить смогла
впрочем не была никогда

закипало медленно и лило
покрывало красное протекло
угловатыми каплями вод
лучший угол в мире где тебя нет
я молчал и слушал как на обед
колоннада нестройно идет

их посадят на вертел загонят в фольгу
человек человеку соль на снегу
если ты различаешь цвета
отличи от мрамора доломит
нас не то хранит чему плач в зенит
древесина в форме креста

открестился плюнул пошел домой
там за линией фронта лютой зимой
завывало чему немота
много больше пристала но этот рык
так отчаянно напоминал язык
что искрили в зубах провода

23.04.09


.
.

* * *
… И собственность на средства производства
возникла как-то вдруг, сама собой,
но прежде отвалилось государство.

О нет, я что-то путаю! сперва
была монархия, потом — еда.
(Или еда, а после — за культуру).

Итак, сначала: тело, погружаясь,
куда — не помню, — кажется, в песок,
выталкивает столько, сколько может,
порою больше собственного веса.
Чего? Песка. Да нет, песок — в часах,
да, прежде и превыше — механизм,
но он и стал песком, теперь течет,
а здесь — вода, монархия и средства,
к примеру, достиженья производства
на душу потребленья населенья
средств производства и его предметов
не только группы А, но группы Б
(возможно, ситуации).

Да что я?!..
Сначала и четырехстопным ямбом,
а можно — пятистопным, и хореем…
Каюр кормил собак, а мама мыла раму
(определенно, это не хорей).

Вначале было слово и оно
витало, нет — безвидно и сухое,
как та вода, в которой, погрузившись,
мы отделяем тело от не-тела,
и что-то там еще про день и ночь,
про эврику, про отраженный луч,
про гадов, рыб, креветок, пиво… Кстати
и виски. Нет, со льдом, но без воды —
в нее как раз мы что-то погрузили, —
сасими (нет, не принято. Сашими.)
от суси поминутно отделяя.

Вначале было, а затем — не стало.
Ну, то есть, эмиграция, скитанья,
Шанхай, кафешантаны, то да се,
шалтай-болтай, Петрополь, паутина,
сплошные тараканы в голове,
скорей всего, подцеплены в Гонконге,
в дурном отеле. Можно было лучше
найти, но денег не было тогда
и собственность на средства… Потребленья?
Ну да, потом — монархия, кадеты,
нет, октябристы, кончилась еда,
свобода, слово, вроде, тоже
закончилось, или свобода слова,
но все куда-то шли, потом казаки
(или киргизы), помнится, палили
по воробьям, — да нет, по чем попало,
как водится, упало производство,
с конвейера сошел с ума последний
нето монарх, нето какой другой —
он называл еще себя гарантом,
но вышел срок, в ремонте отказали,
не согласились даже за пиастры
(или дублоны? Что у них в ходу?),
дым повалил, шумела ночь, камыш
деревья гнул, как мыши на крупу
церковные сходились, осеняя
(озеленяя) красною звездой…
Ну, значит, так: он влез на броневик,
лицо его сияло государством,
но как-то беспричинно и нечетко,
и было про войну, потом — не вспомнить, —
гражданскую… За право гражданина
на человека. Словом, тот, с ключами,
их не впустил, потом спустили трап
до самого огня и все пошли
куда-то, но за дымом только слышно,
и дым был бел, и яблоками пахло,
и дышится легко, хотя дышать
теперь не нужно. Вспомнил. Это средство
передвиженья называлось «лодка»,
и все взошли на борт. Или взойдут.
Или взойдем.
И места хватит всем.

14.04.07


.
.

ВИРУС

Он был повеса и помера,
он был пожара и потопа,
он был поноса и потравы,
но все же помер и — постскриптум:

мы всех учуявших учуем,
мы всех увидевших увидим,
мы всех услышавших услышим,
мы всех унюхавших унюшим,
а не унюшим, так придушим,
а не придушим — хрен бы с ними,
не хрен, так редька, — тоже в кассу.

А в кассе пыль и денег нету,
а в кассе злой кассир мятется,
ну, то есть, квасит по-кассирски.

Непохмеленные народы
тупы, опасны, агрессивны,
но апатичны в то же время;
похоже, это, все же, вирус
неустановленной природы.
Природоведы бьют тревогу,
экологи слегка икают,
электорат идет по пиву…
Похоже, это — вправду вирус.

Один бухой электорашка
устроил выборы и вборы,
в бору беря бромид барбоса,
но всяк барбос есть гранд в хотеле,
но всякий гранд есть лорд с лорнетом,
и тот лорнет — такой гляделка,
в который ни фига не видно.
однако, ежели устроить,
однако, ежели усилить,
однако, такоже, утроить,
то на троих как раз и хватит,
но вирус-то каков! — бушует,
как шуба в буше и без башни,
но кто усилил и утроил,
им кость слоновая — не за фиг, —
они уже в кустах и дремлют,
хотя уж это точно, — вирус.

29.03.04


.
.

* * *
Пропало мясо с книжных полок,
исчез стиральный порошок
из бензобака, лишь осколок
луны пристанище нашёл

в пустой кастрюле, где солили
незамутнённый шоколад,
да неприкаянный промилле
дорический терзает лад,

в его глазах такая мука,
что даже мёртвый возопит;
из кучи пемзы и бамбука
растёт торгпред и неликвид

врождённый, как по расписанью,
хронический, как по часам,
он важно шевелит усами,
хотя откуда быть усам

у помещённых в санаторий
для эстетических калек?
Из всех случившихся историй
я помню только мокрый снег

в две тысячи втором, в июне,
и, может быть, ещё грозу
в начале мая. Гений сплюнет,
а я на базу отвезу

и обменяю семь на восемь
по курсу колбасы к рублю.
Какая нынче длится осень —
как в бок торпеда кораблю!

Прощай, который дохлый помер
в компостной куче важных слов,
в сверкающем металлоломе
найдётся мясо для козлов,

а для козлиц — парфюм и шуба,
хотя они и так в меху.
Пусть Хали-Гали Шуба-Дуба
за вас замолвит наверху,

а мне пора, задраив люки,
из биосферы в хроноклазм.
Ревут несметные науки
и крошки сыплются из глаз.

08.02.15


.
.

* * *
не было кроме пустой любви как пустой орех
даже червям от ореха того не досталось ни капли ядра
все расщепилось пришел добрый бог велел поделить на всех
вот и делили с утра подмосковные вечера

запевали этот запой длится уже века
как в забой уходили вечер противоестественно перетекал в рассвет
а на том берегу стояла такая тоска
смертная даже смерть пряталась от нее в туалет

а мы-то все думаем кто это там уснул
не достучаться спешащему по нужде
вот и очередь номерки на руках почетный кругом караул
по нечетным же бес в ведре лампочки в бороде

бесу тому старше мира тесно ему в костях
вот и точится изнутри словно сочится вода
просыпаешься в рифму словно в чужих гостях
не было ничего и видимо навсегда

23.04.12


.
.

* * *
на скользких полах мегатонны овна
в натуре трамвай переехал слона
из женщины вышибли искру ли стружку
а скольких нам резать пришлось пополам
давясь четвертушками их по углам
и пить незастывшую синюю юшку

но смерти как водится нет и не жди
идут косяком проливные вожди
порой в негопад на лету пресекаясь
какой ни на есть не иван не дурак
не круглый хранит хоть и правда пора
читать приговор по слогам заикаясь

25.10.11


.
.

ПОЕЗД В ТЕПЛЫЙ КРАЙ
(кукла)

Эта чертова кукла в вагонном стекле —
двухметровая дура в накрашенных буклях,
грудь как глобус. Хвала небесам, на земле
их немного таких. Впрочем, речь не о кукле.

Это чертово небо, с которого льет
кислота, — в ней по самую глотку планета.
В день последнего яблока солнце зайдет,
дальше думай, как быть для согрева и света, —

механизм ли с зеленым огнем собирай,
чтоб скрипел по орбите, лучи испуская;
только лучше бы поезд, который за край
не земли, но тепла, ну, хотя бы до края

не земли, но тепла, чтобы вброд перейти
перевал, и застава не сильно стреляла,
чтоб безудержный снег не засыпал пути,
но и этого, если задуматься, мало.

Впрочем, кукла, и вместо положенных «ма»
все «прощай» ли, «прости» — сквозь стекло непонятно,
гжельских глаз ее синь, как слепая зима,
и на бледных щеках нарисованы пятна

неживого румянца, ну кто же возьмет
это в рюшках крахмальных не замуж, так в дочки,
а она все курлычет о чем-то, все льет
синий гжельский стеклярус в волчок одиночки,

в запотевший провал ледяного стекла.
Кто из нас на борту, мне уже непонятно.
То ли тени плывут, то ли тушь потекла,
то ли снег разноцветный лежит неопрятно

и не тает уже на рисунке лица.
Кто из нас за бортом, догадаемся вскоре.
Тростевая, негнущаяся, без конца
повторяет свое заведенное горе:

«Ты меня на рассве.. Я тебя никогда…»
Поздно, милая. Друг относительно друга
нас сместили на пару шагов поезда,
и банальною рифмой банальная вьюга.

Впрочем, речь не о кукле, торчащей в снегу, —
бог с ней, с куклой, нас всех в снежной каше забыли
в день последнего яблока (Август в соку
на экваторе, черном от угольной пыли).

13—16.07.11


.
.

* * *
Нечего делать в космосе. Нечем дышать —
не проблема. Мерзнут конечности — много хуже,
стекленеют, но, все же, не так, как душа.
Известно: души паче пожара боятся стужи.

Соберется, бывало, выйти, а там абсолютный нуль,
под ногами звездное небо, где-то вовсе вовне
маячит императив, — так и сидит в плену.
Ты ей: «Вали», — она тебе: «Нет и нет».

Неуютно в космосе. Конечности противны уму
боевого робота: затекают, мешают работать, спать и ходить,
и еще вот это, ненужное никому, —
часовой механизм в груди.

Тянешь на волю — ежится и пищит.
Разум — болезнь материи, полный бред,
исходя из чего вчера собрались товарищи,
слушали, постановили: космоса вовсе нет.

23.06.11


.
.

* * *
Девушка, можно лапу подать хотя бы вашей собаке?
Да нет, говорит, у меня собаки и кошки нет,
есть только красные маки, желтые маки, серые маки,
один из них Макинтош. Ну, хотите, я сочиню сонет,

только строк почему-то все время то девять, то десять,
барабанная дробь, суета, пулеметное тра-та-та,
видно, вчера забыли кого-нибудь занавесить,
так и везут с собой, куда не зная, того кота,

он уже мертвый, хвост облез, а выбросить жалко,
так и дают обет молчанья, предсказывая отъезд,
в холодильной сумке ему не жарко,
хлеба не просит, кто первым слово, того и съест,

или наоборот. Да вы уж так не пугайтесь,
я не за вами, не в гости, я тот самый кот,
все равно никуда не выйти, волной мигалки:
скорая, МЧС, горгаз, минсредмаш, речфлот.

19.07.10


.
.

ГАЛЯ

Галя воду несла. Коромысло, как водится, гнулось.
Следом вился Иванко, и нет бы ему — мудаку —
донести полведерка. Случалось. И Галя споткнулась,
и утопла в той самой воде. И пиздец. И ку-ку.

16.05.10


.
.

* * *
Излечи мою зиму большим пирогом с курагой,
а захочешь — добавишь изюма и грецких орехов.
Я не стану брыкаться, хотя не за этим приехал,
я останусь, и хрустнет лекарственный дух под ногой.

…И лечебное солнце восходит над всем, что болит,
и над всем, что темно, малость тронутый доктор курлычет,
переводит то стрелки, то вовсе кошачьи ли, птичьи
не рецепты, но песни, и, кажется, воду в вино

обращает и молвит: лечебное, пей, не жалей —
поутру голова не болит, а болит — перестанет.
Золотые слова, брат мой доктор. Твоими устами…
Ладно, будем здоровы и выпьем, и снова налей.

1.04.08


.
.

* * *
Рыбы живут по законам саванны,
строят заводы и спят на деревьях;
рыбы плывут в облаках деревянных —
сплошь на доверье.

Ровный их дым, как пучок остролиста,
ровный их свет бродит ветром по крыше,
но говорит коммунист пианисту:
выше и выше.

Выше не можно, там вышиты тучи
медью по дереву, снегом по шелку,
и не проси: эти лампочки-точки —
родичи волку.

Вот он возьмет тебя серою лапой,
вот он придет и подлунно затянет
песню, как петлю, и струны царапать
станет когтями.

Выше — там лестницы ходят по кругу,
солнце-репейник исколет ладони,
выше — там рыбы не любят друг друга,
выше — утонешь

и не всплывешь; а бесцветные стены
звук поедают, и липок их войлок —
так и врастаешь в него постепенно.
Брось это пойло.

Думаешь, нет над тобою закона?
Думаю, нет. Эти рыбы — не рыбы,
волки — не волки, но кактусов сонных
колкие глыбы,

укоренились на пасмурном своде
света ночного зудящие лампы;
а по утрам их ключами заводят,
знаешь ли сам-то?

Знаю. Все лестницы сходятся в зале
с сотней дверей, никуда не ведущих.
Звери живут по законам печали
в заспанных кущах.

1—3.04.08


.
.

* * *
Ничто не снится под луной,
лишь сор бумажный в небе сером
и пепел медленной стеной,
нет, пыль, но раздирает склеры.

Куда уходит этот дым,
нас, вероятно, там рожали,
но с воспитанием хмельным
чуть пережали;

и вот один уже ушел
в туристы, вмерз в сосну как муха,
другой всю жизнь ходил под стол
пешком — такая вот разруха

в незакрепленных головах;
а что активна атмосфера,
в том виновата не трава —
азот и сера,

и выдыхаемый кремнист
песок, как всякий путь кремнистый,
и кто теперь не эскапист? —
да все невольно эскаписты.

И первый спит второй мильон
годов, и сам смола и камень,
второй же кушает бульон —
всегда руками,

а третий стал себе царем
и выступал в подвластной думе,
но сдуру так себя нарек,
что сразу умер.

Ну что ж, безвидная земля
и даже слова нет вначале,
и те, кто должен был с нуля,
благоразумно промолчали.

3.04.12


.
.

* * *
Нет чудесней российского клея,
если нюхать его не спеша.
Я по полю иду, футболея,
я ногой поддеваю мыша.

Мирлеканский же гаже и хуже,
я готов объяснять это всем, —
если плюхнешься в клейную лужу,
то не встанешь оттуда совсем.

2.04.15


.
.

* * *
То сенокос пойдёт нештатно,
то сгинет опорос в бега.
Люби меня туда-обратно,
твоя куриная нога
то из-под спуда свет в окошке,
то как с утра нагадят кошки.

Пока кустунции растут,
когда цветунции кустятся,
спеши удобрить тяжкий труд,
иначе гении родятся.
Формальдегид и мочевина
спасут феллаха и раввина.

Когда несметные числом
из жизни сыплются метизы,
глотни толику антифриза
и будь как девушка с веслом.
Отдельно — горн и барабах,
и пионеры на гробах

кружатся, словно балерины,
нещаден их кордебалет,
но если продраны перины,
спасенье ломится на свет
от пуха, меха и пера,
которых ни, но лишь вчера.

Не пой, красавица, при мне
ты песен, но особо — басен,
твой полупрофиль при луне
средь загогулин и орясин
не так уж смотрится, прости.
Позволь себе тебя уйти.

10.04.15


.
.

БАТАЛЬНОЕ ПОЛОТНО

Однажды решил подремать я некстати.
Мой послеполуденный сон нарушая,
внизу под окном у подъезда на лавке
базлали какие-то стремные бабки,
с холодных вершин прожитого нещадно
премудрость свою расточая, и тщетно
под их рассужденья о сексе старался
уснуть я, ворочаясь и матерясь.

Когда же в конец застебала баланда,
окно распахнул я и вежливо молвил:
«Милейшие дамы, осмелюсь просить вас,
коль не затруднит, на октаву пониже
вести данный диспут!..» Не вняли, паскуды;

и злоба меня обуяла: «Вот падлы!» —
подумал я и, докурив сигарету,
чинарик отправил на подлые бошки.
Шипело, трещало, противно воняло
паленою шерстью, но толку не стало.

…Пожарный рукав притащив из подъезда,
я намертво к крану его присобачил.
Визжали истошно, как свиньи на бойне,
и громко икали под душем холодным,
но не расходились, что странно зимой.

И чайник кипящий — любимый, ведерный,
клокочущий громко — сорвал я с конфорки,
низвергнув на головы их кипяток, —
лишь ойкнуло что-то, но — треплются дальше…

Вдогонку послал из ведра я объедки —
затихли на миг, только чавкают громко…

Тогда, озверев, я метнул табуретку —
летела она с высоты небоскребной,
свистя, кувыркаясь и ужас вселяя,
и треснулась звонко о кумпол с завивкой;
вослед полетели утюг с пылесосом:
советская сборка — тяжелые, словно
чугунный Ильич с монумента… Без пользы:
они отскочили от милых старушек
и вновь показались над краем балкона…

…И ахнул я вниз радиолу «Урал»:
рвануло, как будто три атомных бомбы
синхронно шарахнули… Брызнули лампы…
Сидят и хохочут, проклятые ведьмы!..
Живучие, стервы, туды-растуды!..

Не в силах бороться с подобной напастью,
подался я в ванную — вскрыть себе вены.
Сломал пару лезвий, но, все-таки, вскрыл,
а кровь почему-то мгновенно свернулась…

Решил я повеситься с горя, однако,
вишу, а издохнуть никак не могу,
хотя и дышать уже, вроде бы, нечем;
а бабки внизу про политику бают…
Так долго висел я, пока не уснул.

9.04.93


.
.

* * *
В комнате пахнет ногами почившей старушки,
страшные по коридору гуляют игрушки,
роют паркет и когтями обои скребут.
Полночь. Всему наступает великий reboot.
Женщина плачет, не может в окно просочиться —
горько так воет, стенает, мол, что ж я не птица,
волосы рвет, все не может упасть из окна.
Эх, забодала бесовская эта страна…

10.04.08


.
.

* * *
Бросают шкаф с восьмого этажа,
как будто все в сиене ли, в нирване,
как будто итальянский новый год.

Он дверцы растопырил, словно крылья
широкие над каменным двором
простер, завис и падать не желает
четвертый день. И снег над ним кружит,
и бабочки, и осы, и рептильи
из дней минувших, из былых эпох.

Капустница на дверцу опустилась —
и скрип, и звон, и вой сигнализаций.
Прости, мистраль! Прощай, мой Мазератти!

10.04.08


.
.

* * *
Ни жены его, ни паче того, ближнего своего
не желаю желать, не люблю любить, не умею уметь,
разве козла его и осла его,
разве на мясо и молоко. В уме

считая, получаешь остаток на круг
больше самого итого, ниже нуля,
если на калькуляторе. …Тем более, их подруг,
дай им ноги, бог, и колесом земля.

Мать-отца почитал, взял, да и отложил:
есть поумнее на полке и по-людски,
а эти меня уговаривали, чтоб я так жил,
плакал бы под столом, воровал куски.

Не выросло из меня ни вора, ни дерева, ни цветка,
ни зверька — яма торчит бесцветными корневищами до звезды,
тянет ее шелуху, летящую из-под молчаливого молотка
господа их — кузнеца, плотника, в душу его растуды,

мореплавателя, царя и прочего все подряд,
в ряд Фибоначчи вставшего, словно в расстрельный строй.
Не убил — и пусть их живут, по-нечеловечески говорят,
будто все слова заменили репродуктора черной дырой.

Серое ты мое, невнятное божество,
инородным телом торчащее всего посреди,
кто тебя породил такого охочего до всего?
Не обожгись, гляди, а лучше совсем иди.

Иди до своей наковальни, до своего верстака,
до своего моря, пыль выбивай из его ковра,
нарисуй себе на камне нового дурака,
да и строй из него дома, — старому дураку пора.

10.04.11


.
.

ЛАКУНЫ

Собирая зеленое время с осенних полей,
наполняя корзины секундами, словно пшеницей,
заполняя лакуны, откуда струится борей,
вспомни черную пашню строфы и о том пожалей,
что случилось — тогда, а теперь — никогда не случится.

Никогда. «Никогда» — неудобное слово такое —
вот откуда сквозняк — это время сквозь стены течет,
оставляя лакунам — лакуны, пустому — пустое…
Не заклеивай окон, попробуй оставить в покое
на салфетке в кафе недописанный гамбургский счет.

11.04.98


.
.

* * *
Вроде вышли из леса, а как в лесу, —
слышишь, как белочки черные волком воют,
Голуби мира очередные кости несут
безымянные? — Верно опять разобрали героя,

и как на дурную погоду хочется спать,
не просыпаясь даже для позднего ланча.
Вроде не праздник, но резво юлит толпа,
смачно крадет или истошно клянчит.

Излечи нас мертвой своей травой,
тяжелой фракцией нефти, угольной пылью.
Даже те, кто как мы, поссорился с головой,
имеют право на джут и хотя бы мыльный

порошок, если это что-то кому-нибудь даст,
дустом давай от чумы, от кармы — мятными леденцами.
Кнопку придавишь и мигом взойдет звезда
о пяти лучах. Спляшем, Пэгги, что ли, позвеним бубенцами.

Кто там жил у тебя, кто умел выходить на свист,
как из пемзы морской непридуманные богини?
Нет мне ответа. Полно, валяй, зови,
чтоб не скучал, — глядишь, и его не минет.

11.04.13


.
.

ПРОТИВОФАЗА

И битого везет небитый час,
и чуден новый год в рабочий полдень,
где встретит под любым кустом свеча,
как на столе, и чем стакан наполнить,
не превышая меры сгоряча,
отыщется; стенает битый час,
затем, что бит, но ничего не помнит;

где радио стоит, как истукан,
и музыка, светясь, ползет по стенам
вьюном степенным или постепенным,
вверх-вниз, к бумаге тянется рука,
перо к руке, и, ввинчиваясь в вену,
то вверх, то вниз, как лестница-река
сама с собой играя в дурака,

не зная как, и елочный базар
все более напоминает птичий,
свистит-щебечет и гудит-мурлычет,
и сами закрываются глаза,
в противофазе, удаляясь за
кулису сна, различных электричеств
гул нарастает.

11.04.11


.
.

* * *
Кошку поливают — курица шипит,
ласточка с весною подхватила СПИД,

травка задымилась, далее — не вслух,
вылез из духовки жареный петух,

клюнул всех по разу — грянул первый гром.
Мы сидим на кухне, крестимся гуртом.

11.04.98


.
.

* * *
и свет стоит как спящий на ветру
его корабль снимается с гвоздя
но ты все про живу или умру
когда я сам почти не приходя

в сознание и дую в паруса
я сам себе песочные часы
и жду когда наступит полчаса
по времени прибойной полосы

когда возможно на голову с ног
чтоб емкости под время заменить
а ты когда к лицу стечет песок
когда его возможно станет пить

как лимонад как злое во хмелю
купаться и сниматься как с гвоздя
тот будто бы корабль но не терплю
когда дымы грибами восходя

стелясь ли зависая меж дерев
домов ли и стоят до темноты
и медленные звезды ошалев
от сладкой гари сыплются в кусты

колючие как ягоды к утру
забродят и приманят глупых птиц
и пьяный хор как спящий на ветру
пусть спит себе и незачем трясти

собрать в кулак найти им коробок
и высыпать обратно с жарких крыш
но ветер с ног и свет относит вбок
и он дрожит и ты в жару дрожишь

и снишься сам себе как не себе
так словно вслух читаешь про себя
где про тебя ни точки ни тире
и сам себе песочные часы
и ждешь когда стечет с лица песок
но понимаешь приложив ладонь
вода

15—17.04.11


.
.

* * *
Более нет у меня ни клыков, ни когтей.
Более нет у меня ни пера, ни подшерстка.
Нас самолет награждает посадкою жесткой,
В небе готовят столы для приема гостей.

Наш пароход пристает то к киту, то к коту,
звери смятенно уходят от плеска и гуда.
Айсберг приблудный в подбрюшье толкает посуду,
шпарит оркестрик шальной на помятом борту.

Двери скрипят или писк шансонетки подсел.
Более нет у меня и билета обратно.
Наш мотовоз прибывает на станцию Правда
и дребезжит по раздолбанной в пыль полосе.

15—17.04.09


.
.

* * *
Это здесь запищало, а там пролилось,
и не прячься за швабру.
Человек по наитию лось. Просто лось,
если взяли за жабры,

очень сильный и храбрый, натужно скрипя,
до щелчка провернётся,
зазвенит и укатит, забыв про тебя
(впрочем, если проснётся), —

вот и выбрось из памяти деликатес
с этой тонкой подкоркой —
он и сам, обнаружив, немедленно съест
(или съезд), пусть и горький,

даже горько-солёный, но можно промыть
и отправить сиротам.
Это тут все живут в ожиданье зимы,
ну а там отчего-то

то торфяник потушат, то выстроят дом
то амнистию другу,
после цезию стронций расскажет о том,
как в степи под Калугой

на реакторах жарить — кто блюз, кто фокстрот,
кто совсем босса нову,
правда, после реакторы падают в йод,
но встают поздорову

и идут, на кого посылает их бог, —
все в гламурных кухлянках.
Это здесь постепенно течёт потолок
и грохочет киянка,

а у нас во дворе всё пластинка поёт
(вероятно, заело),
и проститься с тобой ну никак не даёт
(эко вновь загремело!).

Строй портянок своих от кутюр и тетерь
по стандартным лекалам,
ибо даже не знаем мы, кто ты теперь,
только этого мало,

потому что и там беспрестанно пищит,
здесь же льёт как из гуся.
Отправляй своих кур в перманетный ощип,
на сасими и суси.

17—24.04.15


.
.

* * *
Ну да, велик, но наособицу, —
мурчу себе у радиатора.
Бывало, выйдешь за околицу,
а там — проносят императора —
такого, в сущности, полезного,
туда-сюда несут, болезного;

а там — святых выносят заживо,
свинец такой — особо ласковый,
когда бы мне не все оранжево,
пошел бы в театр и сросся с маскою
такого черного-пречерного,
допустим, старого коверного,

положим, ангела-хранителя,
ну, скажем, лекаря и пастыря…
Но как все это утомительно,
особо — в части лейкопластыря! —
корпишь, заклеиваешь пасти им,
и в жизни — никакого счастия.

Милее — мышь (скребется, подлая),
милее — крысы на крольчатнике,
еще вот — баба (дура полная)
сидит на закопченном чайнике.
И пусть сидит, куда поставлена.
Ты ж глянь — опять выносят Сталина!..

Когда б уже не фиолетово,
сходил бы на войну, но нате вам —
сижу у фанзы… Столько лет уже —
опять проносят императора,
и паланкины скорым поездом,
и ничего уже не боязно.

25—26.04.06


.
.

* * *
Я знал одно разумное животное,
тень которого была едва ли не разумнее самого хозяина
и ластилась к прохожим, если чувствовала, что им нехорошо.

Я знал одно разумное растение,
тень которого была едва ли не безумнее всего безумного мира,
и даже самой облачной ночью,
когда на небе не было ни одного светильника,
она набрасывалась на всех с шипеньем змеи,
она хлестала прохожих по лицам и цеплялась к одежде.
Что уж говорить о солнечном дне?

А ты все бубнишь о какой-то там смерти…
Что смерть, если цветок одуванчика плачет,
не в силах совладать с собственной тенью,
а кошка будет счастлива даже в царстве теней?

Вот тебе город на самом краю подоконника —
построй прозрачную стену,
чтобы сквозняк не разрушил дома и не сломал деревья,
а дети и пьяницы не подходили к пропасти ближе, чем на десять шагов.

Вот лес на крыше твоего дома —
не пускай туда браконьеров и дачников,
чтобы крыша всегда зеленела
и тени разумных кроликов и белок
(хочешь — волков и медведей)
спускались по водосточным трубам,
входили через окно на твою кухню
и вы гоняли бы долгие чаи с долгим медом и ягодами…

И зачем тебе этот урод,
который не ходит даже под себя,
умеет только есть,
зато может перемолоть кирпич и металлические прутки,
а из слов знает только «дай»?

Говоришь, это человек?

И зачем тебе эта куча картонных коробок и металлических контейнеров
с копошащимся в них не пойми чем?
К тому же, они стоят по крыши в луже…

Говоришь, это город?

И зачем тебе выморочные стальные проволоки,
хватающие то за ноги, то за душу
посреди ледяной каши
при температуре плюс-минус ноль по Цельсию?

Говоришь, это лес?

Говоришь, это твоя страна?
Тогда вот тебе карта самого крупного масштаба,
сверни ее в рулон и засунь в самый дальний тубус
за самый пыльный шкаф в лаборатории —
Пусть не отсвечивает.
Пусть не отбрасывает тень.

Кто научил тебя слушать вампирские сказки со счастливым концом,
где все пили кровь младенцев на свадьбе,
и жених упился до беспамятства, а невеста летала за догоном
наподобие нетопыря?

Говоришь, это твой эпос?
Но мы не пьем крови,
а превращаемся вовсе в кого угодно —
главное, чтобы это было живое существо.
Хочешь, я превращусь в тебя?
Нет, пожалуй, в тебя — не смогу.

4.05.08


.
.

* * *
Выпей со мной, тренер. Я чокнусь с зеленым стеклом
и снова чокнусь потом, и буду плакать навзрыд.
Меня отнесут подальше, сдадут на металлолом,
пустят по вене какой-нибудь свежий хит

сезона. Наутро я стану как выжатый огурец
из бочки, не годный даже на пиццу — на русский ее вариант.
Выпей со мной, зеркало. После ротор застрянет на выбеге, пропоет звездец,
зато я буду годен микробам на провиант,

ежели не побрезгуют этанолом в крови,
известью мозга, воем гейгера, стронцием в ломких костях,
неизвлеченным железом. Выпей со мной, Господи, и больше к себе не зови —
зачем тебе такая толпа бессмертных в гостях? —

лучше купи мне билет до конечной станции Дно —
была, говорят, такая на карте одной увечной страны.
Выпей со мной хоть кто-нибудь, мне уже, собственно, все равно,
кто, лишь бы не этот — вывинчивающийся из радиотишины.

7.05.07


.
.

* * *
Мы добудем хлеба насущного и воды —
целую реку воды, сладчайшей, как свежесорванный плод
горчащий, мы научимся оставлять такие следы,
по которым нас никто никогда не найдет,
и скорбеть о том, что уже никто никогда,
и заметать, заметать следы, как пурга, как тополиный пух.
Лишь одному не научимся — выживать в городах,
и скорую от пожарной не отличим на слух.

10.05.06


.
.

* * *
пронеслось и поздно и разве теперь увидишь
говорят летела ракета плыла комета
за окном лишь песня на занебесном идиш
разве можно музыку слышать с чужого света

разве ночью привидится чаще же днем в подземке
если в свете фар летишь впереди паровоза
прибываешь на станцию мрамор в пыльной поземке
ледяные лампы сажают в глаза занозы

12.05.10


.
.

В ПЕРЕСЧЕТЕ НА ВЕЧНОСТЬ

В пересчете на вечность прожил не более года
в городе, где краем ближнего леса рысят трамваи,
никому позванивая. И эта его погода —
снежная, предпраздничная, но будто предгрозовая.

Новый год не настал, или я сей миг безнадежно прохлопал.
Снег добавляет кружева сталинскому ампиру,
и вороньим горлом скрипит промороженнный черный тополь
вечное свое и безумное граду и миру.

Нет никакого мира. Есть общественный транспорт, —
никому позванивая окраиной, нестрого по расписанью
убегает за водокачку к фабрикам-автоматам, сворачивающим пространство,
раз в полчаса к управленью делами под остановившимися часами.

Здесь назначают свиданья, кому в восемь тридцать,
так и стоят — кто сам по себе, кто уже попарно.
Можно думать о вечном или попросту застрелиться,
проще же обработать себя, как на фрезерном или токарном

сероватым снегом, паром общественных саун,
пивом, разжиться обедом и местом в пустом мотеле.
Места не жаль, потому его и бросают
в пересчете на вечность на праздничную неделю.

28.05.10


.
.

* * *
Есть в пенсии первоначальной
непреходящий ик и пук,
и разделён весь мир печальный
на сверхзадачу, мех и лук,

возможно, рыб и всё такое,
министр иностранных ел
и баобаб. Лишь тот покоен,
кто недоспал и передел.

Я дунул пива и красиво,
я выпил травки и салют,
я жарил в банке кинодиву,
банк лопнул, вкладчики блюют,

им Греция как наказанье,
как грёбаный Мадагаскар,
и воют волки под Казанью,
нажравшись сахара-песка.

Виват, плательщики налогов!
К вам чудо юдое грядёт,
все фляги в гости ради бога
и рейтинг мусорный растёт,

Теснится жареный петух
в его подгнившем монолите,
и чтобы кровь сыскать в спирту
не нужен психоаналитик,

но кто в обличии дебила
имеет право по углам,
того сожгут напополам
через поднятие на вилы.

5—7.07.15


.
.

* * *
Паутина и моль, а особо, бесспорно, грибы,
что гуляют по стенам, из рам выгрызая холсты,
дорогие не сердцу, так глазу, а то кошельку,
и стучит колотушкой в палате больной безъязыкий,
и скульптуры выходят из ниш, образуя круги,
прорастая грибницей в подвалы, где якобы время
потеряно напрочь и навзничь, уже не найти,
даже если бродить с фонарём инфракрасным и ультра-
фиолетовым, здесь его нет, хоть и рыщет само,
и цепляется крючьями лап за прогнившие трубы,
за пучки проводов, и, на хвост наступая коту,
порождает крещендо, фортиссимо, хриплое эхо.
Многочисленных глаз его отсвет то зелен, то жёлт,
перестук коготков его сонма то дробен, то слитен,
так дробится, когда выкликаешь, но голос чужой,
да и сам ты не свой, и не лучше ли выйти наружу?
И выходишь, а там некто перерисовывал спешно
одномерность дороги, но бросил, лишь углем намётан
не пейзаж, а как будто подобие карты, лишь кроки
на сочащемся ватмане. Дождь размывает слои.

7.07.15


.
.

* * *
Тот, кто в соплях и в солидоле
прошёл Нарым и Кострому,
его уже не ждут на воле,
не рады бледному ему,

а тем, кто вышел из гробницы
весь в паутине и в бычках,
нальют с утра стакан горчицы
и образ родины в очках,

но без очков лишь с неба перхоть
под синкретической пилой.
Лети отсель безмозглым стерхом
с гудящей в заднице иглой!

Никто и спрашивать не станет,
что в вымени тебе объём,
лишь мышь, летучая местами,
всплакнёт под вечер о своём.

7.07.15


.
.

НЕ О СМЫСЛЕ

Ну давай не о смысле, иначе начнется с нуля, —
в воробьином пальтишке скакать по окрестным полям
пропитания для, ибо сытый голодного… Знаешь,
и давай не о смысле, поскольку и смысла-то нет,
и в конце коридора, туннеля ли вовсе не свет —
поворот, и за тем поворотом иная

сторона мирозданья — и это не худший прогноз —
или, скажем, медали, и, значит, создатель унес
из трехмерного мира, наверное, главную меру,
потому плоскость карты давно заменила ландшафт,
и, крылом самолета пробив плоскость сферы, душа
к антиподам летит вверх ногами, чихая на веру.

Право, было бы лучше, как в старь, возлежать на китах,
полагая наивно, что над или под — ни черта,
кроме сферы с привинченным к ней на шарнирах светилом;
но какой-нибудь там аргентинец со всею семьей,
откровенно бравируя, шляется вниз головой,
и пока его не подвела притяжения сила.

А в моем полушарии штиль и почти паралич;
полотняные мысли свисают до самой земли,
словно ветер забыл, что возможно играть парусами;
и команда, искавшая моря а киргизской степи,
пропилась до креста и от юта до бака храпит,
а кораблик от киля до реи заносит песками.

Не поставишь его на колеса, чтоб двинуть в Царьград,
а Олега покличешь для смеха — кругом завизжат,
так что уши повянут; в Европах подымется буча…
От Хазар до Варягов, куда ни взгляни, — тишь да гладь;
все, кто в силах, рубают капусту, и хочется спать
под плакучею клюквой, корнями упершееся в тучу.

1—8.08.96


.
.

ДУП С КОТОМ
(фармакопея)

Рыгать и пукать — моветон,
зато полезно и приятно.
Люби меня туда-обратно
и приготовь хоть дуп с котом.

Кота пришить, нашинковать
и полчаса тушить в мангале,
добавить пива, генацвале,
бамбино и come on, сова, —

летит, куда её несут
трещотки дельтовидной формы, —
поймать и запекать до нормы,
по капле влив (в) народный суд.

Трепать, выкручивать, чесать
до появления опилок,
подшёрсток выдуть, что есть силы,
и на мороз на три часа.

Когда же пена опадёт,
истошно требовать долива
и, процедив несправедливо,
понять, что всё и так пройдёт.

22.08.14


.
.

* * *
В хлеву, где злобный омофор
гоняет мертвых тараканов,
забудь о том, что ты Стаханов,
грызи свой скользкий светофор;
он синий, розовый и серый,
как куст нечищеной сирени, —
и не буди мои колени,
где спит облезлый символ веры.

21.08.02


.
.
* * *
Особо запомнилось слово «лошадь».
Сама же лошадь — как-то вот нет.
Очень хотелось слушать, получалось же только слышать
и обонять. Вероятно, то был запах столовских котлет,
общепитовского беззапахового киселя,
луковой шелухи и прочего какого-то еще ля-ля-тополя.

Не включай телевизор, когда кого-то хоронят —
увидишь бродячую карму в поисках протоплазмы.
Новый год — это старый год в загоне,
в смысле, в законе — уходит, ссылаясь на аневризму.
Еще один симулякр разваливается, выброшенный на манеж
на потеху детскую. Видимо, был несвеж.

То есть, не первой свежести. Редко, но и такое бывает.
Полихлорвиниловая елка пахнет ничем иным, как полихлорвинилом,
следовательно, в легких постепенно, как воды в потоп, прибывает
воспоминаний, осаждающихся неплодородным илом.
Лучше бы ты, дите мое, пило и курило,
как вон та зоопарковая горилла.

Зоопарк — это место, где детки сидят по клеткам,
и какие-то павианы их наблюдают по мере неразуменья,
но особенно почему-то запомнилась лошадь, не подчиняющаяся плеткам
и прочим увещеваниям. Видимо, у нее было особое мненье.
Видимо, она не хотела смеяться на слове «лопата» —
вот и нет ее больше. Улетела. Ушла куда-то.

Полиэтиленовые мандарины благоухают в зеленых лучах заката.

21.08.06


.
.
БЕРРОУЗ И КЕРУАК

В предельной концентрации тумана
слова мои так сумрачно ясны…
Спускается нетрезвый поп с сосны —
он праздновал рожденье наркомана.

Сей наркоман был эльфом, но потом,
обет нарушив, укололся дрянью,
за что его подвергли наказанью,
а дуры-бабы нарекли Христом;

Он на сосне какую сотню лет
сидит в ветвях и голосит по-птичьи…
О не судите гордое величье! —
ему до вашей каши дела нет.

Он обречен на медленную жизнь,
а у попа лейкоз и гонорея;
а у меня бутылок батарея
и подо всеми ребрами ножи,

и под лопаткой — во какой тесак,
а в голове движок от «Мерседеса»…
Не выходите, граждане, из леса —
вам в городе — Берроуз и Керуак!

Вам в городе так просто одичать,
плюя друг в друга жвачкой ядовитой;
никто вам не предложит aqua vita,
но в сердце — штамп, и в паспорте — печать.

21.08.01


.
.
***
приходи говорю у меня как всегда среда
говорю а не вымершее воскресенье
и такие вот веселые поезда
в них сидят наплевавшие на несенье

службы города уезжают в деревни где молоко и мед
поменялись местами и дикие пчелы дойны
где в небоскребы ульев поклажу несет
стадо синих коров-шаров под клезмер и дойну

на горах ни единой веры тебе не надь
не странно не верить в бога страшно не верить богу
такая нисходит пустынная благодать
даже дорога никак не найдет дорогу

21.09.10


.
.

ОСОБЕННОСТИ ДЕМИСИЗОННОГО ОБОСТРЕНИЯ

В мире духов, пухов и мехов ты полный джинн,
в середине ангелов-шмангелов крив и крылом не вышел,
вот и сиди себе на прохудившейся крыше,
не позволяя своим пером наполнять дырявый хурджин.

Не допускай к себе никогда чёрных ворон,
белых — особо не подпускай: они обожают
жаловаться на белизну, а потом рожают
соловьёв невесть от кого, и те стрекочут на весь район.

Чёрным котам потворствуй, белым — только когда они
хорошо отмыты. Чёрные и без того блестящие, как заводные.
Серым же всё равно — уходят как, не родные,
забывая порой включить бортовые огни.

В их подвалах водится генеральный крыс,
гениальный мыш у них завхозом третьего рода
по сыру, маслу, паштету и прочим прыгучим дарам огорода,
крыс же пишет картину, где каждый первый картав и лыс,

сыром, маслом, паштетом на надувном холсте
про висящего на кресте,
стоящего на шесте,
бегущего на хвосте,
погрязшего в темноте,
застрявшего в простоте.

Говорил же, много не пей,
говорил же, мало не ешь,
вот теперь пристал, как репей
к штанине, и думаешь.

думы твои мрак
карма твоя каракум
внутри у тебя рак
под пиво рахат-лукум
нуга халва пахлава
опять же молчи москва
я тебя породил
я тебе крокодил
ты меня ни за что
выиграешь в лото

А это ёжики собрались караваном в спячку.
А вот наши лемминги строятся убиваться,
ищут пропасть, но поиски неудачны.
А это белочка — над бедными издеваться,

над сирыми и убогими, указуя когтистой лапой
на убожество их и сирость, на незамкнутое их подмножество.
Сидишь тут, как гость, вот слюной и не капай, —
этого не едят даже способные на высокохудожество.

Вот окурки и опилки
выползают из бутылки,
на меня они глядят,
как утопленных котят.

Вот с глазами на затылке
прибывают с лесопилки,
ихний пиломатерьял
антирыбой провонял.

Превратиться бы в нейтрино,
да пройтись по магазинам,
чтоб невидимым совсем,
что хочу, того и съем.

Но кругом лишь общепит,
до смерти обиженный,
а во лбу звезда горит
тварью обездвиженной,

да бессвязное ура
из ботинок рвётся —
то-то эта кожура
песнею зовётся,

как перо из-за угла,
пой моя гитара,
я приду к вам во вчера
утренним кошмаром,

ибо утро никогда
не бывает добрым,
мудрым — может быть, и да,
но тупее кобры,

то есть бьётся головой,
если видит мясо,
издаёт предсмертный вой
и зовёт в пампасы:

— Тятя, тятя, наша сеть
маховые перья
не успела припереть,
выйдя из доверья,

лишь утопленник один,
да и тот скончался!..
— Вот вам, дети, на бензин,
чтобы он умчался,

вот вам чудище ещё
по Тредиаковскому,
чтоб плевать через плечо
злому Циолковскому,

чтоб не путался с утра
в дебрях космогоний.
Брысь отсюда, детвора!
— Тятя, что ты гонишь?

А на улице в это время
раздают воздушные шарики,
наполненные закисью азота,
а на самом большом экране
демонстрируют фейерверк,
потому что кончился порох,
а в записи можно всё —
даже то, чего не было на самом деле,
зато в реальности — было, —
всё зависит лишь от угла
подглядывания и подслушивания.

2.11.15


.
.
* * *
По каменной лестнице, по деревянным ее ступеням
восходишь в небо, сверху сыплет солома,
известь летит, труха, становишься на колени —
суставы пробили полночь, и все-то тебе знакомо;

из-за облака выходит скорая медицинская помощь,
берет под локоток, подмигивает синим глазом,
раздевает и развлекает, — и все-то до боли знакомо,
только болит по-новому и не отпускает, зараза.

11.11.08


.
.
***
Девочка, душистая, словно цветок раффлезии,
струны твои чугунные, каменная лоза,
кто тебя разъял на отдельные лезвия,
соль и перец вложил в глаза?

Девочка, цвет твой не равен запаху и не родня забвению,
а голос таков, что песня ржавеет, падает на лету,
замерзнув, и если остановить мгновение,
лучше зарезанным быть в порту или вставленным в паспарту.

17.11.08


.
.
* * *
а давайте меня ненавидеть
с непорочной кривою ногой
кто женился бы на индивиде
кабы не был он злобный изгой

где бы ни был он в водопроводе
перхлориде самарской глуши
он бы женщину точно проводит
но о ней ты совсем не пиши

потому что как райская утка
мечет яблоки в райском заду
медицинском зайдя на минутку
послезавтра обратно приду

не ищите сакрального смысла
где каток паровой просвистел
там теперь только водка прокисла
средь увядших салатов и тел

4.12.15


.
.

* * *
Открываются мёртвые двери, там ты с метлой,—
молодой, словно праздник пресветлого разложенья,
за твоей спиною чавкает аналой,
как средство передвижения.

Подойди к нему, выверни карман, покажи
удостоверенье безличности, где на всех языках одно,
а в глазах фотографий отражаются этажи,
обнажается дно.

Если женишься на овощебазе, станешь метать икру —
луковую, картофельную, хоть какую,
только не думай, что я за тебя наконец умру, —
я и за себя не всегда рискую.

Говорят, после смерти человек превращается в стул,
и на нём постоянно сидят, иногда меняя обивку.
Чем порхать на своей метле, лучше бы ты уснул,
с настойкой смешав наливку.

16.01.16


.
.
* * *
После старого нового года
на всю голову страшно больны,
мы выходим порой из народа
с чувством необоримой вины,

с чувством непреходящего долга
вдаль бредем средь пожухлых витрин,
вспять течет похудевшая Волга,
освещая себя изнутри,

может, стронцием рыб осетровых,
может, цезием снулой плотвы,
снег жуют ветряные коровы,
воя хором несытой братвы,

молоко их, как манная каша,
электричества мясо полно;
это, деточка, родина ваша,
потому что не наша давно,

и, проснувшись за Рыбинском где-то,
за плотиной, считай, что нигде,
прячем зренье от синего света
в непроточной железной воде,

в запечатанных торфом бутылях
горький слух свой напрасно храня.
Если кто-нибудь спросит: не ты ли? —
не указывай им на меня.

11.12.10


.
.
«Однажды лебедь, рак и щука…»
(И.А. Крылов)

«Проказница мартышка,
осёл, козёл и косолапый мишка…»
(И.А. Крылов)

«Халдеев, Налдеев и Пепермалдеев…»
(Д. Хармс)

Упак, Пупак и Попокатепетль
задумали сразиться в «Тетрапак»,
им помешала снявшаяся с петель
толпа (поскольку род мужской — толпак).

Толпак гудел, ревнивым ревматизмом
всё встреченное мигом угасал,
ревели озверевшие мелизмы
и дыбом простирались волоса.

Мир праху нашему, мы вышли в гастроном,
а там большая мусорная куча.
Любовь и голод правят тамагочи,
Как свёрнутая шея каплуном.

Мораль: куда бы нас ни занесло,
повсюдно рыщет непроявленное зло.

27.02.16

Пупака придумал не я. Помню, году в 1994 на Эхе Москвы был в программе Александра Лаэртского гость. Кто — не помню. Вот он и пел песенку про злого пупака. Больно уж колоритный персонаж, грех не присвоить.


.
.