160423-1

Пирогов
Лев Васильевич 

российский литературный критик, публицист
главный редактор Издательского дома «Литературная учёба»

wiki
facebook

ещё в ФИНБАНЕ
журнал «ЛУЧИК»
Проза
«Розанов – слон»

Мирослав Немиров
А моё мнение может отличаться от мнения Редакции? Тогда скажу. 


Люто ненавижу литературу.
Всю жизнь пересрала, дура, мне.


Наслаждаться словом — задача для лакейской, — помните Петрушку? Место психологии в лакейской, говорил великий Набоков, но и место литературы тоже там — это знали великие Толстой, Гоголь и Чехов, знали полувеликие Розанов и Бродский, не знали только одесские гимназисты, ввёдшие эту парфюмерную моду — наслаждаться словом. Слово — не резиновая палка для введения себя в состояние наслаждения, а инструмент бунта и кары, разрушения и созидания. Усталый Гоголь, брезгующий миром Чехов, отчаявшийся добиться правды Толстой — все лучшие в салуне стрелки сказали: «Положь винтовку на песок, мама! Ай кент шут зем энимор», — и величественно удалились в закат, а одесские гимназисты по-обезьяньи вылезли из кустов, подобрали лакомый тяжёлый предмет и давай пук-пукать им во все стороны. Вот что есть ваше наслаждение словом. Вы не звери, господа. Вы черви. Ничтожество, в которое вы повергли русскую литературу, сопоставимо с ничтожеством литературы «секретарской» — вы ничуть не лучше её. Вы даже не хуже. Вы — это она и есть.
ссылка


.

«Я лежал, отдыхая и покуривая трубочку, и глядел в небо, – ни облачка на нем. Небо кажется таким глубоким, когда лежишь на спине в лунную ночь; раньше я этого не знал». (Марк Твен. Приключения Геккльберри Финна)

 

«Как же я не видел прежде этого высокого неба? Всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба». (Понятно)

ссылка


ТРИ СКАЗКИ

ryaba-chb

Ещё воспоминание — русское народное. Кстати, помнит ли кто рассказ Бориса Екимова «За тёплым хлебом»? Это такой, братья мои и сёстры, рассказ — до судорог, вот. Там всё, каждый бряк ковшика о тазик в сенях, вот тут (показывает на трахею и пищевод) отдаётся.

Денис Николаевич Яцутко (эстет, поэт и мыслитель, один из моих учителей жизни) утверждает, что русским человека делают три вещи. 1. Курочка Ряба. 2. Колобок. 3. Репка. Про что эти сказки? Никто толком не знает. А про что они — про то и русский человек, тащем-та. (Или наоборот.) Мне кажется, сказка «Колобок» на самом деле про это. Не про то, что у неё в сюжете, а про центральный образ — хлеба — живого существа. Персонификация (рудиментарное обожествление) хлеба. (А сюжет в таком случае — просто жизнь человека и встреча человека со смертью.)

И ещё об одном они, эти три сказки. Бытийное наполнение бытового космоса. Это самое важное, что должно быть в литературе. Не язык, не новизна, не шиш с маслом, а это. Если это есть, остальное редакторши в чёрных водолазках придумают.

Правда, их сейчас сократили. Может, от этого и все беды: писателям самим приходится редакторшами работать. Выдь на Волгу — языка пруд пруди, а бытийного наполнения нет!

ссылка


7009

Важнейшим из искусств является балалайка

Если бы я писал учебник по эстетике-21 (то есть двадцать первого века), главным понятием, а вернее, категорией в нём была бы, разумеется, пошлость. Что такое пошлость? Это идея, овладевшая массами.

Однако начал бы я с другого…

Если вы не чужды прекрасного и какой-нибудь из соцсетей, то наверняка хоть раз наслаждались искусством балалаечника Алексея Архиповского. Помните, такой, на Асисяя похож? Собственно, сам Алексей Архиповский вряд ли похож на Асисяя, но его сценический образ специально так продуман — под стать балалайке, инструменту простонародному, простодушному и дуракавалятельному. Вот выходит такой Иван-дурачок, Ванюшка, достаёт балалаечку (с незаметным крохотным проводком и звукоснимателем) и начинает валять что-то, в голове не укладывающееся: помесь Баха с пинкфлойдом. Чудо?

А если показать Алексея Архиповского его интернет-обожателям без звукоснимателя, без «саунда», и не Баха играющим, а обычный балалаечный репертуар? Были бы они так же впечатлены? Сомневаюсь. А если дать послушать то, что он играет, сказав, что это сыграно на синтезаторе? Ну… Тогда, честно говоря, вообще слушать особо нечего.

Выходит, тут вся соль в балалайке. Не в музыке и не в исполнительском мастерстве, о котором мы, как правило, судить не можем (хотя делаем это с удовольствием), а в фокусе: «Смотрите, балалайка звучит, как электрогитара!.. как синтезатор!.. как музыка сфер!..».

Если в твоём искусстве нет фокуса, к сердцам миллионов ты дорожки не проторишь. Ещё Алексей Толстой писал в «Гиперболоиде инженера Гарина» про двух виртуозов-инструменталистов (не буду врать, что помню, как их там звали), развлекавших публику всякими непристойными репризами. Самое отвратительное, писал он, что при всём этом они были действительно превосходными музыкантами. От осознания этого — что музыканту, чтобы прокормиться, приходится вести себя подобно ярмарочному шуту, в сердце советского рассказчика истории разливалась тоска. Будь он человеком христианской культуры (а он и был), он сказал бы, что это поношение в человеке Божьего образа.

Или вот взять художников. Нарисуй под камеру стакан с водой, чтобы как настоящий был, и ты великий мастер в глазах народных. За стакан они тебе простят всё. И тему-идею, и сверхзадачу, и… Потому что в рисовании у них на глазах стакана (ну, не важно, чего) содержится нечто более важное, чем сверхзадача, нечто коренное, основополагающее для искусства, его древний стержень, хтон.

Фокус.

«В условиях всеобщей неграмотности важнейшими из искусств для нас являются кино и цирк», — якобы говорил когда-то Ульянов-Ленин (на самом деле не говорил). Потом это якобы сократили до одного кино.

А надо бы — до одного цирка. И никакой безграмотности, безграмотность тут ни при чём. Искусство (в современном его состоянии и понимании) происходит из фокуса. Не из обрядового действа, как многим бы хотелось и как многие утверждают, а из ярмарочного кривляния. Из упорной тренировки и инженерной придумки. «Из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил», в общем. Музыка начинается с этого. И изобразительное искусство начинается с этого. И литература начиналась когда-то с этого — с техники (секрет, к сожалению, утерян).

Литературный образ, чтобы запомниться, должен слегка удивить. Должен превратить что-нибудь одно во что-нибудь другое. Метафора — это когда одно выглядит и звучит как другое. Деревяшка с жилой — как скрипка, балалайка — как синтезатор, бумага и карандаш — как стакан.

Так что публика, млеющая от игры на балалайке так, будто это не балалайка, или перепощивающая «как мужик нарисовал, будто стакан на столе стоит», осталась у основ бытия. А кто считает, что искусство должно выражать мысль, расширять сознание, преобразовывать действительность etc., — те, подобно гей-параду, ушли от основ.

Конечно, приятнее всего и у основ погреться, и авангардом себя почувствовать, поэтому так популярна, например, мысль, что Владимир Сорокин — великий писатель. Великий писатель нашего времени. Почему? Да потому что фокус: раз, раз, а потом бах. И потому что — «сверхзадачи»: бах не просто так, «а со смыслом». И, заметим, почти никакой иронии.

Много ли иронии в читателе Пелевина? Не больше, чем в читателе Достоевского. Люди внимают фокусу с той же важностью и той же серьёзностью, с какой внимают «серьёзному искусству». Если постмодернизм — это «ирония плюс занимательность», то сегодняшнее искусство — это что угодно минус ирония.

О ирония, эта гадина!.. О ней поговорим в следующий раз.


333-3-800x597

СССР, г. Киров, 1960-е / фото из ГАКО
#

Меня упрекают в том, что я не люблю литературы, раз стремлюсь её _использовать_ (заставить служить целям, которые опознаются как нелитературные).

«Литература (и всё искусство) не нужна вообще. Хорошие писатели пишут не потому, что надо, а потому что им нравится писать».

Да, но они не против того, чтобы за полученное удовольствие им платили. Вниманием, уважением, славой… копеечкой тоже можно. Понимая, что грешно требовать платы с общества, будучи «свободным от общества», большинство современных литераторов стремится собирать плату с тех, кому на то, что они написали, начхать, — с арендаторов доставшихся им от бабушки Софьи Власьевны помещений, с общественных фондов, правительственных органов и так далее. Это реалисты, прагматики.

Но есть и романтики, мечтающие о любви по любви. Не за то, что потрафил милой (хорошо заботишься, ласковые слова говоришь), а просто так. За глаза красивые. За то, что в ту субботу вот такого леща поймал с ребятами на рыбалке. За то, как нравилось тебе, раздувая ноздри, тащить этого леща.

Автор «ненужной» литературы, должно быть, видит себя жрецом, которого верующие должны кормить за его особенный статус – близость к божеству. Он как бы собирает проценты с их веры. Но у жреца есть социальная функция — прыгать с бубном, вызывать дождь, изгонять болезни. Сеют и пашут за него другие – потому что он сам занят, не может. У него другая работа.

Бах сочинял музыку, потому что это была его работа – сочинять музыку для богослужений и церковных праздников. От работы можно получать удовольствие и делать её хорошо; музыку для богослужений можно слушать и вне храма; от приветливо улыбнувшейся тебе девочки из «Макдональдса» можно выйти с хорошим настроением, а не только с ощущением кирпича в желудке, – но какое дело было бы нам до этих людей (Иоганна Севастьяновича и девочки из «Макдоналдса»), если бы они не работали там, куда нас привела наша не связанная с их талантами и призваниями потребность?

(На самом деле отчество Баха было бы Иоганнович.)

Схема «любите литературу, а я буду получать с вашей любви проценты» не работает, потому что читатели сами хотят получать проценты с этой своей любви. У автора и у читателя эти «проценты» разные. Автор рад возможности творить – а чему рад читатель?

Кондитер часто не ест сладкого, а любитель сладостей часто не умеет их приготовить. Понятно, что у них разные воззрения на смысл кондитерского дела. Почему с литературой должно быть по-другому? Почему мы ждём и требуем от читателя, чтобы он любил литературу тем же способом, каким любит её писатель?

Читатель тоже умеет писать, просто совсем не так, как писатель. Похуже. А писатель тоже умеет читать, но при этом считается, что он это делает лучше читателя (писать труднее, читать проще, писатель кроет читателя козырной мастью).

Это заблуждение.

Шостакович писал песни, а Мандельштам – детские стихи, но получалось ли это у них лучше, чем у Дунаевского и Маршака?

Пусть каждый занимается своим делом.

Пусть писатели пишут что им угодно (и мы не будем их заставлять и учить), а мы, читатели, будем читать что нам угодно, и нас тоже не надо заставлять и учить, наша любовь к литературе от этого не разовьётся, а того и гляди исчезнет.

Между массовым «непрофессиональным» читателем и элитарным «профессиональным» я выбираю массового, потом у что в условиях сужения социальной базы и вырождения литературы (так вырождаются аристократические роды из-за инбридинга) массовый читатель – это «свежая кровь», он важнее.

Он так же полезен литературе, как и она ему.

А что до любви, так ведь любовь – это и есть работа. Без работы бывает влюблённость, которая, по закону энтропии, проходит, как костёр сгорает, а чтобы не проходила, нужно дрова собирать, глину месить, печку строить – много всего такого, чего любящему организму не хочется. Если кто-то из двоих любящих не работает, в эту дырку тепло уходит. Из семьи, из литературы, из… (тут надо что-то пафосное сказать, типа «из жизни»).

Я предлагаю читателям поработать — в этом смысл общественного движения «народное министерство литературы». А писатели… Мы их ненужными не считаем. Но боимся оскорбить излишним доверием.

ссылка


39фото: Algis Griškevičius

Школа «Старый конь»

Школа «Старый конь», занятие третье.
Секреты литературного мастерства.

Писать нужно «под вдохновением». Это не то же самое, что желание писать или хорошее настроение. Это когда нужные слова сами выскакивают из головы, будто и не вы придумали. Лево-правополушарный диалог, что-то там… Нейрофизиология, сознательностью и тренировкой не регулируется.

А что же регулируется сознательностью?

Очень простые вещи. Настолько простые, что девять из десяти нас, напыщенных бездарных кретинов, озлобленных неудачников и проч., не обращают на них никакого внимания. А ткнёшь носом, плюнут и пройдут мимо — дальше злобствовать и бездарничать.

Например: «Краткость — сестра таланта». Не нянька, не сторож брату своему, не мать родная, но всё ж. Так пишите же короче! Вообще-то, в Америке за такой совет деньги берут. Ну, с вас, сволочей, не дождёшься — всё в Крыму просадили, за так пользуйтесь.

Пишите короче, правда. С длинным предложением труднее справиться, чем с коротким, так пишите короче — неумение и не вылезет. «Молчи — сойдёшь за умного», тот же принцип.

Второе: краткость сестра, а простота — другая сестра. С трудной красотой трудно справиться — иногда писателю, иногда читателю — кто-нибудь да загубит. А простая красота — всё равно красота ведь.

Пишите кратко и просто. Вас будет приятно читать. Нашли в предложении два определения к одному определяемому слову («её лучистые, сияющие глаза»), вычёркивай нафиг. Сокращай. Всё сокращай, пока не привыкнешь сокращать ещё до того, как горлом забулькает.

Последний совет: мать таланта свобода. Такое состояние, когда тебе пофиг — получается, не получается, нужно ли это всё кому… Не важно. Об этом ещё Пушкин писал в стишках: «Ты царь, живи один». Никто те ничё не скажет.

Радио «Литучёба» разве, да и то любя.

ссылка


skr2Io5fHEY

Как убивали русскую литературу

Американский журнал Foreign Policy опубликовал статью под обидным названием «Русская литература мертва?». Мы всегда приосаниваемся, когда на нас обращают внимание иностранцы, так что, разумеется, не могли пройти мимо.
Приведём краткое содержание. Русские писатели измельчали. Последние их гениальные книжки — это «Доктор Живаго» и «Архипелаг ГУЛАГ», с тех пор ничего интересного не было. Где Наташа Ростова? Где Юрий Живаго?
Дмитрий Быков, «ведущий российский критик и биограф of Pasternak», сказал, что великих книг завались, просто переводят мало.
С ним не согласна журналист и биограф of Putin Маша Гессен. Российские писатели стали плохо писать, объяснила она. «Общее культурное гниение поразило литературу».
Синтез – мнение некоей Наташи Перовой из «известного российского издательского дома “Глас”». (Интернет сообщает, что базируется сей известный дом в Ростовской области, но об изданных им книгах сурово умалчивает.) «У американских читателей возникла аллергия на все русское, – сообщает эта Наташа. – В 90-е всё русское встречали радушно, потому что мир возлагал на Россию большие надежды. Мы думали, что Россия будет реинтегрироваться в европейский контекст. Но она постепенно взялась за старое, и люди от нас отвернулись».
Дальше какой-то американский авторитет из Далласа берёт быка за рога: дело в том, что американцы ищут в русской литературе большие идеи и откровения (а нетути). Автор статьи ему поддакивает: русская литература опопсела. Раньше в ней находили жизненные модели и жизненную философию, от писателей ждали, что их жизнь будет более глубокой, чем жизнь простого смертного, сегодня писателей больше не обожествляют, ну и вот, короче, всё поэтому.
Финальный аккорд: «По крайней мере в России соблюдается право на публикацию — в сравнении с предшествующими столетиями последние 23 года были сравнительно свободны от цензуры. И пусть Россия сегодня входит в новый виток притеснений, писатели не преминут задокументировать каждый поворот гаечного ключа, а лучшие из них станут творцами классики».
…Ну? Вы поняли, как пробиться на мировой рынок? Документируйте повороты ключа, кретины! Пишите, как ужасно живётся вам на новом витке притеснений, и былое величие русской литературы возродится. Миру нужен новый «Архипелаг ГУЛАГ»!
Если допустить, что этого прозрачного намёка в статье нет, получится, что её автор болван, не умеющий сложить один и один. Дескать, во времена Пастернака и Солженицына была цензура – и была великая литература, а сейчас цензуры нет и это внушает надежду на литературное возрождение.
Предположим всё-таки, что её автор человек башковитый, а болваны мы, и доверчиво, на голубом глазу, поразмышляем, отчего у нас тут умерла русская литература, как такая беда случилась.
Понятно, что критерием её «жизни» для автора и предполагаемых читателей статьи является известность на Западе. Именно поэтому в качестве положительного примера выбран ославившийся благодаря недополученной нобелевке «Доктор Живаго», а не, скажем, «Пирамида» Леонова, «Котлован» Платонова или какое-нибудь иное сооружение.
Что, помимо Нобелевской премии, может быть поводом к этой самой известности? Ясно, что не увлечённость западных людей литературой и не утончённый вкус к ней. Недавно мне попалась на глаза любопытная публикация, в которой речь шла именно об этом: почему на Западе интересуются русской литературой. Со ссылкой на некоего пленного офицера Вермахта, аналитика, занимавшегося изучением загадочной русской души, в этой статье провозглашается следующее: русская литература являлась для немцев источником сведений о состоянии боевого духа предполагаемого противника.
Утверждение чересчур прекрасное, чтобы быть правдоподобным, хотя от романтичных немцев с их Вагнером, Аненербе и Лорелеей всего можно ожидать. Так вот, этот немец якобы жаловался: вы понаписали романов о чудаках и нытиках, о всяких идиотах припадочных и погружённых в разглядывание пупка «лишних людях», и поэтому мы, доверчивые господа немецкие офицеры, считали, что вы слабаки. Но вы нас обманывали. Вы, сволочи, специально не писали о титанических стройках, о штурме и натиске пятилеток, о небывалых жертвах, на которые готов идти ваш народ во имя призрачных и недостижимых целей, – вы нас обманывали.
Ну что тут скажешь. Ах, обмануть того не сложно, кто сам обманываться рад. Всё мы вам писали: и «Железный поток» Серафимовича, и «Как закалялась сталь» Николая Островского, и «Мужество» Веры Кетлинской, и «Время, вперёд!» Валентина Катаева, и хотя бы даже «Танкер „Дербент“» Юрия Крымова – всё опубликовано до войны – бери изучай. Нет же, они в Достоевском и Толстом рылись. Не там, где лежит, а там, где лампочка светит.
В общем, история эта, думается, выдумана, но хвостик правды из неё торчит. Потянем за хвостик.
Западу настолько интересна русская литература, насколько интересна Россия, а Россия интересна ему в одном смысле: как с ней совладать. Это значит, что как только Россия перестаёт быть сильной (и, стало быть, угрожающей), интерес к русской литературе пропорционально падает. Всплеск интереса к русской культуре на рубеже 80-90-х годов объяснялся эйфорией любопытством: точно ли русский медведь ослаб? А может, помощь нужна?
Помощь была нужна. И Джордж Сорос учредил в 1988 году фонд «Культурная инициатива», преобразованный затем в институт «Открытое общество». Одной из его задач была «поддержка толстых литературных журналов». Об успешности этой программы можно судить по следующему показателю: в конце восьмидесятых, когда фонд начал свою филантропическую деятельность, средний тираж основных толстых литературных журналов штурмовал отметку в миллион экземпляров. В середине девяностых, когда Сорос умыл руки, передав заботу об «Открытом обществе» Ходорковскому, средний тираж цеплялся за пять тысяч экземпляров. (За 12–22 тыс., поправляют меня; пять – это отметка десятых гг.)
Понятно, что тиражи всё равно бы рухнули из-за снижения уровня жизни. Однако филантропами был использован следующий приём: поддержкой пользовались те журналы, которые придерживались строго либеральной позиции, прочие получали шиш. И что же? У либеральных журналов тираж, как уже говорилось, упал до пяти тысяч и ниже, а у сидящего на бобах патриотического «Нашего современника» он составлял девять тысяч, то есть вдвое больше. О чём это говорит?
О том, что задачей было не столько «дать журналам выжить», сколько втоптать их в либеральное лакейство. Хочешь гранток – играй музыку, которая нравится заказчику, а не хочешь – крутись как хочешь. Конечно, гранток надёжнее.
В начале девяностых англичане запустили у нас франшизу литературной премии «Букер». Столичная литературная интеллигенция на этот «Букер» только что не молилась, ведь там были фуршеты, на них кормили! С тех пор литературный процесс в России так и держится на двух китах: премия и фуршет. Фуршет и премия. Премиями определяется общественная значимость литературных произведений, а общественная значимость самих премий измеряется их денежным выражением и классом кормёжки.
Как только стало ясно, что мы восприняли преподанный урок и сами справляемся с втаптыванием своей литературы в «европейский стандарт», заграничный дядюшка и сам ушёл, и сундучок унёс. Ни поддержки, ни интереса. «Русская литература умерла», ах, какая неприятность…
Она не умерла, её вбомбили в каменный век. Мы имеем такую литературу, которую нам дозволяют иметь либеральные литературные функционеры. В качестве цензурного инструмента используются «механизмы рынка». Я год проработал в крупном издательстве и наблюдал, как это происходит. Очень просто: приносите вы книжку с «подозрительным содержанием» в отдел маркетинга. Там чешут репу и этак простодушно спрашивают:
– Хм, а на что это похоже? На «Духless» или на Дарью Донцову?
– Ни на что не похоже! – яритесь вы. – Это бомба, у нас такого сто лет не было!
– Хех, — снисходительно смеются в маркетологическом отделе, – нового Толстого открыл? Слушай сюда, мальчик. У нас частное коммерческое издательство, если ты не знал, в него Соломон Пантелеич личные деньги вкладывает (слава Соломон Пантелеичу). Поэтому ты давай неси то, что продаётся, или то, что похоже на то, что продаётся! Мы хорошим предложениям всегда открыты.
Ну, а продаётся то, что пропускают и «ставят на продвижение» дружественные отделу маркетинга ответственные редакторы, поназащищавшие диссертаций по творчеству Ахматовой и Цветаевой и проведшие юность на митингах «Демократического союза». Люди незлые – но с убеждениями.
Там, где «механизмы рынка» по каким-либо причинам не действуют, применяется прямая цензура. Напомню в связи с этим забавный анекдот. Один мой приятель, литературный критик, написал для толстого литературного журнала (из тех, что поддерживались Соросом) статью, в которой, среди прочего, был абзац о разумности литературной цензуры. Статья вышла, а абзаца-то в ней и нет… «Знаешь что, — сказали ему в редакции. — У нас демократическое издание, мы против цензуры. А потому пропаганду цензуры в своём демократическом и неподцензурном издании допустить не можем!» Чик-чик.
Писатели «нежелательного» направления были отлучены от актуального литературного процесса. А это и редактура (работа с дельным редактором — иногда залог половины качества), и профессиональное обсуждение, задающее ориентиры развития, вправляющее писателю мозги, и, в конце концов, стимул к работе. Вот пример: хотел я издать книжку великолепного псковского писателя Владимира Клевцова, убрехал издателя, тот говорит: ладно, давай, но только быстро… Звоню в Псков: скорее присылайте тексты, да, да, хорошо… Диктую электронный адрес… А он переспрашивает: какая-какая улица? Оказывается, у человека нет компьютера. Он печатает рассказы на пишмашинке.
Смех смехом, но когда писатель находится в гарантированной изоляции, он неизбежно деградирует. Тот же Клевцов, изредка издаваемый меценатами крошечными тиражами, собирает свои сборники сам, и у меня душа обливается кровью, когда я вижу, насколько неправильно он это делает. А столичный редактор или премиальный «ридер» тычет злорадно пальцем в какую-нибудь этакую несуразность и хохочет: «И вот это вот ваша „русская литература“? Ха-ха!.. Нет уж, лучше мы свою гомосятину… проверенную… тут слог набоковский…»
И поди возрази. Когда слог.
Изредка сквозь эшелонированную либеральную оборону по недоразумению либо по недосмотру просачивается что-нибудь неположенное, и тогда случается «скандал». Но за двадцать лет таких «скандалов» было, кажется, всего четыре. Дайте вспомнить.
1. Алексей Варламов с повестью «Рождение» (1995 год, премия «Антибукер»). Человек всего-то написал, что его героя рождение ребёнка заботит гораздо больше, чем призыв Гайдара к интеллигенции в 1993 году — выходить на площадь и «давить гадину». Ох, как же его за это мочили…
2. Александр Проханов с кислотным романом «Господин Гексоген» (2002 год, премия «Национальный бестселлер»). Но перед этим его же куда более острые, вменяемые и литературно-удачные романы «Красно-коричневый» и «Идущие в ночи» были успешно замолчаны, а это был совсем другой Проханов, и при нормальном литпроцессе, где именно эти романы, а не модный тогда Путин в наркоманской стилистике были бы оценены по достоинству, мы бы имели сегодня другого писателя.
3. Михаил Елизаров с квазипатриотической сорокинщиной «Библиотекарь» (2007 год, премия «Русский Букер»).
4. Пытающаяся объяснить (а значит, понять?.. а значит, простить?!..) кровавую логику русского ХХ века «Обитель» Захара Прилепина (премия «Большая книга» в 2015 году).
Ну, последние два примера — это уже когда Левиафан ослаб, так что, можно сказать, по большому счёту прокололись лишь дважды.
Зато ничего не говорят широкому читателю имена воронежца Вячеслава Дёгтева и ленинградца Георгия Сомова (уже покойных); москвича Юрия Баранова, оренбуржца Петра Краснова, псковитянина Владимира Клевцова, ярославца Алексея Серова и ещё десятков тех, кого я сейчас не назвал, или не вспомнил, или просто не знаю. Этих писателей просто «нет». Их книги не издаются (или издаются на коленке тиражами по 500-200 штук), с ними не работают редакторы (а ведь бывают целиком «редакторские» писатели, например, Виктор Астафьев), их не обсуждают критики. Между тем русская литература, в которой присутствовал бы, например, роман Юрия Баранова «По пути на ЮБЛО» («Южный Берег Ледовитого Океана», я извиняюсь), или «Песни Гипербореев» Владимира Федотова, или «Своим чередом» Зои Прокопьевой, – это была бы совсем другая русская литература и совсем другая история России 90-х годов. Другое самосознание народа, другие «странные русские».
Поскольку прочесть эти книги вы, вероятнее всего, не сможете, я о некоторых из них расскажу. Не потому, что они «самые-самые» (это не одному человеку решать, для этого как раз литпроцесс и нужен), а потому, что первыми пришли в голову.
Сборник рассказов Вячеслава Дёгтева «Крест». Очень задел меня, человека, тогда ещё не обременённого детьми, государственническими убеждениями и весьма циничного, рассказ «Джеляб». Чеченцы захватили нескольких русских баб и организовали из них что-то вроде «батальона добрых услуг», тягая по горам и используя известным образом. Потом, под предлогом того, что везут к врачу, отправили расстреливать. Там была подогревающая эмоции «романтическая» линия, которую мы опустим, но, короче, всех убили, а одна за кустик над пропастью зацепилась, спряталась и, раненая, плачет, бормочет: «Ну, падла, погоди, выберусь, сыновей нарожаю, они тебе…» Это было время, когда правозащитник Сергей Адамович Ковалёв и героическая чеченолюбивая журналистка Елена Масюк ни на секунду не вылезали из телевизора. А ошарашивало в рассказе именно то обстоятельство, что русские, оказывается, способны не только разбомбить (если генералы Березовского им позволят), но и «нарожать». Это русские-то? Но Дёгтев написал так, что сомнений не оставалось. И откуда ни возьмись ком в горле, и уверенность: нарожает!
Совершенным шоком (в хорошем смысле) оказался для меня и никому не известный роман Владимира Федотова «Песни Гипербореев». Там вкратце вот о чём: начало девяностых, самый разгар «развала и вымирания». Деревня рушится, все скулят. А у Федотова в романе люди просто забили на государство, банки, кредиты и прочее и живут сами по себе, как на острове. Будто нет над ними никакой власти, никакого радио-телевизора. Колхоз развалился — хорошо. Что плохо лежит — украли. Что лежит хорошо — ну, постарались, пошевелили мозгами и тоже к делу приспособили. И живут. Сеют, пашут, богатеют, строятся. Женятся, заводят детей. Параллельная цивилизация, «Другая Россия». И никакого тебе упадка духа в связи с «демократическими реформами». Наоборот, хорошо, что перестали на нас внимание обращать! Хоть раздышимся… По этой книжке семинары можно было проводить по выживанию без оружия. Русское кунг-фу.
С этим кунг-фу перекликается роман Зои Прокопьевой «Своим чередом». Начало тридцатых, до Сибири докатилась коллективизация. Одну деревню «раскулачили» поголовно: нужны были бесплатные рабочие руки — валить лес, готовить просеку для новой ветки узкоколейки. Вывезли людей в лес в чём были, а в это время того, кто железную дорогу строить должен был, посадили. И оказались эти люди никому не нужны. Их просто забыли. Пришлось выживать самим: собирать камни и месить глину, строить кузнечные горны, землянки рыть, потом избы ставить в тайге, корчевать поля и так далее. В общем, как «Таинственный остров» Жюля Верна, книга про выживание. (Говорят, Зоя Прокопьева сама поставила в тайге дом, своими руками, почти без помощи, такая вот оригиналка, так что разбирается в вопросе таёжного выживания она неплохо.) Много народу вымерло, но те, кто выжил, новую деревню поставили, стали жить. А тут про них вспомнили. На стройку металлургического гиганта вывезли. Там — разорение, бардак, голод, нищета, разврат и апатия. А эти люди (метафора русского народа; роман вообще очень поэтический и глубокомысленный) и здесь ухитрились выжить и более того — навести порядок. Такой «Антикотлован» платоновский получился. Дважды должны были сгинуть без следа, всё для этого родная власть сделала, а не сгинули. И комбинат построили, танки начали выпускать, и на войну на этих танках пошли, и даже вернулись многие. Ничего их не берёт.
«По пути на ЮБЛО» Юрия Баранова — это уже при демократии дело было: подмосковное село, подъедаемое богатыми столичными дачниками. Рядом лес и обширнейшее болото. Районное начальство, глава Администрации, местный мент — все сволочи. Дачники — тоже не подарок. Сыплются обиды на шею русского человека. А несколько местных мужичков сговорились и стали так дела обтяпывать, что обидчики начали кто с перерезанным горлом, кто просто так в болоте тонуть. И без улик — не подкопаешься. Что только ни делала власть, чтоб остановить эту мистику и прищучить подозреваемых, а мистика, зараза, не останавливается. И что самое смешное, жизнь-то от этого лиходейства заметно улучшилась. Этакий террористический инструктаж о способах народного правосудия. Таинственная русская душа — она такая, о двух сторонах: светлой и тёмной. Даже не берусь себе этот роман на полках в книжном магазине представить.
А, собственно, почему? Мало, что ли, у нас книжек и фильмов о маньяках да извращенцах? Но ведь то ж правильные маньяки, вы поймите… Они для услажденья плоти и кармана маньячат. А тут маньячат, чтобы жить по совести можно было. Это уже как-то… статьёй попахивает.
То ли дело романы о страданиях высокоинтеллектуальных лесбиянок, или риэлторш, влюблённых в олигархов, и прочей интеллигенции! Это да. Это прямо-таки необходимо хорошенечко изучать аналитикам из Лэнгли или откуда они там, чтобы знать, на что загадочный русский народ в предстоящей войне способен. Тут-то им и объясняют (на самом-то деле — объясняют нам, чтоб мы сами так думали): русский народ — он мальчик. Он хочет в торгово-развлекательный центр и трусики. Он не хочет воевать с партнёрством во имя прогресса! Да и чем ему, хи-хи, воевать-то? Трусиками? Томиком Пелевина? Стаканчиком из-под латте (самый вкусный — у нас)? Ключиком для сборки мебели из магазина IKEA?..
Нет, конечно. Не ключиком. Зубами загрызём, вы только разозлите как следует. А что нет у нас для вдохновения великой русской литературы, так это ничего. Хитрость-то вся в том, что это не мы русской литературой вдохновляемся, а ровно наоборот – она нами. Всегда так было. Так что логика тут простая: будет великая Россия – будет и великая русская литература.

Из книги “Первый после Пушкина”

27.04.16

ссылка 

 


КРОХИ


На самом деле гениальное сложно, но оно не упивается этой сложностью


.
Мозг тупое дерьмо. Ни на что сам по себе не способен (только гадить). Вот учёные… какие?.. не важно, не помню, японские… Открыли, сволочи, что в момент, когда наше мнение не совпадает с мнением окружающих, наше тупое дерьмо посылает нам такой же сигнал (или получает?… откуда?), как и тогда, когда мы совершаем ошибку. И мы остаёмся с этим один на один, бон ту бон, как если бы у нас вовсе не было никакого мозга — только сила воли и биологическая агрессия.

То есть, бьём с перепугу в морду, как негр, или, если сложное существо, вешаемся. (Вот почему художники, учёные и прочие гениальные чуваки асоциальны.) Не вру, в интернетах читал.
.
.
Третьеклассник Глеб делает уроки.
— Давай помогу.
— Ты это не сможешь…
Читаю через плечо: «Отметьте на диаграмме Эйлера-Венна элементы множеств»… Да, пусть лучше сам.
.
.
Вас возмущает, что учителей заставляют приносить справку из психдиспансера? Меня нет. Учительница по английскому задала на дом 16 упражнений. Половина из них за вторую четверть.
.
.
Писатель адресуется онтологической пустоте. Он не прочь, чтобы там, в этой пустоте, оказался тот, кто его полюбит. Но не будет этого кого-то туда заманивать. Именно поэтому «влиять на литературу» задача не для писателя. Они как начнут влиять, так всё изгавнякают — и себя, и литературу. Влиять на литературу должны мы, люди.
.
.
Увлечённость общества Маяковским в двадцатые годы выдаёт в этом обществе надломленность и растерянность. Как и увлечённость революцией, впрочем. Что такое революция для «образованного сословия»? Возможность собрать и вынести на помойку все трудные, скучные, нерешаемые и не решающиеся проблемы. Маяковский поэт: а) талантливый; б) жеманный; (…) п) серьёзный и умный. В нём, как и в жизни, ценили поверхность. Это не поэт для взрослого человека. (Для юношества — дело другое.)
Он, например, не признавал водки. Любил шампанское. Признавать водку — не значит нажираться ею, когда представляется возможность, до «положения ниц» (не риз) и не стыдливые визиты к буфету, это понимание её силы, её возможности поддержать и сломать человека. Поэт, не способный (хотя бы потенциально) погибнуть от водки (потому что она невкусная, пошлая, не нравится, не пьёт он её) — это не русский поэт. Звучит комично, но так.

Водка — это «революция для народа». А Маяковский, «поэт революции», её не пил.
.
.
Самые страшные грехи — мои.
(Особенно не люблю, когда их кто-нибудь другой совершает.)
.
.
ПРОСТОЕ ПРАВИЛО

Людям (ну, преимущественно) нравится не литература, а мастеровитая графомания.

Примерно как в изобразительном искусстве нравится волшебство возникновения из карандашных штрихов мельхиоровой ложки или стакана с водой.

Так и тут — важно втиснуть рассказываемую историю в некоторый стилевой и композиционный шаблон и совершенно не важно, «по-своему» ты это сделал или «не по-своему».

Индивидуальность — последнее, что волнует коллективное эстетическое чувство. Его волнует воспроизведение знакомых ему форм. Чтобы было похоже. В данном случае — на литературу.

Не могу сказать, чтоб я это порицал. Но иногда это раздражает. Иногда раздражает всё.
.
.
Говорить о литературе — всё равно что обсуждать соития. (Есть тьма охотников.) С одной лишь разницей: для соития всё-таки нужны двое, а для литературы — один. Так что, говоря о литературе, ты не только по существу, но и формально никого, кроме себя, не бесчестишь.
.
.

МЕТАФИЗИКА ПОГРАНИЧЬЯ

Остановка общественного транспорта — это маленький вокзал. А вокзал — это экзистенциальная зона, пограничный локус. Однажды в Новогоднюю ночь, замерзая на остановке в чужом городе… Был сильный ветер, понимаете, я пошёл провожать одного человека, проводил до дома, а потом нашёл эту самую остановку, чтобы возвратиться обратно, но обнаружил, что не знаю номера трамвая, который меня домчит туда, где тепло, и мерцание хрусталя, и сияние свечей, и «Гардемарины, вперёд», и винегрет, и долгая счастливая жизнь. Где оставлен мною вкушать домашний уют человек, которого я только что проводил, я тоже уже не помнил, а мобильные телефоны ещё недоизобрели. Конечно, я знал адрес и помнил, что язык до Киева доведёт, но на мгновение растерялся. Никаких людей на улице не было, у всех праздник, всем нужно Новый год встречать, чужие окна струили свет не мне предназначенного уюта, ветер трепал полы моего пальто и рвал зубами штаны, а полузаметённые снегом рельсы уползали за горизонт, и я почувствовал себя бесконечно маленьким на этой круглой, бессмысленно огромной планете: вот тут я на остановке стою, а вон там, если по рельсам пойти, вероятно, Африка. В ней тепло…

Ветер наконец распутал липнущие к ногам штанины, забрался в них и приподнял меня над землёй. В этот момент я и прочитал объявление, трепетавшее бумажным флажком в ночи:

л е ч у…

Что оно хотело сказать? Кое-как дотянувшись ботинками до ледяных горбылин, прошаркал навстречу и дочитал – мелкими буквами: «Простатиты, уретриты, камни в мочевом пузыре». Как добирался до мерцания хрусталя, не помню.

А ещё был случай: вывинчиваясь из троллейбуса в час пик, зацепился карманом за чей-то зонтик, завертелся в пассажиропотоке и выпал из двери вперёд задом, передом – к разверстой пасти двери. Оттуда на меня требовательно и строго посмотрели очи. «Молодой человек, дайте мне руку, – сказали они. – Я в состоянии».

Точнее не сформулируешь.
.
.

В «Дяде Ване» мне нравится не там, где небо в алмазах и мы отдохнём, а чуть раньше – где Серебряков, распалившись, размахивая шляпой, кричит «Дело делать, господа, дело делать» и уезжает, а дядя Ваня потом: «Крупы гречневой 20 фунтов… масла…». То есть делает дело.

И вот от него-то, от настоящего дела, и тоска, и тяжесть неимоверная, и жить не хочется, и одно только тем светом христианское утешение — Сонечкины посулы.

А «Дело» Серебрякова делать — шляпой размахивать, мир менять — почему ж нет. Приятно. Глаза горят, гимназистки румяные, мы шли под грохот канонады, золотом вписаны имена героев. Красота!

Чехов зайка.


.
.

Кстати, пока не забыл. Анекдот из жизни.
Писателю, обдумывающему житьё.

Давеча на литературном фестивале в городе Ельцкац… Е-ка-теринбурге – речь, как всегда, зашла о продваемости литературной продукции. Все вставали и по очереди надеялись, что ночь пройдёт, наступит утро ясное. А в конце вышел один солидный мужчина и говорит: не понимаю, о чём это вы. Вот я написал книжку: «Дифференциация методов поверхностного упрочнения теплоёмких сплавов». Её цена пять тысяч рублей. За одну. Я продал пятьсот штук. Допечатал ещё две тысячи и тоже продал…»

В зале было слышно, как с потолка облетает побелка. В конце концов у солидного мужчины вынули из рук микрофон, чтобы не нарушал регламента.


.
.

О ПОСТМОДЕРНИСТСКОЙ ТОСКЕ

Читаю книгу критика Алексея Колобродова. В предисловии от автора сказано, что в начале нулевых он совсем было собирался с критикой распрощаться — «по причине среднерусской постмодернистской тоски, которая тогда разлилась в руслите». Но появление новых реалистов и новых смыслов вернули к жизни.
Расчувствовался, нехотя вспомнил и время былое. Нет, постмодернистская тоска в начале нулевых не мешала. Я другой такой тоски не знаю, где так вольно дышит человек. Мешало и в конце концов от сей тоски отвратило разочарование в её онтологическом масштабе.
«Поместите меня в скорлупу грецкого ореха, я и оттуда буду править миром». Так ведь лишь оттуда и буду.
Издали, из-под глыб Кавказа, из скорлупы, постмодернистская тоска казалось явлением космическим, — вблизи уменьшилась до разговоров о заграничных поездках. Вот этого и не снёс. Невеличественности литературного процесса, бывшего моим голубым кумиром.
Квёлый хипстериат (слова ещё не было, но кеды «Конверс» и пиво «Хуегартен» уже были) да жадный до всех видов существования хуторянин с челябинской хитринкой в мандибулах.
Алексея Колобродова спасли очередные новые реалисты, а меня их молодость отвращала. Как там в книжке Алексея Толстого? Каждый молод, молод, молод… В каждом голод, голод, голод… Мандибулы.
Утешение душе приносили только старички из шкафов с уценёнкой; на груди большинства из них и не ночевало никакой постмодернистской тоски, и правильно — может, главная постмодернистская тоска в том и есть, чтобы никакой постмодернистской тоски не было.
ссылка


.

А искусство-то зачем?

Так чтоб конкретно, лично… Я два дня думал. Не 48 часов подряд, но периодически. Вспоминал. И примерно так получилось.

В детстве рисовал, чтобы ещё раз проиграть, прочувствовать в голове понравившиеся мотивы, обстоятельства, предметные образы из мультфильмов и книг. Это как руками пощупать. Например, лежит наполеоновский солдат на боку и замахивается саблей на другого наполеноновского солдата, готовящегося воткнуть в него штык. (Ну, кто-то из них был не наполеоновский, понятно, да кто их там разберёт.) Или — мускулистые голыши с облака швыряют камнями в теснящихся на скале людей. Люди отстреливаются из луков. Среди людей были простёртые на камне голые женщины, поэтому я был за людей, конечно. Даже пририсовал в книжке парочку летящих в небеса стрел. Ну или знаменитая сцена боя рака с батискафом из мультфильма «Осторожно, щука». Да много всего. Не могу сказать, зачем это было, но это было зачем-то.

Позже стихи сочинял, когда влюблялся. В девятом классе, на первом курсе…

Я верю, что в жизни встречается чудо,
Иначе ведь трудно любить и надеяться,
Пусть лето прошло, но я ждать тебя буду,
Мне осенью в чудо по-прежнему верится.

Это было нужно, потому что все те любви были несчастные. Позже, много позже, прочитал определение Овсянико-Куликовского — «лирика — это ритмизированные аффекты» и ошалел от столь выпуклой правоты.

Много рисовал девушек, с которыми расставался. В одних случая вырисовывая из себя чувство вины, в других — боль. Или всё вперемешку. А лучше всего писалось у постели умирающей матери. Мы с отцом по очереди дежурили ночью — тогда. Понятно уже, почему.

Сейчас все те беды кажутся либо несущественными, либо естественными — переживаемыми. Поможет ли мне искусство, случись со мной новая, не кажущаяся такой беда, не знаю. Кажется, что нет. Не дай Бог.

В общем, получается, по моему опыту, что искусство — это такая вещь, которая нужна, но лучше бы её не было. Не было б причин для неё. Близко со смертью, с потерей. До, после или вместо неё.

Что касается «красоты» и каких-то ещё таких вещей, я к таким рассуждениям глух. Считаю, что без красоты человек прожить может. Нас вот, детей советских бетонных семидесятых не очень ею баловали. И ничего, живём. Без обезболивающего — дело другое.

ссылка


МАЛЬЧИК И СМЕРТЬ

Подарил Глебу на новенький блокнот с чёрными страницами и несколько белых маркеров. Сегодня Глеб разбудил свеженарисованной в блокноте картинкой, называется «Тук-тук, кто там?» — «Смерть, а чо?».

У Глеба есть такая особенность, он не читает. Его интеллект наслышан ушами и насмотрен в ютубе. И хотя рассказывают про ещё одного Глеба, который не читал, не читал, а потом ка-ак стал читать как упоротый и поступил в лицей ВШЭ (Рондарёва видит) и на курсы сценаристов во ВГИК, но я-то в своего верю, не посрамит характер. Так вот, Глебу читаю я — вслух. И заметил особенность развивающегося мозга ребёнка: очень часто он задаёт уточняющие вопросы, но не всегда, а только когда дальше, в следующем предложении…

Внимание, пример: я читаю: «Зубы стыли в голове, звонкой от инея, и он искрами троллейбусными сыпался из ушей. В этот день инопланетянин Семён рассказал, что цивилизация Бормонтана захватила Ингу и Серёгу, чтобы проводить над ними гадкие опыты…»

Глеб перебивает: «А как же Зиновий Упоровшийся, о котором речь шла во второй главе?»

Я (глазами же быстрее читаю, чем ртом), строго:
— Обожди! Слухай:

«…Чтобы проводить над ними гадкие опыты, а Зиновий Упоровшийся, о котором шла речь во второй главе был просто биорепликантом от комаров…»

Почти в каждой книге есть такие моменты, где разъясняется какое-то обстоятельство и КАЖДЫЙ раз за секунду до того, как оно разъясняется, Глеб задаёт об этом вопрос. Это же гениальность, да? Это же значит — что?

Нет, через плечо не заглядывает. Он вообще рисует в это время. За столом. Вдали. Это же значит что?

Весь я не умру? Луна в подлунном мире мой страх переживёт и тленье освежит?

Сытенькие и румяные протянем ножки в шерстяных носочках к камину, с печёным яблочком и большим-большим стаканом подогретого вина. Очень большим. А за окном будет метель и ели с шишечками, и огоньки, и брусника.

Пока писал этот уютненький, подошёл Глеб и спросил: «Пап, а почему ты подарил мне блокнот с чёрными страницами?»
ссылка


.
ЗАДАЧА НЕ ИЗ ЛЁГКИХ

Читаю статью передовой учительницы литературы и русского языка, которая много лет работает по передовой (некогда) методике Занкова и вот решила поделиться опытом. Речь, в частности, идёт о том, как ребёнка научить написать рассказ.

Цитаты из статьи:

«Сегодня жизнь требует от выпускников школы креативности, способности к аналитической деятельности, коммуникативной компетентности, способности к саморазвитию».

«Одной из важнейших задач современной школы является целенаправленное формирование гармоничной личности ребенка».

«Развитие творческих способностей обучающихся – одно из требований, предъявляемых…»

«Важнейшим условием развития речи детей является потребность в высказывании».

«Вторым условием является наличие содержательной основы для высказывания».

Ну, и разумеется, увенчано это дело выражением «задача не из лёгких».

ссылка


.

После смерти Распутина и Евтушенко остался ли кто живой с отсветом былого уважения к мастерам слова — с пропесочиванием на Пленуме, дачей в Переделкино и Домом творчества в Гаграх?
Вообще, русская литература, начиная года так с 92-го, это сплошной карго-культ. Всё делаем, «как тогда», или «как там» (на запади), только самолёты не садятся и ружья бамбуковые.
Люто ненавижу литературу. Всю жизнь пересрала, дура, мне.
ссылка


.