160423-1

Пирогов
Лев Васильевич 

российский литературный критик, публицист
главный редактор Издательского дома «Литературная учёба»

wiki
facebook

ещё в ФИНБАНЕ

Люто ненавижу литературу
журнал «ЛУЧИК»
Проза
«Розанов – слон»
Мирослав Немиров
Лев Васильч постоянно о вас думает


 

ДЕЗЕРТИРЫ ВЕЧНОСТИ


В метро. Аж сердце прихватило. Люди едут. Чух-чух. Качают головами. Милые такие. Много пожилых. Один молоденький совсем, в драных джинсиках, модные волосики сопельками. Тоже наш. Понимаете? Тоже состарится. Сначала как я, потом как они. И будем ехать дальше. Чух-чух. Покачиваться.

Придумал сюжет. Не сюжет, а так, схемку. Молодой священник получает приход. Скажем, деревенский. Много пожилых. Ну, женщины — ладно, а вот этого, краснорожего мужика с угрюмым и капризным лицом… Ну как он его, сам с пушком вместо бороды, станет называть «сын мой»? Неправильно. Краснорожему непонятно. Скажет, какой сын — я тебе в папаши гожусь. И пойдет дальше комбикорм воровать и водку пить. А священник неглупый. Про служение Богу, про отеческий долг Церкви на проповеди не говорит. И паству детьми, покамест, не называет. Зачем? Нужно сперва самому понять их. Вот деревня. Вот люди со своими проблемами. Нужно понять. Помочь. Стать не чужим для них — и словом, и делом. И вот они вместе переживают какое-то событие, какое-то общее испытание. Мирское. Священник может остаться в стороне — не его ответственность. Но он ведет себя молодцом. И добивается уважения у людей. Становится вроде как старше. И может теперь даже тому, с красным лицом, говорить «сын мой». И тот поймёт. Как-то по-своему, но поймёт. И священника, и церковь, и Бога. Такая вот ерунда. Пока на людей в метро смотрел.

Ужас-то!.. Протестантский сюжет в голову пролез, как есть протестантский! И нет ни возмущения, ни отпора в душе. Больше того скажу. Вернее, признаюсь. Потому что вам это, возможно смешно покажется.

О духовном самоуправлении

Полгода назад познакомился с одной девушкой. Молоденькая совсем. Разговорились. Просидели часов пять. Пока кафе не закрылось. Она многое успела рассказать о себе. Наверное, раньше её никто не слушал так долго. А ей нужно было многое выговорить. Она закончила свой рассказ словами «теперь хоть я в Бога верю, но не уважаю Его». Было уже утро, мы шли по улице, и у меня было совсем мало времени на ответ — надо было ловить такси. Я стал сбивчиво бормотать, что не надо верить — надо любить, а любить Бога — это любить себя, а чтобы любить себя, надо найти свой внутренний центр, «печку», и от неё танцевать, и помнить об этом центре равновесия, что бы ты ни делала, с кем бы ни встречалась, куда бы ни шла: держаться за него и дышать ритмично — постоянно напоминать себе — я здесь, я есть, со мной все в порядке, все, что происходит со мной, это не я, не смысл мой и не цель моя, а я, положим, просто вышла из дома и иду в магазин за кефиром, и вот там, куда ты на самом-то деле идёшь, там и ждёт, оттуда и держит
тебя Бог.

На слове «кефир» она странно посмотрела на меня и уехала. Я подумал, что сболтнул очередную пьяную глупость. Но спустя два месяца она позвонила. Ей вдруг захотелось обсудить со мною свои проблемы. И ещё через два месяца. Я не помогал ей никакими советами, просто слушал. Но она всякий раз назначала новую встречу. Ей почему-то хотелось держать меня в курсе своих дел. Ей был нужен кто-то сочувствующий и вместе с тем посторонний. Как говорят в газетных редакциях, «свежий глаз». Чтобы стряхнуть суету. Нащупать «печку». Дать себе сходить за кефиром. В конце концов я вдруг с ужасом понял, что стал её духовником. Так получилось. Я — слабый, грешный, отчаявшийся, не умеющий молиться, случайный подсадной человек! Когда рассказал это другу, он спросил: «Ну и кому из вас это больше нужно?..» А и действительно. Ведь эта девушка не только меня своим, она и себя моим духовником назначила. Симбиоз такой.

Это было так, лирическое отступление.

А впрочем, нет, не лирическое. Я сегодня, может, и вовсе не напишу той мысли, из-за которой начал, потому что сперва нужно о другом рассказать. На днях ещё случай был. Позвонила сестра моя, это я её так называю — сестра, хотя не родственники мы и знакомы-то с гулькин нос. Позвонила, беда у неё. И не беда, а так, деловые проблемы,
разочарование в человеке. Жалуется в трубку, лопочет… Я себя сразу таким взрослым почувствовал: накричал на неё, всё разрулил, всех на место поставил. Ей вроде легче стало. А я раздухарился, и ещё письмо ей электронное накатал. И неожиданно в грехах своих давних, непростых, в этом письме покаялся. Отправил письмо и впал в муку. Зачем?.. А ну как она не выдержит? Всякой мерзости свой предел есть, как и всякому откровению. Может, думаю, я её только дальше в темноту подтолкнул этим своим дурацким признанием. Может, ей теперь и думать-то обо мне неприятно, не то что дружить со мной. А она, оказывается, нет, простила. Превозмогла и приняла на себя. Я-то ведь и в церковь не ходил, чтоб попу не рассказывать. Ему что? Он чужой. У него служба. Ему нетрудно — простить. А я как был, так и останусь.

В общем, опять получается стихийный протестантизм — сами поделились на паству и священство, сами каемся, сами грехи отпускаем. Я не говорю, что это плохо или хорошо. Мне только кажется, что такова стратегия выживания. Уйти от
институций, от морали, от людей… Отказаться от всего, чего не вынес и что предал. Или что тебя предало. Забиться внутрь себя. Потом, щурясь, выползти на белый свет. К первой иногда встречной жилетке. Обняться, поплакать с ней. Жилетке, поди, тоже нелегко. Вот нас уже и двое. Вдвоём можно новые институции создавать, новую мораль. Строить новое общество.

О национальном выживании

Я же не о себе, понятно, хотел сказать. О себе говорить тяжело и невыгодно — а ну как тебе туда плюнут? Я собирался говорить «вообще», «о России».

То, что люди ушли из церкви, давно не новость. Теперь происходит другое — люди уходят от общественной жизни. И не по цивилизованным либеральным маршрутам (гибкие горизонтальные технологические связи вместо жёсткой государственной «вертикали»), а как троглодиты — в быт, в пещеры, в себя. Общественного и политического чураются. Власти больше не боятся, её больше не ненавидят — к ней безразличны, она сама по себе. Выбирает сама себя, борется сама с собой, варится в реторте собственного прагматизма, говорит сама с собой на собственном воробьином языке прагматизма и «технологий». Президент щебечет про какое-то «вэвэвпэ» и даже не знает, как нас зовут. Ну и пошёл он на хрен.

А нас зовут «братья и сёстры».

Знаете почему? Не потому, что Сталин хороший. А потому, что дело швах — как и тогда. Люди, как минимум, устали. А может, отчаялись. С ними нужно просто поговорить, а им вместо этого какую-то ублюдочную «монетизацию льгот»
впаривают.

Я вот тоже, может, хочу, чтобы со мной поговорил кто-нибудь. А приходится самому с собой… Почему живу так бессмысленно? Отчего так невыносимо, так ощутимо тяжело жить? Слово «стресс» похоже на «пресс», хотя на самом деле это паровой молот. С утра встал — всё нормально. Но любой реплики, любого телефонного звонка хватает, чтобы впасть в многочасовое оцепенение. А с утра нормально… Но хватает часа на три. И так уже несколько месяцев. Мысли плавают в голове, как варёные рыбы. Абортированные ошмётки статей догнивают в компьютере. Не могу отвечать на звонки, не могу встречаться с друзьями. Оцепенение. Я не хочу, чтобы меня призывали к порядку и напоминали, что я мужчина. Я не хочу на кушетку психоаналитика. Я просто хочу, чтобы меня утешили, извините.

В отсутствие национально ориентированной политики, то есть в отсутствие власти, обращенной лицом к народу, мы, конечно, и сами справляемся. Появляются русские протестанты-прагматики (Константин Крылов, Егор Холмогоров), призывающие вести войну за национальное возрождение всеми доступными средствами, включая предательские и подлые. Они хотят видеть русский народ этаким дебелым швейцарцем – рациональным, расчетливым, блюдущим свою выгоду, эмоционально благополучным, «позитивным», зажиточным… Фигли держаться за православные пережитки, раз Ковчег Спасения уже затонул?.. Кротость, терпение и спокойное осознание своей обречённости – то, на чем пять веков держался православный мир, они склонны считать гнилостными пятнами русофобии, вирусом бледной немочи, который привили русскому человеку враги.

Про Крылова рассказывают: сидел однажды с приятелем в узбекском кафе. Зашёл грязный вонючий бомж, стал клянчить мелочь. Официант погнал его. Приятель говорит: «Смотри, Костя, узбеки русских людей обижают…» Крылов пожевал губами: «В данном случае я их понимаю». Может, и не так было, не знаю. Рассказывали.

А вот что пишет ещё один идеолог русского национального возрождения Александр Ципко: «Когда-то, лет пять назад, один из реальных лидеров нашего патриотического движения на мои жалобы о вымирании русской нации жёстко сказал: “Чем раньше бомжи и пьяницы уйдут на тот свет, тем будет лучше. Надо брать не количеством, а здоровьем”. Мне тогда показалось, что это жестоко, по-сталински. Но теперь выяснилось, для меня выяснилось, что в этом жестоком отношении к приговорённым есть народная правда…»

А может так случиться (это я уже под нос себе бормочу), что именно бомжи и пьяницы и есть последние русские? Мы ведь не случайно такие — нас ведь умирать тут оставили. Православие — не форпост истинной веры и не оплот даже, а скорее отряд прикрытия. Остальные (кто остальные? ну пускай предки) уплыли за океан, а нам тут умереть суждено, чтобы эти не догнали, не потопили тех. Мы смертники. Но вот появляются «идеологи возрождения». Говорят: а что это мы тут только водку и мухоморы жрём и тело у нас бычей кровью намазано? Давайте-ка посеем ленок, редиску, зарядим квас… В общем, давайте спасаться. То есть — тьфу!..

Давайте реализовывать программу национального возрождения.

Дезертиры вечности

Тут надо понять, что они ведь не просто струсили. У них не хватило терпения, хотя терпение — это краеугольный камень русской судьбы. Их нервы сдали не перед угрозой надвигающегося лавой врага, а перед лицом вечности. Сидение в крепости на краю пустыни пугает сильнее, чем схватка. Сражаться не страшно. Куда страшнее ждать, пока ЭТО появится. Не даром пресловутый русский национализм не мыслит себя без «врага» — будь то демократы, евреи, МВФ, чубайс, мигранты или олигархи. Тот или иной мобилизующий националистов «враг» должен быть у русского
народа постоянно. Так в эсхатологических сектах раз за разом переназначают дату очередного Конца Света. Иначе ожидание слишком растягивается и становится нестерпимым.

Выбирая себе карикатурных посюсторонних «врагов», националисты стараются не помнить о том Враге, в ожидании которого прошли пять русских веков. Стараются забыть, что та битва, ради которой возник русский народ, будет последняя. Если враг будет игрушечным, то и битва будет игрушечной, а игрушечную битву можно понарошку выиграть. Таким образом, национализм — это игра в русскость. Националисты — русские Кен и Барби. В потухших
глазах измученного жизнью старика куда больше «мысли народной», чем в их поблескивающих оптимизмом и энтузиазмом очочках.

Татарская пустыня

Есть такой роман итальянского писателя Дино Буцатти. На краю огромной пустыни — крепость. В ней стоит обычный такой гарнизон — солдаты и офицеры. Скучают, хотят в Рим, там женщины, карьера, вино… А тут — триста лет, если не больше, даже врага не было. Когда-то давно был — страшный, кровавый. В память о том и стоят. Сменяются караулы, поколение за поколением вглядываются в красную мглу… Их это меняет. Они уже не такие, как мы. Они ждут.

А мы — нет. Чаще спешим куда-то.

А если Враг всё же придёт?

Нет, не так. Скажем проще: что если мы все умрём? Ну вот очередной учёный доказывает, что Солнце через четыре года взорвётся. Нет, я понимаю, но всё-таки? Ну а вдруг? До взрыва один день. Ну и что вам нужно успеть? На всякий случай не забудьте составить список.

Цель жизни — смерть

Человеку не свойственно задумываться о смерти. Свою личную, персональную смерть ему трудно представить. То есть он легко может вообразить, как это будет, но понять, ощутить, что это будет ВООБЩЕ, он не способен. Не может сделать выводов из самого факта, что смертен. Гораздо проще ему вообразить конец остального мира — от ядерной войны, пандемии, космической катастрофы… Ну вот и давайте задумаемся, а как бы мы жили, если бы учёные всего мира в один голос подтвердили, что Солнце таки взорвётся? Погрузились бы в хаос?.. Не думаю. Вы вдруг узнали, что ваш знакомый скоро умрёт, причём ему самому это неизвестно. Займёте ли вы у него денег в долг? Захотите ли
успеть высказать ему всё, что нём думаете? Или в вашем сердце проснутся сочувствие и… несвойственная вам забота?

Мне кажется, это полезный практикум: глядя на людей, представлять, что вам известно об их смертельной болезни. (Это на самом деле так — все люди больны смертью, но чтобы обойти защитную цензуру сознания, предположим, что это не смерть, а рак.) Он или она хихикает, щебечет, действует вам на нервы и не подозревает, что дни уже сочтены. Вас это не заставит относиться к нему или к ней как-то иначе?

А теперь представьте, что только вы знаете о неотвратимой вселенской Катастрофе. Строить ковчег незачем — он никуда не полетит, мы умрём. Предупреждать? Зачем, о чём? Вы просто знаете. И смотрите на всех этих людей с прощальной грустью и нежностью. Бедные, бедные… Что-то делят, завидуют, бранятся до хрипоты, хотят покушать побольше, обсуждают квартирный и национальный вопрос…

Ну это, положим, мысли Арджуны перед побоищем, но вот какой остаётся вопрос. Прощаясь (ведь нельзя не прощаться) с миром, вы будете собирать в ладошку с земли камешки, листики подорожника, вдыхать глубже воздух — или вам захочется совершить подвиг и построить себе памятник? Я бы хотел, чтобы кто-нибудь не менее авторитетный, чем Кришна, ответил мне на этот вопрос.

2004
ссылка


ЗЕМФИРА. ПИВО.

Мы с Колотилиным, моим лучшим другом, очень любим ходить. То есть любили раньше… Когда деревья были большими, а в голове кроме пива и голых баб нихера не было, разве только мысли о загадочном обустройстве мира.

Ну вот. Ходили мы быстро и энергично, пока не находили пиво «Монарх экстра-щит стронг», а тогда выпивали и ходили помедленней. И был в нашем хождении большой Смысл. Во время ходьбы мы любили громко и талантливо петь. Петь всякие разные песни, определяющие наш духовный статус и онтологически прикрепляющие к здесь-сейчас-бытию. Но неважно. Иногда можно петь просто так, от усталости. Тут у нас жарко. И влажность большая.

Вот, значит, идем недавно — поем, совсем как в стародавние времена. Он — свою фирменную (с вашего позволения, я ее цитировать в таком приличном и имеющем отношение к культуре месте не буду), а я Земфиру пою. Рассказ же, в принципе, про нее.

Часа через два Колотилин меня спрашивает: «Что за хуйню вы поете?».

А я ему типа: «Земфиру, вы ебанитесь». (Я пел «Искала» с «Прости меня, моя любовь», правда, с некоторыми улучшающими вариациями). Ну и вот. Колотилин, всегда не чуждый в смысле подузнать нового, спрашивает:

— А о чем эта песня?

Я на раз не въехал. И говорю: «Я. Искала тебя. Годами дол-ги-ми. Искала тебя. Ночами тем-ны-ми. А потом нашла — и с ума сошла».

Колотилин типа: Да не «про что», дубина вы, а «о чем?»

Я снова не въехал. И по новой ему тру:

— Она его искала. А он — бык с эспаньолкой, жирный, как наша жопа, короче, полный отстой. А она искала. Ночами темными. Годами! В альбоме рисовала его…

Колотилин такой звереет:

— Да я это уже сорок раз слышал! Вы мне объясните: О ЧЕМ???

Тут я уже шизанул с мальца. Как, о чем? Я ж вам говорю! Искала! Ночами — темными. Годами — долгими. Потом нашла и охуела: он такой, как я хотела! В альбоме как рисовала, красками!!!

Тогда Мой Друг говорит:

— Студент Пирогов, вы заебали. Совсем тупой? Хватит пересказывать текст. Раскройте идейно-эстетическое содержание. Ударьте сутью. Ответьте на мой вопрос!

Тут я, в натуре, въехал. Ну, — говорю, — девушка, не лишенная иллюзий, но уже уставшая от несоответствия референции денотату, ждет большой и светлой любви. Что, конечно, предосудительно, хотя нормально. Будучи эстетическим типом личности, она склонна замещать реальную ситуацию воображенным фантазмом и поэтому репрезентирует своего Анимуса в Идеальном образе…

Колотилин типа напрягся: А что такое анимус? Слово знакомое.

Я, значит, объясняю не чуждому освежить свои познания в области аналитической психологии другу, что Анимус — это с кем баба хочет трахаться. А когда наоборот — Анима. Он говорит:

— Да. У меня был такой случай. Типа еду в маршрутке. А там — такая телка! Я сразу влюбился. И говорю: «Девушка, выходи за меня замуж. Я молод, здоров, никогда тебя не обижу. Я не спрашиваю, кто ты, не спрашиваю, какая ты. Просто, без разговоров, выходи и Все. У тебя будут деньги, золото и много нарядов. Весну проведем в Ницце. Я открою для тебя мир. Мы будем смотреть на него сквозь розовые очки». А она: «Может, лучше трахнемся»?

Мы помолчали. Кровь струилась в израненных женским меркантилизмом сердцах. Потом он спрашивает:

— Ну, а дальше там что?

— Дальше, — говорю, — идеальный образ материализовался, и лирическая героиня испытала культурный шок. С одной стороны, вроде, нормально, а с другой — чуточку западло. Типа аффект случился. Вот она и поет. Пытается дистанцировать от себя проблему, объективировав ее в тексте. Короче, сублимация, там.

— А, — говорит, — понятно.

Тут как раз до пивной дошли. За апперетивом я стал рассказывать песню «Ариведерчи»:

— Одна чувиха здорово обломалась. Но виду не подает: по херу, мол. Не сильно-то и хотелось с тобой трахаться.

— А он?

— Соскочил, сука.

Мы опять помолчали, радуясь такому положению дел. Потом Колотилин допил пиво и говорит:

— Точно. Я, когда со старухой развелся, было такое чувство, как будто все деньги украли. Сначал пустота типа такая. А потом — все похеру: свободный! Весь мир мой. Хочешь — дрочи, хочешь — спи до обеда. Хочешь — можно в лес пойти: на траве полежать, цветки понюхать. Вы давно цветки в лесу нюхали?

Мы оба взгрустнули, припав к мощному плечу Друга. Каждому вспоминалось свое: ему достался терпкий запах цветущей яблони, мне — слегка приторный аромат груши. Потом мысли стекли в утерянный и возвращенный рай детства. Коза, березка, бобик в будке, заросли лопухов… Кринка парного молока из подпола и бельевые прищепки. Как водится, помолчали.

— Ну и что она, эта дура? — высморкался в платок Колотилин.

— На курево ее пробило, — почесал я задницу сквозь трусы.

— Типа как? — саркастически заглянул он в бутылку и нахмурился.

— Типа дряни накуриться хочет, — забоялся я, что спросит, есть ли у меня деньги.

— Лева, дайте пятьдесят рублей, — разрешил он.

— Карабли в моей гавани жечь, — вздохнул я и заплакал. Ничего не поделаешь, если у нас такая привычка: пить пиво Долго. И не потому что хочется его пить, а просто ритуал такой, общения с миром.

У древних этрусков, к которым мы оба принадлежим (это стало ясно после прочтения в журнале «Наука и религия» статьи «Лукумоны») была шаманическая картина мира. Он, дескать, трехярусный: верхний, средний и нижний. Для сообщения между ярусами (без которого в мире невозможна циркуляция священной энергии Вене) этруски копали ритуальные канавы и ямы, именуемые «мундусами». А «мундус» по латински — дырка. Точнее, «дыра».

Естественно, мы тут же стали называть все мало-мальски сакральные пивники Мундусами. И вся жизнь стала видна нам, как на ладони. Типа у умных и взрослых, иного-то и смысла в жизни нет, кроме как хорошенечко посидеть в Мундусе. От этого душа наполняется пивом, это ей — работа, потому что должна трудиться.

Начинаешь видеть смысл во всей изобретенной людьми системе: утром встал, почистил зубы, получил зарплату, пошел в Мундус, купил пиво. Можно бескорыстным взором художника, не обуреваемого страстями, поглазеть на шастающих окрест лукумонок. Без всякой задней мысли или, точнее, так уже к ней привыкнув, что и не замечаешь. Не заслужили ли мы всей своей мужественной жизнью пять минуток покою?

Короче, взяли еще.

А Колотилин говорит:

— В сущности, эта телка, Земфира ваша, — умная баба. Купите пожрать что-нибудь.

Кушать лукумонам полезно. Особенно Колотилину. Причем, как большинство москвичей, он ест по-собачьи быстро. Даже не по-собачьи, а со скоростью лесного пожара. Пожирает еду. А скорость — это количество.

И я типа сперва в отчаяние: «Пожрете дома». Но Колотилин неумолим:

— Лева! Вы же знаете: дома я могу пожрать только воды из под крана. А здесь пропадает куча никому не нужной еды. Не будьте вы анально-удерживающим типом! Возьмите мяса.

«Ладно, — думаю. — Разговор того стоит. Напишу статью про Земфиру, продам журналу. Баксов двадцать будет в остатке».

Ну и посидели мы. То да се. А потом прихожу домой — там Бивис и Батхед по телевизору. Это моя любимая программа, типа. Конечно, я ее засмотрел. А значит — на всю ночь впечатлений. Стиль-то — дело заразное. Короче, сел писать — в голове сплошное «huh-huh»: тянет на жанр, хоть тресни. А жанр — на тему. И получился вот этот текст. Куда его — аж не знаю. Тем более, мне теперь Чичерина нравится.

28 июля 2000 г. 

ссылка