Владимир Можегов — «Хуй на всё на это и в небо по трубе» или ЕЩЕ НЕМНОГО О ГНОЗИСЕ

О гнозисе наговорено столько, что не знаешь как вообще подступиться к теме. У каждого буквально свой гнозис. И все же попробуем разобраться и выявить нечто твердое в этой амброзии духа. Во-первых, ранний гнозис — это исключительно христианское явление, никакого внехристианского гнозиса не существует (до сих пор во всяком случае не нашлось). А во-вторых, очень удачное, на мой взгляд, определение, позволяющее резко сузить предмет поиска, дает Дм. Алексеев: гнозис, это такое христианское мироощущение, которое разделяет Бога первой главы книги Бытия (Бога-Отца) и второй главы книги Бытия, называя еврейского Яхве демоном-демиургом. Или, чтобы быть совсем точным: «Гностицизм — комплекс идей, основывающийся на различении и даже противопоставлении в начальных главах книги Бытия Бога (Элохима, Быт., 1:1–2:3), и бога Яхве (Быт., 2:4)» (Д. Алексеев).

Этого, конечно, еще недостаточно, чтобы гностическое мироощущение понять и почувствовать, но это, во всяком случае, твердая почва.

Также важно понимать, что гнозис не возник вдруг, сам собой во втором веке по РХ., явившись, как говорил Гарнак, как «острая эллинизация христианства». И что гнозис не был пестрым конгломератом школ под руководством полусумасшедших платоников со всеми их эонами, архонтами и пистис-софиями.

Нет, гнозис был именно что мироощущением (не мировоззрением даже), в котором, как в первичном бульоне эти самородки (Валентин, Василид и др.) кристаллизовались. Гнозис существовал как некий изначальный христианский вектор, изначальное христианское мировидение и был именно что своеобразным взглядом на мир и божественную реальность.

Однако же, что послужило первым импульсом гнозиса? И почему гностическое мироощущение восприняло «дух», столь принципиально отличный от ортодоксального? И, прежде всего, и главным образом, конечно, дух неприятия мира: вон из этой мертвой вселенной («х-й на все на это и в небо по трубе» (с) — типично гностический порыв и лозунг).

Мне кажется, я нащупал ответ. Но прежде надо заметить вот что: та официальная история начала Церкви, которая описана в «Деяниях» и которую преподают в наших семинариях и академиях — это такая, мягко говоря, немного слишком официальная история, эдакий, прошу простить меня, «краткий курс вкп(б)»), с реальной историей кореллирующий неоднозначно.

Если совсем прямо, то той официальной ковровой дорожки, раскатанной от Дня Пятидесятницы до Константина включительно, и того торжественного шествия по ней Церкви, которую рисовали ранние придворные церковные авторы, не было вовсе.

А что же было?

В начале был хаос и бардак. Бардак и хаос. А в этом хаосе и бардаке было нечто, но что именно мы не знаем. Ничего на самом деле мы не знаем ни об иерусалимской общине, ни о каких-то иных общинах — провал. Между мистерией проповеди Христа, завершившейся Крестом, и первыми известными нам христианскими общинами, к которым обращены Послания Павла — лакуна, или, лучше сказать, сплошной туман. А если отойти на несколько шагов, то можно увидеть, что этот туман покрывает тотальный хаос всего этого времени, причем хаос и физический, и ментальный.

Мир первых двух веков Нашей эры вообще сильно напоминает наш сегодняшний: это мир тотального кризиса на всех планах бытия. Предельно рафинированная философия (Стоя, Пифагор, Платон), предельно рафинированные культы и мистерии (Элевсин, Аполлон, Дионис), предельно рафинированное знание (Александрийская библиотека), триумф империи Августа (завершивший десятилетия апокалипсической гражданской войны), и при этом тотальный разброд и шатание в умах, а начиная с семидесятого года — и новые моря крови: поход Тита и уничтожение иерусалимского храма, иудейские восстания, вырезанная чуть не полностью евреями Киренаика, затем вырезанная еврейская Александрия, наконец, изгнание и рассеяние…

Рассмотреть в этом кровавом хаосе «торжественное шествие» Церкви решительно невозможно. Зато можно задаться вопросом: как вообще учение Христа смогло в том хаосе выжить, а, спустя еще сто лет, овладеть Римской империей? Вопрос хороший и на него, на мой взгляд, есть только один разумный ответ — Воскресение, и то потрясение, которое от него по мятущемуся миру судорогами исходило.

Мир-то был похож на времена Потопа. Пусть не библейского, но ментального. Философские учения, даже самые рафинированные, спасения не давали. Империя Августа, пусть и сверкая незыблемой твердыней на всю вселенную, тоже. Под имперским мрамором шевелился хаос, и мир в целом не переставал катиться с ускорением в адъ. Брожение и шатания в умах были повсеместны. И именно в такой мир упало слово Христа и проник свет Воскресения.

То есть вопрос надо, по моему, ставить вот как: почему в этом ментальном хаосе, потопе и бардаке свет не погас, не заглох, не утонул? Думаю, произойти это могло по одной-единственной причине: свет был подлинный и исходил от реальных свидетелей Воскресения. Только так слово могло произвести впечатление на слушателей, а те могли понести его дальше.

Разумеется, такая история распространения христианства гораздо менее помпезна, зато гораздо более правдоподобна. К тому же она полностью объясняет феномен гнозиса. Поскольку гнозис по всей видимости и был первой аутентичной формой христианства. Он конечно в то время еще не оброс платоническими эонами, архонтами и пистис-софиями, но в нем уже жило пылающее сердце — потрясение открывшимся Знанием. А Знанием этим был факт Воскресения.

Факт Воскресения — это и есть гнозис гнозиса!

Изначальный гнозис, таким образом, был ничем иным, как внутренней эзотерической формой христианства, прямым откликом на призыв Христа «приблизилось Царство небесное» и шагом навстречу открывающимся вратам Царства…

Я это понял, когда читал гностическое «Евангелие Истины» (из корпуса Наг-Хаммади). Это предельно экзистенциальный текст, заставляющий (если читать его вдумчиво) «гореть сердце». Не случайно его бережно сохраняли египетские монахи.

Итак, гнозис — это глубоко мистическая, и, в то же время, предельно экзистенциальная философия жизни — я говорю конечно о самом изначальном гнозисе, его первоимпульсе. И говорю это, в том числе, тем нашим националистам етс., которые называют христианство «еврейским проектом». Как видим, изначальное христианство было более чем «антиеврейским проектом».

Но да, энтропия есть энтропия. Скоро экзистенциальная философия гнозиса обросла эонами и архонтами, а епископы ортодоксальных церковных общин оказались искушены земной властью (по типу раввинистической, фарисейской) в духе еврейских же синагог. Иными словами, эзотерический гнозис был искушен элитарностью, а экзотерическая ортодоксия — банальной жаждой богатства и власти.

Такой взгляд помогает увидеть историю Церкви (и Христианского мира) гораздо более живыми и настоящими.

О чем говорили гностики? О том, что врата Царства открылись и пора уходить из этого гибнущего мира… О чем говорила церковная иерархия? О том что — еще поживем, ведь Господь таки не прислал за нами своего космического звездолета… Гнозис говорил о «здесь и сейчас», иерархия рассуждала о прошлом и, конечно, «светлом будущем»…

Христианство же тем временем завоевывало мир, поскольку было единственным, что могло дать ответ на единственно животрепещущий же вопрос человеческой души — спасение!

Даже митраизм и зороастризм были все же слишком абстрактны и далеки. Христианство же (особенно, гностическое) было абсолютно экзистенциальным — мгновенное преображение духа, преображение жизни, вхождение в «царство неколебимое».

Долго все это разумеется продолжаться не могло. Гнозис «спекся» и сам, уйдя в абстрактные рассуждения о бесконечных небесах-эонах и их князьях-архонтах, а скоро был попросту сметен и уничтожен союзом ортодоксальной иерархии и имперской администрации.

Но и в виде обычной «имперской религии» христианство, разумеется, существовать уже не могло. Оно продолжало быть экзистенциальной «философией жизни». И в этом качестве, во-первых, остановило иудаизацию мира («избранным народом» отныне стали христиане), а во-вторых, породило монашество — своего рода переиздание экзистенциального («гностического») христианства, которое в свою очередь породило великое восточное богословие, основанное не на доморощенном платонизме Валентина и Васелида, а на гениальном неоплатонизме Плотина, Прокла и ПсевдоДионисия — великие Каппадокийцы, Максим, Симеон Новый Богослов…

Судьба последних, впрочем, напоминала судьбу гностиков… Но это было и неизбежно. И глядя на сегодняшнюю церковную иерархию мы это прекрасно все понимаем.

К чему я все это? А к тому, что мы входим в мир, в котором действенным окажется только одно: чистейшая экзистенция (Хайдеггер!), «приблизилось царство» и твой личный, непосредственный шаг навстречу. Больше ничего работать уже не будет.

Как писал великий экзистенциальный мистик нашего времени арх. Софроний Сахаров:

«Перед нашим ипостасным личным духом в пределах земли стоит задание: пробить стену времени и преодолеть порог пространственности. Сему духовному событию в нашей данной повседневности имеем некоторую аналогию: авион, переходящий на сверхзвуковую скорость, производит потрясение атмосферы, подобное взрыву. Так дух человека, вступающий в мир Божией вечности, бывает потрясен величием открывшегося ему видения. Вселенная при этом переживает некое изменение в своих судьбах: «Человек родился в мир» — это событие, сообщившее всему мирозданию новую, непреходящую ценность» (арх. Софроний (Сахаров) «Видеть Бога как Он есть»).