СИНОПСИС для торопыг: Как нас поймали на «слабо»

• Главный миф: Сто лет подряд филологическое купечество заставляет нас молиться на «Улисса» Джеймса Джойса, выдавая гигантский кирпич за «сакральный текст для сверхъумных».
• Реальное устройство: На самом деле «Улисс» — это грандиозный, прагматичный троллинг рафинированных интеллектуалов. Автор взял гомеровский эпос и цинично заземлил его, превратив Одиссея в трусливого рекламщика Блума, а его «подвиги» — в запах жареной почки и поход в сортир с несвежей газетой. Набоков доказал, что миф — это рекламный трюк, а Жак Лакан поставил диагноз: роман — это шизофренический костыль (синтом), который Джойс писал, чтобы не сойти с ума. Снобы просто сделали алтарь из чужой больничной карты.
• Коммерческий заговор: Повязка на глазу у Блума работает ровно так же, как знаменитая пиратская повязка в рекламе рубашек Огилви — это пустой симулякр. Весь современный постмодерн вырос из «Улисса» как глобальная индустрия по торговле вакуумом. Это то, что Лифшиц называл «феноменологией консервной банки»: когда обычный бытовой мусор выставляют в позолоченной раме, заставляя критиков биться в конвульсиях Синдрома Глубокого Смысла (СПГС).
• Наказание реальностью: В кино этот пафос давно расстрелян. Фильм Йоса Стеллинга «Галерея» (где сноб строит неприличные жесты блондинке, но паникует, когда она, скинув с себя одежду, голой идет на него — идеальная метафора читателя Джойса. Он смел, пока жонглирует цитатами, но панически боится живой жизни.
• Спасительный финал: Русская культура давно нашла противоядие. Веничка Ерофеев показал «Улисса» здорового человека, где сложная форма спасается тоской и искренностью, а Дмитрий Галковский в «Бесконечном тупике» построил идеальную тюрьму для снобов, доказав, куда приводит игра в ребусы.
• Итог: Жирную черную точку в этом балагане поставил Казимир Малевич. «Черный квадрат» — это и есть «Улисс». Конец формы. Обнуление. Пора перестать лакейски трепетать перед джойсовской матрицей и, как советовал поэт Владимир Богомяков в своём стихе про роман, просто «потереть веселей свое лысое темячко». Борьба с СПГС окончена полной капитуляцией дутых икон перед здравым смыслом.
  

  ---

  ---

  ---

  ---

  А вот тем, кто любит посмаковать — текст пожирнее:

«У лис дыр бул щыл», или Как правильно чистить джойсовскую почку

Понимаете, какая штука, дорогие мои. Нас ведь всю жизнь ловят на банальное «слабо». Приходишь в гости к приличным людям, а у них на полке лежит ОН. Толстый, синий, пугающий. Джеймс Джойс, «Улисс».

И хозяин дома смотрит на тебя с этаким тонким филологическим прищуром: мол, ну что, братец, продрался сквозь поток сознания Молли Блум, или твой потолок — это посты в соцсетях? И тебе сразу как-то неловко, ты начинаешь судорожно вспоминать что-то краем уха слышанное про гомеровские параллели и модернизм…

Бросьте. Нас дурят. Причем сто лет подряд, оптом и с особым, циничным азартом.

«Улисс» — это не сакральный монумент для «сверхъумных». Это грандиозная, очень смешная и хулиганская издевка над академическими сухарями, решившими, что они поймали Бога за бороду. Адекватному человеку совершенно ни к чему тратить годы жизни на дешифровку этого мегаломанского ребуса. Терпеливые люди из числа настоящих корифеев уже сделали всю черную работу за вас.

Давайте разберем эту нехитрую схему по пунктам.

1. Литературный цех и интеллектуальный гоп-стоп

Если перевести суть «Улисса» на честный и циничный язык интернет-энциклопедий, то перед нами чистокровный, дистиллированный троллинг классического канона. Хитрый ирландец просто взял великий гомеровский эпос, вывернул его наизнанку и вставил в контекст убогой дублинской бытовухи.

Как бы это сделала старая добрая Лурка? Она бы наглядно показала масштаб этого издевательского несоответствия. Античный царь и победитель чудовищ Одиссей Лаэртид легким движением руки заменяется мелким, робким рекламным агентом Леопольдом Блумом. Вместо опасного десятилетнего путешествия через моря нам подсовывают шестнадцать часов унылого блуждания по грязным дублинским кабакам и борделям. Все «подвиги» нового героя сведены к детально описанному испражнению, чтению старой газеты, унылому разглядыванию чужих чулок и мыслям о том, что жена ему прямо сейчас изменяет.

Умные люди всё поняли сразу. Рафинированная Вирджиния Вулф наотрез отказалась печатать это в своем издательстве, записав в дневнике, что книга «неграмотная и грубая», сам Джойс — «напористый самоучка», а восторги критиков — не более чем «бесконечное подростковое расчесывание прыщей». Она сразу раскусила фокус: за сложнейшими ребусами скрывается лишь сырое мясо повседневной физиологии. Великий Бернард Шоу высказался еще жестче, назвав роман «отвратительной хроникой грязной фазы цивилизации» и заметив, что Джойс просто ткнул Дублин носом в его собственную грязь, как нашкодившую кошку.

2. Вскрытие механики: Кукольный домик, сибирский панк и технология дутых кумиров

Любой сложный культ держится на том, что неофиту тупо стыдно признаться, что он ничего не понял. Профессионалы слова эту механику манипуляции препарировали быстро и без лакейского пиетета.

Владимир Набоков в своих лекциях совершил над романом суровую вивисекцию. Он взял и лишил снобов их главного козыря, прямо заявив: все эти параллели с «Одиссеей» Гомера — абсолютно мертвая, искусственная деталь и чисто рекламный трюк Джойса, запущенный ради хайпа в прессе. Набоков заставил студентов не молиться на смыслы, а чертить сухие карты Дублина и схемы комнат Блума, доказав, что перед нами не высшее откровение, а виртуозно сконструированный текстовый симулятор, кукольный домик.

Французский классик Андре Моруа в рассказе «Рождение знаменитости» описал эту технологию с математической точностью. Там заурядный художник становится мировой иконой благодаря одной циничной инструкции пиарщика: нужно просто молчать с загадочным видом, объявить свою мазню новым «измом» и издевательски усложнить форму. Снобы сами додумают философию, расшифруют пустоту как бездну и возведут автора на пьедестал. Джойс с «Улиссом» просто реализовал этот маркетинговый чертеж на практике.

Британский критик Терри Иглтон довершил разгром, показав триумф материального над духовным. Он доказал, что «Улисс» — это манифест стопроцентной буржуазной скуки, рекламы и мелких подсчетов, где великие идеи модернизма открыто высмеиваются. Личность Блума там сознательно сжата до блуждающего желудочно-кишечного тракта, а тело поставлено на место разума.

Сюда же идеально ложится и наше, родное озорство. Поэт Мирослав Немиров (основатель сибирского панк-рока) всю жизнь занимался тем, что писал свою монументальную «Большую тюменскую энциклопедию» обо всем на свете — о друзьях, водке, стихах, стилях и дурости. Это тоже был свой «Улисс», свой бесконечный поток сознания, но написанный абсолютно живым, разговорным языком, начисто лишенным филологического лакейства. Немиров доказал: панк-рок и веселое хулиганство всегда честнее академической мертвечины.

3. Философское обоснование: Спекуляция на понижение, карнавал и феноменология консервной банки

Здесь мы переходим к тяжелой артиллерии духа, которая объясняет, зачем вообще понадобилось делать из пошлости святыню и как узаконить веселый балаган над ней.

Великий мыслитель Михаил Бахтин своей концепцией «карнавальной культуры» дает нам официальное разрешение не стоять перед «Улиссом» по стойке смирно. Бахтин доказал, что в здоровой культуре всё священное, напыщенное и официальное обязаны время от времени переворачивать вверх тормашками, обливать помоями, шутовски короновать и тут же забрасывать тухлыми яйцами. Джойс устроил именно такой карнавал, но снобы зачем-то восприняли его с серьезными минами.

Русский философ Борис Вышеславцев описал этот джойсовский процесс термином «спекуляция на понижение». Это ситуация, когда высшие ценности, дух и вековая культура насильно редуцируются, опускаются до низменных, материально-биологических инстинктов. Джойс провернул это в масштабах всей мировой словесности, заземлив пафос человеческой цивилизации через детальное описание запаха жареной почки и похоти.

Наш гениальный Василий Розанов совершил ровно противоположную, спасительную революцию. В своих «Опавших листьях» он показал, что домашние шлепанцы, ошпаренный чайник, интимный шепот и ковыряние в носу — это и есть настоящая, живая жизнь, куда более ценная, чем все громоздкие романы. Розанов делает быт уютным, святым и родным, в то время как Джойс превращает те же мелочи в холодный, механический и бездушный ребус.

Выдающийся философ Михаил Лифшиц в своей работе «Феноменология консервной банки» вскрыл этот механизм на примере модернистского искусства. Он доказал, что сакрализация обыденности — когда обычную жестянку из-под супа выставляют в музее как шедевр — это величайший обман эпохи. Авторы не создают искусство, они берут готовый бытовой мусор и упаковывают его в раму манифеста. «Улисс» — это монументальная консервная банка в литературе. Нам предлагают завороженно анализировать грязную жесть и копеечную обывательскую рутину, выдавая ее за новое слово в культуре.

4. Коммерческая матчасть: Повязка Огилви и заговор искусства

А теперь давайте снимем белые перчатки и поговорим на единственном языке, который по-настоящему понимает буржуазная культура — на языке маркетинга и денег. Потому что «Улисс» — это прежде всего коммерчески успешная бизнес-модель.

Отец современной рекламы Дэвид Огилви в 1951 году запустил легендарную кампанию рубашек Hathaway. Он просто купил в аптеке копеечную пиратскую повязку на глаз и надел ее на зрячего модель-аристократа. В самой рубашке не было никакого скрытого смысла. Но искусственная загадка заставила публику биться в экстазе. Люди сами начали выдумывать шпионские и дуэльные теории, взвинтив продажи до небес. Огилви доказал: потребитель сам дорисовывает великие смыслы там, где есть лишь декоративная черная лента. «Гомеровский каркас» Джойса — это точно такой же черный пластырь на банальном бытовом дне Блума, заставляющий интеллектуалов покупать пошлость по цене шедевров, о чем подробно пишет маркетолог Иржи Сивулка в своей книге «Мыло, sex и сигареты».

Крупнейший арт-дилер XX века Даниэль Вильденштайн в своих мемуарах «Торговцы искусства» честно признает: весь этот рынок устроен как финансовая пирамида. Через картельные сговоры галерей, надувание авторитетов и манипуляции с критиками пустота десятилетиями продается за миллионы [images_api:image_search].

И здесь на сцену выходит Жан Бодрийяр, который в «Заговоре искусства» прямо заявляет: современная культура паразитирует на собственной ничтожности. «Улисс» — это идеальный симулякр, пустая гиперреальность, где знаки указывают лишь на другие знаки. Текст держится исключительно на тайном сговоре напуганных профессоров, которые панически боятся признать, что король гол. Чтобы понять Бодрийяра, не нужно читать его нудные трактаты — вспомните фильм «Матрица». Помните Нео, которому предлагают синюю или красную таблетку? Так вот, «Улисс» — это синяя таблетка. Это иллюзия великого смысла, цифровая декорация. Весь сегодняшний постмодерн и постпостмодерн — это просто масштабированный до размеров планеты роман Джойса. Это гигантская индустрия по торговле смысловым вакуумом, завернутым в псевдоинтеллектуальные коды.

5. Медицинская карта: Шизофренический костыль

Когда механика ребуса понятна, а коммерческий заговор раскрыт, остается последний рубеж — клинический. Психиатрия окончательно лишает «Улисс» статуса священного Грааля.

Карл Густав Юнг в эссе «Улисс: Монолог» констатировал: в романе нет ни души, ни высшей морали. Это монотонная, бесконечная «лента червя». Джойс совершил психологический теракт — создал холодное зеркало, которое тыкает человечество носом в его собственную пустоту.

Великий французский психоаналитик Жак Лакан в своем знаменитом Семинаре XXIII подошел к Джойсу как суровый клиницист. Он доказал, что автор находился на грани шизофренического распада, а «Улисс» — это так называемый синтом (психологический костыль, протез). Джойс судорожно генерировал километры текста не ради стиля — он мучительно пытался склеить разбегающиеся буквы, чтобы спастись от клинического психоза и удержать расползающееся эго. Нам велят молиться на историю болезни человека, который защищал свой разум от сумасшествия, а снобы сделали из медицинской карты культ.

6. Кинематографический трибунал: Наказание реальностью

Кинематограф в нашей истории выступает как идеальный исполнительный орган. Он наглядно, в картинках показывает, как реальность жестко и смешно наказывает сноба за его попытки спрятаться за безопасное стекло теории.

• Йос Стеллинг («Галерея» и «Иллюзионист»): В «Галерее» мы видим торговую галерею вдоль витрин магазина нижнего белья. Мужчина с напыщенным, важным видом стоит снаружи, пока его жена ходит внутри, за стеклом. Чувствуя себя в полной безопасности, он начинает строить рожи и показывать неприличные жесты роскошной блондинке, проходящей мимо по этой самой открытой галерее. Но женщина решает его наказать: идет прямо на него и на ходу срывает с себя одежду. Хвастливый сноб моментально превращается в испуганное ничтожество и паникует. Это прямая рифма к читателям «Улисса»: за пафосом их теорий скрывается пугливый обыватель, который до смерти боится столкновения с голой реальностью. В «Иллюзионисте» Стеллинг добивает «магию искусства», показывая мир как набор нелепых, провинциальных трюков, где за загадочным фасадом скрывается банальная дурость.
• Луис Бунюэль («Скромное обаяние буржуазии»): Сюрреалистический фарс о том, как элита пытается сохранить лицо и пафос, пока абсурдная реальность срывает с нее автоматизм и обнажает скрытые девиации.
• Йонас Пейт («Психоаналитик»): Фильм срывает маску с интеллектуального снобизма через образ «гуру» (Кевин Спейси), который продает клиентам сложные схемы исцеления души, а сам сидит на марихуане, погряз в депрессии и понятия не имеет, как жить. Напыщенный разбор — лишь способ камуфлировать внутренний тупик.
• Леос Каракс («Корпорация „Святые моторы“»): Главный герой весь день меняет сложнейшие экзистенциальные роли, заставляя критиков биться в конвульсиях СПГС о «смерти кино». А в финале выясняется, что это просто изнурительная рутинная работа за зарплату, а дома его ждет семья шимпанзе.
• Вуди Аллен («Любовь и смерть»): Персонажи посреди войны напыщенно рассуждают о Боге и Кьеркегоре, но Аллен превращает этот философский пафос в еврейский анекдот, доказывая, что за великими исканиями стоят лишь трусость и желание соблазнить кузину.
• Джим Джармуш («Мертвец»): Режиссер берет имя великого поэта-мистика Уильяма Блейка и отдает его робкому, жалкому бухгалтеру. Вся мистика сжимается до грязного, циничного умирания обывателя. Имя Блейка здесь — такая же издевка, как имя Одиссея у Блума.
• Дэвид Линч («Голова-ластик», «Малхолланд драйв»): Главный наследник джойсовского троллинга. Линч издевательски выпустил к «Малхолланд драйв» буклет с «10 подсказками для разгадки» (вроде «обратить внимание на абажур»), заставив снобов годами искать черную кошку в темной комнате, которой там никогда не было.
• Братья Коэны («Серьёзный человек» и «Подручный Хадсакера»): В «Серьёзном человеке» вся физика бессильна перед хаосом, а мудрейший раввин просто цитирует поп-песню. В «Подручном Хадсакера» эксперты с умным видом ищут сакральную геометрию в чертеже идеального круга на листе бумаги, хотя это всего лишь чертеж детского обруча хула-хуп.
• Ларс фон Триер: В короткометражке «Профессии» режиссер просто берет и методично избивает напыщенного критика прямо в зале Каннского фестиваля. В «Догвилле» он уничтожает интеллектуала Тома, готового продать человека ради «хорошего сюжета». А в «Антихристе» рафинированный психотерапевт верит в свои схемы, но в диком лесу говорящая лиса объявляет ему: «Хаос правит всем», и разум «умника» грубо тыкают носом в первобытную грязь.

7. Финал десакрализации: Освобождающий абсурд, «Бесконечный тупик» и черная точка

Точка абсолютного невозврата в нашей архитектуре разоблачения ставится там, где сложная форма окончательно признает свое банкротство, а на смену ей приходит великая и спасительная отечественная искренность.

Лев Пирогов в своем эссе «Железный поток, или Читал я вашего Джойса…» (кликабельно)  легитимизировал простое человеческое право не доедать это блюдо до конца. Чтобы понять вкус супа, ресторанному критику не нужно хлебать всю кастрюлю. Весь этот гигантский кирпич легко сводится к трем сухим бытовым координатам: «зелёно-сопливое море» в начале, жареная почка в середине и финальный поток сознания Молли Блум. Роман лишается натужного пиетета.

Поэма Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки» — это, если хотите, «Улисс» здорового человека. Веничка построил текст по той же самой схеме: Одиссея электрички, густо перегруженная цитатами из Библии, мировой философии и классической музыки. Но какая разница в интонации! Ерофеев делает это с огромной любовью, нежной тоской и пьяной искренностью, а не с холодной джойсовской ухмылкой шахматиста. Веничка пьет «Сучий потрох» ради спасения души, а Блум жует почку ради заполнения пустоты.

А вот если вы хотите увидеть, что бывает, когда человек соглашается играть по правилам джойсовской матрицы, откройте «Бесконечный тупик» Дмитрия Галковского. Это грандиозный русский «Улисс» конца двадцатого века, выстроенный как монументальный памятник филологическому аду. Галковский взял этот метод бесконечных примечаний к примечаниям, довел его до шизофренического абсолюта и наглядно показал: ребята, если вы будете всю жизнь жонглировать чужими цитатами и разгадывать ребусы, вы окажетесь в бесконечном ментальном тупике, откуда вообще нет выхода к живой, теплой реальности. Галковский построил эту тюрьму, чтобы отомстить снобам их же оружием.

Тюменская легенда, философ и поэт Владимир Богомяков, уничтожил этот снобизм изнутри самой поэзии, превратив античного героя в деревенскую скороговорку:

***
Когда у Джойса совсем засвистела фляга,
Он пишет свой роман “У лис”.
Знал, чем поразить публику, старый стиляга.
Вот так ты с дерева падаешь вниз.

И острая боль в повреждённой пятке.
Сидишь неразборчиво на осенней листве.
И всё теперь уже не в порядке
И в Саранпауле и в Москве.

Из мира, полного смертью, уничтожением и инвалидством,
Никуда не шагнуть на повреждённой пятке.
И вдруг из леса приходят лисы,
Похожие на членов перестрелянной милицией тюменской десятки.

Жизнь несправедливая, но такая красивая.
Короткое, но, эх, несмурное времячко.
Потри веселей своё лысое темячко.

Поэт резонно предлагает читателю просто поржать над этой великой фальшивкой.

И здесь мы упираемся в логический финал модернистского радикализма. Еще в 1913 году футурист Алексей Кручёных доказал, что для экстаза ценителей вообще не нужен смысл — достаточно выдать пять бессмысленных заумных строчек «дыр бул щыл» и объявить, что в них больше поэзии, чем во всей мировой классике. Сноб готов молиться на любую непонятную абракадабру.

Жирную черную точку в этом процессе поставил Казимир Малевич. Своим «Черным квадратом» он не пытался нарисовать сложную картину — он просто закрасил форму, провозгласив тотальный тупик и обнуление классической живописи, заставив искусствоведов веками выдумывать концепции вокруг пустого места [images_api:image_search].

Джойс в «Улиссе» сотворил ровно такой же «Черный квадрат», но из букв. Он перегрузил текст до такой степени, что сама форма традиционного романа схлопнулась, обнулилась и превратилась в монохромный симулякр-балаган.

Итог, дорогие мои, прост. «Улисс» — это грандиозный балаган. Единственный верный способ отнестись к нему адекватно — это перестать искать в нем тайные коды вселенной, отбросить лакейский трепет и включить здоровый критический разум. За вас эту книгу уже прочитали, препарировали и выставили на посмешище. Бахтин разрешил нам карнавал, Розанов вернул святость домашним тапкам, Веничка Ерофеев показал, как выглядит настоящая душа, Галковский предупредил о тупике, а Малевич закрасил черным джойсовскую матрицу. Борьба с СПГС окончена полной капитуляцией дутых кумиров перед здравым смыслом.

Лестер Кастлер (Lester Kastler)