Сергей Соловьев
Сергей Соловьев
(Германия)
Учился на филологическом факультете Черновицкого университета и отделении графики Киевской Академии искусств. Шесть лет реставрировал фрески в украинских церквях. Первая публикация стихотворений в 1979 г. В начале 1990-х издавал в Киеве литературно-художественную газету «Ковчег». С середины 1990-х живёт преимущественно в Мюнхене, активно выступает как художник (персональные выставки в Германии, США, Чехии и др.). Автор двенадцати книг поэзии и поэтической прозы, в том числе, книги «Книга» (2000) — презентации приуроченного к рубежу тысячелетий культурологического проекта «Фигура времени» (музей истории человечества в форме «металабиринта», который предполагалось построить в Германии недалеко от города Росток; проект остался нереализованным, документация к нему неоднократно экспонировалась в разных странах).
В 2004—2008 — автор проекта и ведущий междисциплинарного дискуссионного клуба «Речевые ландшафты», автор проекта и гл. редактор ежегодного альманаха современной литературы «Фигуры Речи» (Москва). 2007—2008 — инициатор международной премии «Читатель».
Мысли, заметки, воспоминания в ФИНБАНЕ
Что нужно, чтобы хоть отчасти приблизиться к слову, письму? И вообще — к реальности. От бога — понятно — допуск, «искра». А от человека? Опыт беды («возжечь беду», Введенский)? Да, но и, что случается куда реже, опыт счастья — тот, настоящий, в котором трудно уцелеть. И путь предельной единичности, вне общественных, корпоративных и пр. кибуц. Единичности не в смысле избранности, а той, которой не на что опереться, с подвешенным в себе «человеком».
Пишущие не спасутся.
***
Четырехстопный ямб нам надоел.
А также амфибрахий и пеон.
Да что таить – и регулярный
стих. Особенно от первого лица.
Нехорошо. Особенно с прямым
высказыванием. В прайде нашем
мы узнаем легко друг друга по
отсутствию. По тонкому узору
тумана с люрексом. По следу
«другого» в нас. По я-не-я
в отеле анонимов. По ключу
мерцания, по мягким лапам
речи, строчным буквам и окну
без наблюдателя. По как бы языку
в рапиде. По пробелам, сдвигам,
по спящим в них и мнимым,
как иероглифы, красавицам
четырехстопным.
Спят. Без пафоса. С морозу
пришли. Читатель ждет уж.
В зеркало взгляни.
. . .
Когда я, говорит муха, была, прости господи, Петраркой…
Даже вспоминать не хочу, страшный сон.
Казалось бы, две-три помарки –
и всё, крути колесо.
Но где оно, а где белочка «я», не говоря уж про «ты».
А еще бывает, в этом божьем угаре
полюбишь кого живого, обнимешь его, как дым,
и глядишь, как разматывается за плечом весь этот бестиарий.
А ты говоришь: «возлюбленный мой», «любимая»… И комарик
Шекспир перелетает с одного на другого.
Что-то меня от тебя кумарит,
геном говорит геному.
Сколько крови, сестра, ты выудила стеклянной палочкой?
Подожми губы, дави на пальчик. Один он и ты одна.
Когда я был панночкой, говорит одуванчик,
был у меня Хома.
Откуда ж ноги растут у этого воздуха, что там зияет в жизни,
что так открыто чувству и неподвластно мысли?
Лепестки мои, говорит роза, выстраданы –
из людей не рожденных, выскобленных.
Когда мы были ладонями,
говорят кроты, мы стояли у слепого оконца,
как в молитве, а потом всё рыли ходы, ходы… Доня,
душа моя, не вглядывайся в меня, это просто заходит солнце.
. . .
Знаешь, кажется, я понимаю
почему этот божий так тоненько рвется,
и темнящая жизнь так кромешно по-женски светла,
и, подобная волчьему вою,
речь на вдохе так редко дается,
и всё реже с людьми по нехоженым тропам восходят слова,
почему в этой детской любви, этой близости насмерть
так обветрены далью глаза и ладони пусты…
Эту богооставленность Он на себе испытал поначалу.
И сказал: хорошо. И добавил: где нас нет.
И кривилось пространство на ты и не ты
в этой темной улыбке о времени, где ни врача, ни
читателя, ни… Только было, не есть и пребудет,
и с тех пор не унять эту речь; на полях превращений
она ищет родства, но мутится и голос и строй
меж двумя безответными… Даже не люди
в ней томятся, а что-то вообще не
от мира – в защеме меж мной и тобой.
***
Если верить позднему Витгенштейну, –
мир человека есть мир языка –
будь то Непорочная Дева или стакан портвейна,
юное небо или сохнущий музыкант.
Сухой музыкант или музыкант мокрый –
мир есть то, что о нем говорят.
Вводится термин языковые игры:
наука, религия, диамат.
Игра путь, игра икс, игра проза,
игра в плотно прилегающих ОЗК.
Все т. н. проклятые вопросы
лежат за пределом возможностей языка.
Например, когда я приближаю глаза к глазам ее,
пытаясь понять, в чем смысл жизни наверняка, –
небытие определяет мое сознание,
балансируя на кончике языка.
Эту пограничную зону еще даосы маркировали,
стремясь к невесомости, отпиливая киль:
«Когда Тысячеокий говорил о пыли,
он говорил о ней как не-о-пыли,
поэтому мы называем ее: пыль».
Если от Витгенштейна идти в направлении новой веры,
отдаляясь от лунного кружева отблескивающих дорог,
можно предположить конец языковой эры,
определив нынешнюю ситуацию как порог,
когда речевое крошево, облетая, уходит в прошлое,
и ты не прижимаешься лбом к стеклу,
а смотришь сущности открытыми в их сложности,
и диким кажется, что ты похожа на я тебя люблю,
что колокол похож на звон его по ком,
что мир похож на быть или не быть,
что миг похож на грустно и легко
и что любить тебя похоже на любить.
«Юность», №9, 1988
***
Шеф-повар Пенг Фан из провинции Гуандонг
приступил к приготовлению особого супа:
отсеченная голова индонезийской кобры глядела
как он ловко шинкует ее оголенное тело
с содранной кожей, в которой жил еще легонький ток,
и, кривясь разинутым ртом, входила в ступор.
Уважаемая семья, заказавшая этот деликатес,
сидела за крайним столиком у окна,
в котором отражались пламя свечи и лес;
переходя ко вторым закускам, они говорили о феномене
плюющейся кобры: как же она плевком в глаза
попадает жертве с расстояния 2-3 метров? И поясняли
внучке: это две струйки такие, как у клоунов на арене,
помнишь, когда они плачут? Только она это делает ртом.
Но интересно вот что, возвращаясь к димсам: едва ли
она различает глаза у жертвы – дело в том,
что зрение у них не ахти. Ставились опыты на манекене:
она плевала в глаза, нарисованные на животе. Муза
поваром водит, суп на славу, он моет разделочный стол,
напевая милое из Ши цзин, он ведь в седьмом колене
мастер, берет ее голову, чтобы бросить в мусор.
Музыка, говорит, это люй-люй, 12-ступенный укол
пяти стихий… И вскрикивает: голова кусает его,
он ее стряхнуть пытается, как детскую варежку
на резинке. Семья переходит к «столетнему яйцу» –
последней закуске. За соседним столом играют в го
и доедают палочками что-то похожее на опарышей…
и на повара – бледен стоит в проеме, руку к лицу
подносит и валится, губы в пене. На том свете
они срастаются в единое тело – вся труппа:
повар, змея, семья и немотивированные соседи.
Государство, говорит Конфуций, – искусство супа.
***
Пойдем, моя девочка, моя мать и мачеха,
помолчим, побродим, как люди некие,
в тех краях, где живут башмачкины
полевые в припыленных шинельках,
где кульбаба с пижмою говорят, мол, с утра
кашка ларина вышла замуж, и с онегиным
мелкоцветным не по-летнему холодна,
где люцерны книжные в лютиках обрусели,
где трехлистные карамазовы с папенькой на одре
каменистом, и сурепка масляного воскресенья,
и один меж мирами плывет андрей.
из крымской осени 2013.
. . .
Что сказать мне тебе, моя «кто ты»?
На холме мой корабль, как пес, и не смотрит на волны.
Здесь, в печальной Тавриде, я жил с идиотом,
а теперь – с Одиссеем, неполным.
Что сказать тебе? Как ни крути,
мир – с чужого плеча, да и мы не отсюда,
хоть притерлись. И нет ни пути
и ни цели. И бог, как простуда,
проходит. За ним и любовь, положа
руку на сердце. Пусто и голо.
В воздух воткнуто тело, пасется душа,
как коза вокруг кола.
Что сказать тебе, счастье, какого я ляда
здесь, в печальной, и так обезлюдел,
что не то чтобы малоприятен для взгляда,
но труден…
Что сказать? Золотистого меда она,
эта жизнь – и льнула, и пела,
и так долго текла… Я твоя, я твоя… –
обернулась, и мимо меня посмотрела.
***
В степи под Богодуховом был мясокомбинат,
там жил козел, он вел в последний путь коров
по желобу – к электрошоку, и возвращался,
звали Федя, янтарные глаза, бородка, медиум.
Еще блуждающий был поезд «Комсомолец
Украины», он замирал в степи, агитбригада пела
и плясала в разделочном цеху для персонала,
и стихи произносила. Там женщины работали,
а из мужчин был Федя. Туши, кровь, стихи,
аплодисменты… К чему я вспомнил? Упустил.
Пью кофе на веранде, Мюнхен, меня уж нет,
лишь степь и Федя. Скажи еще, что в каждом,
особенно под Богодуховом. И под Любвинском.
Ведет, а мы поем и пляшем. Скажи еще, что ум
ведет с янтарными глазами, а они, коровки чувств,
под резаком доверчиво… Но кто ж поет и пляшет?
Как мы. Тут что-то недодумано. И женщины идут
с работы. И степь, как кровь, тепла. Тут что-то
недодумано. И бог, и дух, и смрад, и мы с тобой,
и эти тусклые янтарные глаза.
***
Не отвечай меня,
я осень жа, я очень жи,
ты, муравей отчаянья,
держись
за эту шаткость над тобой,
травинку сне –
куда-то к не, куда-то к бо,
не женщину, не сме,
за эту радость на свету
стыдливо так, раздето…
Мы тут не задан никому,
не отвечай.
Одна, как нет,
она, как на,
не спета
немота,
и ты ничей,
никто у речи на краю,
не отвечай меня,
но и не спросит, кроме лю,
верней, молчания.
***
Человек, она говорит, – проходной двор.
Жизнь принудительного свечения.
Вся история – становленье программы Ворд,
вскоре снесенной – по умолчанию.
Сердце мое, приправленное цветком,
она берет легким длинным движением
и запивает одним глотком
воздуха. Вегетативное размноженье,
у душ, говорит, знаешь? А мы порхаем,
их переносчики. На крыло
ложится и, исчезая: но
это ведь не про нас, да, архангел?
Вот вишу, думаю,
как последний комар звеню,
сам себе край света:
может, создать семью –
например, в Умани,
с этой…
***
Этот рассказ будет в рифму и несколько дурковат
в целях самодисциплины, ну и чтобы не унесло
чёрт знает куда. Типа связываем рукава
за спиной – смирительные, как добро и зло.
В общем, звали ее мадам Гхош.
Познакомились мы, как в колодец летящее ведерко.
Это когда оказался я до середины вхож
в Индию, земную жизнь пройдя до дырки
лучезарной. Где ангелы, как в лужах воробьи,
купались… Нет, не так все было. По порядку.
Она ребенком в лес пошла. И стала егерицей,
окончив в Дехрадуне ДепЛесХоз и отпустив бородку
животных знаний, эпистемку, короче. Не водица
которая, слегка смешалась в ней с звериной
и смутилась. Но не надолго. Да, отличницей была
и женщиной. Что редкость – для егериц в веригах
домостроя. Смугла. И крепко сбита? Нет, смола,
скорее, в ней преобладала. Свой род от кшатриев вела.
Смола, сказал? Ну нет, ботва. Вообще, едва
поймем мы что в индийской женщине. В мундире
она была – картофель. Одинокий. Ее распределили
в пропащий заповедник, в никуда, и на другом
конце Бхарата. Ни леса там, ни зверя, ни людей.
Война племен, нет языка, гортанное арго
и пули. И помощник, из тех которые везде-нигде,
по имени Творец Вселенной – Брахма, местный,
с лицом текучим и улыбчиво древесным.
Да, Брахма нас селил в лесничестве, она потом
приехала. Я был с собой, вернее, с той,
которая могла бы, и порой могла. Наш милый дом
несуществующий звенел меж нами солнечной серьгой
цыганской. Хозяйство Гхош – полсотни золотых
лангуров, обезьян из Красной книги,
они сидят на ветках, как авгуры, и следы
ведут по небу к ним. В коротких шубках, темнолики,
они сидят, листву перебирая пеплом пальцев,
стволы деревьев забинтованы под ними,
их доит племя здешнее, деревья то есть. В танце
ритуальном подносят кринки. А те сидят, как в нимбах
меховых, и смотрят вниз, на племя молодое
незнакомое. А в крайней к лесу хате, триста лет
пустующей, живет король. Он – Шилорай. Удои
ему приносят, пол метут, постель перестилают и обед
готовят. И ждут. Хотя его уж семь веков как нет.
Да, Шилорай, и имя подходящее. И Гхош мадам
из спального района наведывалась с Брахмой к нам
в лесничество. Мы их встречали с петухом,
вернее, супом из. Потом фотографировались. Ом, —
при каждом снимке Брахма наш икал,
поскольку мы мадам хотели снять с ружьем,
по весу равным ей, но совладать никак
ей с ним не удавалось: то в висок
направив Брахме, то в меня, то в ногу
себе. К тому ж она надела поясок
с патронами. К тому ж волченок за порогом
скулил и скреб, и, приоткрыв из кухни дверь,
врывался. И это не последний зверь,
который был там на довольствии. Питон,
израненный мотыгами, хромой павлин
делил с ним жизнь. Ну в общем, тот еще притон
любви и боли. И лес лежал, как исполин,
сожжен, сворочен, срублен. «Красные рога» —
военная застава за холмом, мертва дорога,
и простыни висят со списками погибших, но врага
никто не видит. Неподалеку Манас, носороги
истреблены, рога растворены в Китае. Манас, разум.
Он пуст. Мы по ночам включаем Мертвых душ
и слушаем под сеткою москитной. Спим, как пазл,
прильнув друг другу. А наутро фройляйн Гхош
к нам приезжает, с нею – Бхубан, вождь
неведомого племени в подбрюшии Бутана,
он нас зовет к себе, мы едем, там со ста коров
для нас собрали тридцать грамм сметаны,
чтоб встретить подобающе. Совет старейшин
перед походом в джунгли: два брата-киборга
и черепаха полуметровая глядят в огонь, понеже
судьба кроится там, по крайней мере, выборка
ее. Но тут отдельная история, вернемся к мисс.
Так вот, вчера, в фб, скольжу по ленте: ба,
знакомое лицо! И ссылка на газету. Интервью. Она
теперь Верховный Егерь. Да, в ней вырос лес.
И рис. И край другой. И Брахмапутра
течет в ней. И ружье стреляет. Вечер
обычный мюнхенский, переходящий в утро
сто лет спустя. И та, с которой был, давно далече.
***
Баю-бай, внучка, на груди утеса,
я тебе буду рассказывать, а ты засыпай,
баю-бай, тучка, на груди УТОСа –
было такое общество, не обращай
внимания, это к слову. Спи, Россия
на груди Берега Слоновой Кости,
спи, снежок, спи, чудесное, невыразимое
и растленное речью – баю-бай. Гости
съезжались в рай.
И давал он всем имена – имена смерти:
дерево, воздух, глаз, любовь и т.п.
Птичка свила гнездо. Шрути-смрити,
чтоб поклевывать тути-фрути
окружающего. Напевай: я в тебе –
мова, мова…
Мол, такая нездешняя, и без крова
была. А потом всё, к чему прикасалась,
растило ее подкидышей «я не я», –
ими-нами, этими именами и откликалась
на любой оклик: «мама», «огонь», «колос»,
а по имени-отчеству – дом бытия.
Собственно, ветка и птичка – вот
и всё, что от нас осталось,
то есть мира. Птичка райская и ее помет.
Спите, все времена и елки,
спите все золотые шары,
спи, родная, и бог как иголка
в этом сене волшебном, по имени «мы».
* * *
Я б на свете да на том
наконец имел бы дом
без дверей, с одним окном –
им и был бы я, в обе стороны,
и была б у меня жена – тёмная материя,
по фамилии Воронова,
а другая светлая – Тетерина,
и, когда сходились они в проёме,
улетало б окно сквозь тернии к йони
на все четыре, и пока возвращалось,
висело б солнышко над пустырём,
окукливалось, прощалось
с литературой. Хорошо им вдвоём –
тому и этому. И жёнкам не худо.
Ходит смерть, как Иуда,
целует и вешается, целует и вешается…
Но и по отношению к ней кто-то есть,
ходит, и всё это на чём-то держится,
или уже нет? Сама себя ест
энергия, давится, а делает вид,
отставляет пальчик. Гёте говорит:
мальчик прыгает, как мячик,
по угасающей. А девочка
роняет себя в реку, как семечко,
да, Геркалит? Навоз и солнце.
И немножко социума.
И чуть-чуть жены.
Или просто вины
безотчётной.
Дом стоит – по нечётным
тот, а по чётным – этот.
А меж ними то ком, то ру.
Нет, говорит, весь не умру.
Так всего и нету.
(Из книжки «Любовь. Черновики», 2016)
***
Не кипишуй, сынок, разминка
смерти — чудо из чудес.
И апокалипсис пройдет, как свинка,
она всех выдаст, но не съест.
Как бледен ты, и взор горячий
в страну твой вперен и народ,
но он не там, она — тем паче,
и ты не здесь, и век пройдет.
Не помечай струей границы —
струя конечна и, бог даст,
она еще нам пригодится.
Пойдем, сынок Экклезиаст.
***
Есть женщины — томные натюрморты:
горшок в драпировках, цветы, мерцание.
А есть — как пуговка у ворота…
Ну это понятно. Не будем к мерцанью
рифму искать. Мы гуляем.
Молочко у цветка этого, как мацони.
В буклях стоит. Ляля.
Да и я, когда не молчу, красив.
Надула губки. Не там, думает, прикусил.
Гуляем мы, никакой последовательности.
Относительно вольно — как для черты оседлости
богоизбранных на Руси…
Ну, а кто ж они, слова, мысли, движенья
души? Слобожане —
по маме, по крови.
Труд, любовь и погромы.
А еще есть женщины, как Василий Блаженный —
с лобным местом и мишуткой в сердце.
Василиса блаженная ринпоче.
Прогуливаемся. Никакой ответственности.
Василиса. В цыганской юбке, взвинченной до очей.
Мало ли что бывает. В Мюнхене.
А есть женщины, у которых в момент оргазма —
не скажу где —
маленькая скульптура Мухиной
вспыхивает в темноте.
Нет, конечно, о разном думаю я, гуляя в парке.
О Максе Планке, Склодовской-Кюри, о редкой
птице… Солнце садится, уже не жарко,
облачко надо мной, как детоубийца Гретхен.
* * *
Я уехал не уехал из России,
и из рiдной Украины я уехал не уехал.
Не улыбка на лице — руинка смеха,
левый глаз — иерусалим, другой — мессина,
в мюнхене, похоже, голова с ногами,
а душа индусит, с узелочком сердца
ходит, бродит — ждёт, пока приснится.
А вообще давно развеян я над гангой.
Но и то сказать — развеян не развеян
этот прах навязчивых видений
родин, солидарностей, людеев
и мышленья в целом. Я воздушным змеем
женщину выгуливал по небу,
и она металась, но летела,
с телом не рифмуясь. Нить осталась.
Если жить, то лишь светло и слепо.
Левый глаз — луна, в другом — белеет парус,
тёмен берег, сложены вещички,
слов шалашик, вылетает птичка.
Если жить — не быть. Вот это и сказалось.
***
Подумать только, она говорит, весь человек –
со всей его цивилизацией, религией и культурой –
не более чем история знания им о своей смерти.
Не будь этого – похоже, ничего бы не началось.
А ребенку не нужен бог, он просто идет, как снег.
Я в общем-то тоже шла счастливой такой дурой –
почти что до сорока, не типа «будьте, как дети»,
и не в клиническом смысле пребывания врозь
с интеллектом, а что называется – так срослось
еще до того как сломалось. То есть, конечно,
все это будоражило, да, но как бы тебе сказать,
не более чем прогулка воображения, душа в теле,
или беседа с деревом, например, о хлорофилле.
Ну не то чтобы все это как за щекой леденчик,
но и не так чтоб чернело в сердце – мол, гроза,
гром и молнии там… или, тихонькая, смертельно
ноет, подсасывает, и вдруг распахивает как филин,
очи желтые: угу-угу, будет смерть тебе, тили-тили…
То есть, да, и гроза, и леденчик, и круглы оченьки,
но от другого – жизни, а смерть – как буколики
инфернальные: интересен пейзаж, коллизии, косы
в руках, поле… барышни на покосе. И не очень-то
задевали, перешагивая через голову, эти коники
апокалипсиса, стоило чуть пригнуться или позу
слегка сменить, но не от экзистенциального ужаса,
и вообще не от ума и сердца, а как у нас с тобой,
или «мороз и солнце»… Что же оно так кружится,
и всё летишь, летишь… захлебываясь землей.
***
О чем ты плачешь, мой немой?
Ты думал, двое нас, а мы один.
Теченье звезд над головой,
и маленький тапер в груди.
Не спрашивай, о чем кино,
и где окно, и что за край,
зачем так пусто и светло –
не спрашивай. Оно давно
закончится. Играй, играй…
Ты думал, двое нас, а мы один –
не для людей уже, не для людей:
теченье звезд в твоей груди
и маленький тапер нигде.
***
Проще пиши, говорит роща,
веточки – по Шекспиру.
Так, чтобы я поверил,
говорит дождевой сирый
червячок Алигьери.
Почерк твой неразборчив,
шепчет в глаза осень
влажных от света строчек,
будто она из писем
тех, что уже не пишут.
Некому, да и нечем.
Трогай меня тише,
легче, бесчеловечней.
Что же тебя так водит
сверху, с краев и снизу
одновременно. Видит,
то есть теряет смысл.
Шатким, но без нажима,
богом пиши, словом.
Просто пиши, пиши нам,
дядя всего живого.
Ты ведь один в природе
письменный среди устных.
Ни для чего ради –
домик, окно, чувство.
Легче, как будто вышла
жизнь, ну а те – далече.
Трогает – выше, тише,
легче тебя, легче…
***
Хорошо плохо слепленный человек
с устойчивой несовместимостью с самим собой,
был бы я безударным слогом, говорит,
только слово это уже не вспомнить.
Может быть, у цветов – свой Христос,
облетевший как одуванчик. Пух и прах
перелетного воскресенья. Евангелист пророс –
Иван-да-Марья. Свой у моли Яхве, свой у мух Аллах.
Думая, что мы уже начались,
и срослись в одно, и разбросаны по мирам,
и теперь не быть и любить тебя, и беречь, но как
это вместе свести, если мы с тобой – как рука
левая, если жизнь – правая, и не ведаем, что.
Если там между ними – ни тьма, ни свет.
Если тоненько так начинают петь брошенные тела.
Если мимо нас, проходя сквозь смерть,
говорят они: может, были б мы,
если б она была.
***
Какое чудесное слово «млеччха»,
чужестранец то есть, «вне дома», его уклада.
Помнишь, август до сотворенья, звездная течка
над головой, а в сердце – чуточки лада.
С отсветом ада. С эхом уже ниоткуда и никуда.
Как по-земному это отзывчиво, да?
Ты лежала, голая, и тихонечко так бежала
внутри себя. А я смотрел: как прекрасны
твои черты, варны, касты:
вот голова-брамин, руки-кшатрии, бедра-вайши,
а между ними что – Ом, Ом – ни нашим,
ни вашим? Сами с усами.
И бежали пяточки неприкасаемые.
Далиты – тоже хорошее слово. Лечь бы.
Даль твоя так близка, да любовь – млеччха.
***
Радуйся, суслик, радуйся, Иов, радуйся, полевая кашка,
и ты, лунная дорожка позвоночника, и ты, полукровка-
жизнь, и ты, левиафан в голове моей, как в посудной лавке,
радуйся, мужское и женское, вас могло и не быть вовсе,
радуйся, ослик несотворенного и ты, икающая пустота,
радуйся, желтое чувство смерти, как на ветру колосья,
Богородица-Дева, радуйся, евангелие твоего живота,
радуйся, радость моя, что ж ты одна сидишь в темноте,
ни души в тебе.
***
Все потихонечку сойдут с ума
на кровушку, на черную, на нет,
и наконец останется сама
с собой природа, и вздохнет,
и улыбнется – этот день
она ждала от сотворенья,
и чуть пригубит за людей,
не чокаясь, два-три мгновенья
пригубит. И проветрит дом
от неземного выспреннего смрада
их дел волшебных, чувств, и дум,
и перепрячет деревце из сада.
* * *
Не жди вестей нибудь откуда,
куда ни глянь — не будь, не путь,
и жизнь, как рыба барракуда,
плывёт, вся соткана из пут.
Сирень во рту, очей лучины
затеплены. Что делать ей,
присевшей на скамью пучины,
когда и впрямь не красть детей.
Как рыба всякая конечна,
как рукопись испещрена,
и губы делает колечком
у зеркальца, как женщина.
И воскресенья тьмой затоплен
корабль. Дети немоты
прильнули к окнам. Изотопы
повсюду страшной красоты.
Она одна на весь корабль —
и красота, и рыба, и
притихший соловей — Маратом,
в крови по горло, как в любви.
Ей всё равно — быть ямбом спетой
иль светом тоненьких костей.
Господь с тобой, корабль светлый,
плыви, плыви, не жди вестей.
***
Это проба письма, не отрывая руки.
Не от плеча ль? – переспрашивает рука.
Метафора строится как расходящиеся круги
от «камня», который не чувствует дна.
Ты у меня одна, бродячая, говорю я душе,
как собака, которую я подкармливаю собой.
Смотрит в глаза, отведи, мол, меня домой.
Ну вот, думаю, опять начинается.
Женщины потихонечку стервенеют,
набросив на себя заглохший сад,
чуть расстегнутый снизу, там и виднеет-
ся это расположение – зоркое, как Моссад.
Совершенно непонятно, куда теперь жить,
когда мир с людьми отошел, как воды.
Ни роженицы, ни младенца. Просто годы
на песке подсыхают, как водоросли.
***
Происхождение человека – история воображенья.
(Как говорят в Украине: шалэна уява, скажэна.
Волшебные черевички, да, котя?)
Мы отличаемся от всего живого только этим,
верней, степенью этого дара.
(Грядущий пращур. И не ноги, а кущи.
Вечное возвращенье божественного кадавра.)
Странно, что столь очевидное, рядом лежащее,
было как бы в слепом пятне.
(Как женщина. Игра света на полотне.
А написана вся с голоса.)
Труд, социальные связи, защита «голости» –
расскажите об этом животным.
(– Вот я, Господи.
– Да неужели.)
«Язык и рука» – следствие воображения.
Как и искусство – его полигон.
(И тут они сходятся как молоко
с кровью.)
И свобода, и время – в нем. И огонь с любовью.
А уж сколько в этом даре божьего промысла,
и сколько червячной необходимости –
вопрос к весам.
(Что-то с кем-то боролось,
а потом один из них
вышел из колеса.
Полегчало.
Не пылит дорога.
Улыбнулась, а глаза случайны.)
Потанцуем немного?
. . .
Я б на свете да на том
наконец имел бы дом
без дверей, с одним окном –
им и был бы я, в обе стороны,
и была б у меня жена – темная материя,
по фамилии Воронова,
а другая светлая – Тетерина,
и когда сходились они в проёме,
улетало б окно сквозь тернии к йони
на все четыре, и пока возвращалось,
висело б солнышко над пустырем,
окукливалось, прощалось
с литературой. Хорошо им вдвоем –
тому и этому. И жёнкам не худо.
Ходит смерть, как Иуда,
целует и вешается, целует и вешается…
Но и по отношению к ней кто-то есть,
ходит, и всё это на чем-то держится,
или уже нет? Сама себя ест
энергия, давится, а делает вид,
отставляет пальчик. Гете говорит:
мальчик прыгает, как мячик,
по угасающей. А девочка
роняет себя в реку, как семечко,
да, Геркалит? Навоз и солнце.
И немножко социума.
И чуть-чуть жены.
Или просто вины
безотчетной.
Дом стоит – по нечетным
тот, а по четным – этот.
А меж ними то ком, то ру.
Нет, говорит, весь не умру.
Так всего и нету.
. . .
Шел я по Мюнхену, о Рентгене и Тютчеве –
нет, не думал, а так – сводил, разводил…
На воле
всё хорошо, в крайнем случае –
даже припарки.
Старенькое дерево полулежало в парке,
две цветущие поросли его обвивали,
как любовницы – Мао Цзэдуна.
Тютчев стоит в кустах – нет бы, выйти.
Хороший памятник, никому не виден.
Вспомнил. В Индии
белый «амбассадор», без водителя
ехал с горочки
и ткнулся в колено мне.
Деревня – полторы улочки,
за ней обрыв, марсианская ойкумена.
На том обрыве, в сарае,
делал рентген мне мальчик лет девяти.
Если бы, говорит, знал заранее,
я и крышу мог принести.
У истока Ганги смастерил я кораблик
из того снимка и пустил по реке.
Верней, парус на нем. Крибли-крабли…
Нет, не утонул. В парике
пены выплыл. На любовь загадали мы
с той, что была рядом, звалась Татьяна,
австрийская баронесса.
Снег еще не сошел, цветы в проталинах
курили свои кальяны.
Олень выглянул из леса,
задумчив,
и зашел за куст. Как Тютчев.
***
Женщины, живущие на деревьях – певчие и совиные.
Женщины «яма-печь-колосья», на манер овинов.
Сложносочинённые женщины-норы, на 12 выходов.
Женщины длиннохвостые, мускусные хохули, выхухоли.
Гули-гули и трали-вали, с прищуренными охальниками.
Женщины-просветы, метафизические – по Хайдеггеру.
Головоногие женщины, струящиеся иллюминаты.
Женщины-катарсисы – как Орфей в менадах.
Целые женщины, половинки, осьмушки, мушки цеце.
Женщины-нектарницы с пяточками в крови и пыльце.
Фонетические женщины, синтаксические, и ни разу.
Женщины, умирающие со смеху от оргазма.
Немолодые девственницы с чувственным оскалом.
И те – с нёбом звёздным и в груди ласкалой.
Женщины-пустыни с плавающим зеркальцем.
Лётные панночки, с которыми видно все концы.
Женщины-вольницы, без имени до поры,
а потом под временем – как доярки.
Ходят по лесу маляры
с лестницами Ламарка.
***
Мужчины живут не где, а куда, но откуда и как – не сказать.
Душа на гусеничном ходу: вверху – вперед, а внизу – назад.
Ход бывает червячным, брачным, холостым и бастардо-
образным, то есть ангельским, как бракованная петарда.
Классификацию мужчин определяет, конечно, цель. Но путь
со временем ее вытесняет: вскормлен он им, одет, обут,
опоясан, почти бесцелен, возвратившийся на Итаку.
В целом, жизнь – от прицела стрельца к обороне рака.
Итак, о мужчинах, о некоторых их подвидах и позах.
С-утра-мужчина, раскрасневшийся, с мороза.
Полуденный, как на кол севший, дар напрасный.
Муж-демон, весь – как вечер ясный.
Ночной: стеклянный, деревянный, оловянный…
Нет, не получается. Начнем сызнова.
Мужчины-мальчики, качки ума, летчики разума,
не способные продолжить женщину как фразу
(вариант: не долетающие до середины ея, но по-разному).
Мужчины-девочки в ситцевых чувствах, с легким таким накатом…
Что-то сносит меня на гендерное. Ну да ладно.
Всадники-жизнелюбы, дующие в женщину, как в рожок.
Постельные архимеды, для которых главное – рычажок.
Левши, подковавшие себя, как блоху,
а потом размышляющие: а на ху…?
Нет, сегодня, похоже, не мой день.
. . .
Случаются женщины, в чьих движениях
дышит природа, а не навыки общежития.
У которых походка и вся музыка тела как сомы
подчинены не мозгу, а гуляющему напряжению
между собственным очертанием и каким-то Овидием,
например, у моря, или вообще не в зоне
какой бы то ни было досягаемости… Масоны
греются на припеке, весна. А за хвост возьмешь –
в руке и останется этот суфий в трансе
и тропинка в воздухе, вьющаяся за телом
ускользающим, как сквозь рожь. Разве
мыслимо быть последовательным в таком деле
как женщина или жизнь? О соме я, о Жульет Бинош,
например. Внимательная открытость, но
центры ее рассредоточены. Там – ноги
втроем живут с ветерком переменным, там – детки
света в медленных сумерках глаз. То немногое,
что видит ее, и становится ею. Как та ветка –
дрогнула в будущем, и опустела – давным-давно.
. . .
Человек это тот,
у кого нет двух вещей:
подлинной жизни и смерти.
В отношении первой,
ты лишь облако фейков,
и «другой» здесь ничто не меняет,
он такой же, как ты.
Чем безвыходней твой лабиринт,
тем он правдоподобней.
Те немногие, кто пытался
выбраться из него,
встречали на полпути
одиноко стоящего бога –
в той же неразрешимости.
В этом месте индусы
ткут дыру, танцующую на дыре.
Не приблизиться к жизни своей.
Но и смерти нет – подлинной:
мы не можем ее пережить,
и, наверное, в том числе и поэтому
нам она не дается.
Что-то было вначале. Но, видно,
гравитация есть и у них:
мир как облако фейков
поглощает реальность.
Остаются снующие рукава
переходов и какая-то мнимая связь:
лабиринт перетасовывает тебя
и раскладывает как пасьянс.
. . .
Ходит-ходит по руси
додик-додик,
моросит,
через Вышний Волочек
ножку волочит,
что-то бормочет
про акустику,
может, притчу какую,
как хасид.
Никакой слышимости,
да, тазик?
А то вдруг припустит
и басит
прямо в лицо растений.
Или коврик постелет
на Валдайской возвышенности
и стоит в намазе.
Додик, додик
Разин.
Великие Луки,
Тяжелые Веки,
Звонкие Яйца.
Через Вечные Муки
из варяг в греки
ходит, ходит,
когда разгуляется.
. . .
Рыбачок-будущее – два конца,
два кольца, а меж ними бездна,
ловит прошлое на живца,
поплавок подергивается.
Пиши, перышко, по воде,
он на тебя смотрит
с берега, добрый день,
говорит, подсекая.
И лежишь ты на берегу,
как тот Одиссей,
на коленях у Навсикаи.
А потом ни тебя уж нет,
ни ее, только свет в полосе
отчужденья.
. . .
Мужчина, говорит, – порода карстовая,
выветривается, вымывается
женщиной-ветром, женщиной-водой,
причудливые очертания, по-разному
отстоящие от себя. Разум валится,
как поленница за стеной.
Но что-то его собирает, какие-то руки
укладывают эти чурочки
или тени их, да, Платон?
Даже не тени, а что ли внуки
их, и собирают в световую шкатулочку –
на потом.
И плывет он в воздухе, как изваяние,
а внутри его ветерок гудит:
ах, Ваня, Ваня, сама не своя я…
Полустертые буквы, справа налево:
здесь были Адам, Ева
и Лилит.
. . .
Она снимала в мужчинах угол.
Главное – вид из окна,
остальное – чувствовала спиной.
Так и жила, тихо стояла у окон.
И исчезала.
И оставалась в этих углах навсегда.
. . .
Будда сидел под деревом,
думал о Сталинградской битве.
Если мир колесо – может, не все потеряно.
Главное, чтобы дороги не было.
И природа ему кивала.
Как одуванчики, пролетали талибы,
крестилась река стрекозами,
а за ней цвели магдалины.
Христос лежал на лугу, руки раскинуты,
верней, разбросаны:
одна, например, пасется в Африке,
другая – лечится в Косово.
Но в целом, лежал и думал:
всё хорошо, не хуже ведь,
чем Иегове в Калуге
или Шиве в Ужгороде.
Все мы тут отбывающие наказанье –
и звездочка и полумесяц, и колесо и крест…
Главное, чтобы дороги не было.
Максимум – до Казани.
. . .
Последний китайский император Пу И
пересажен с ночного горшка на опустевший трон.
Даль лежит на боку, курит опиум. Соловьи
непробудны еще в ложеснах его будущих жен,
бестелесны наложницы, словно пролитый свет.
Тени-евнухи, иероглифы – тысяча и один,
и у каждого в тайной шкатулке – то, чего нет,
и течет Луна у кормилицы из груди.
Император в Запретном Городе заточен:
золотая клетка зачехлена, вот и вся
его Поднебесная. Не киношный сверчок
Бертоллучи в его мелодраме, а на сносях
рая испеченный в преисподней. Странно,
что в этом фильме ни слова о лагерях
под Хабаровском, где якобы заживал, как рана
под корочкой, уже трижды развеяв прах
свой – в Пекине, Токио и Манчжурии.
Письма писал Сталину, чтоб в Китай
не возвращал его. И посменно дежурили
десять тысяч лет в нем. Лети, летай, –
отворялось окно, – и летал, летел, по пути
перехваченный, и опять писал, в коммунисты
просил принять. Называли Егором. А от Пу И
все что осталось – маленький кабинет министров
в соседней камере. Вскрыл потайное дно
чемоданов, передал сокровища на попеченье
советской власти. В ответ получил письмо
с благодарностью и собрание сочинений
Карла Маркса. В качестве поощренья
перевели в другой лагерь – с березками и рекой.
Повариха Оксана, рыбой пахнущая и сиренью,
входила в воду, поманивая его рукой:
иди ко мне, доходяга. И пока он к ней шел,
не сходя с места, за спиной его двое слуг
закопали остатки сокровищ под деревом. Бережок,
огороженный проволокой, с видом на юг.
А потом, когда его отыграли на все лады
и стал он уже как Пу И не нужен,
его подарили Мао – просто от доброты
и в знак советско-китайской дружбы.
И ушел он еще на десять, но уже в лагеря Китая,
последний император династии цин.
В кедах, ватнике и круглых очечках. Питание
как питание: плюс минус рис. Не сцы,
говорит ему, в центр ведра – не буди товарищей.
Это по Бертоллучи. Наставник ему, вертухай
говорит. Небо – соломинкой утопающего,
за нее и держится, выплывая уже в Китай
марширующих хунвейбинов. Почти старик,
неприметный, с другим именем, на работу
устраивается садовником. Лицевой тик –
если долго смотреть – у памяти, у цветов… Годы,
как евнухи те, хранят в шкатулках то, чего нет.
Он и сам – садовник в шкатулке Запретного своего
Города. Лежит в земле, и как пролитый свет –
с ним вторая жена, кости играют в го.
А те остатки сокровищ, закопанные у реки,
всплывают в Киеве, полвека спустя, на останках
другой империи, в частной коллекции, «пу и, пу и», –
перешептываясь в сейфе Национального банка.
. . .
На немецком замшелом кладбище
лежит седой детдомовский мальчик
с моим телом. Верней, уже без него.
Только кости, сутулость. Нет сердца.
Током били всю жизнь это сердце.
Что в нем было? Детдом на Урале,
война, мать с отцом, его бросившие,
труд и болезнь. И недолгое счастье
любви. Чай и книги. И сын. Как вторая
попытка судьбы. Сын, в котором едва ли
не вся его жизнь была. Для которого он
был едва ли не всею. А потом, как нога,
подвернулась душа. У обоих. А может,
одна на двоих. Среди бела, на ровном.
И оттуда сутулясь ушли, по наклонной:
он – в землю, я – в сторону. Ту, из которой
не выйти. Разлагается всё, даже память.
Только зубы свою оборону во тьме
еще держат. Глазницы пустые и зубы.
Где объятия наши, роднее которых,
нежнее и крепче Господь не создал?
Где душа и где жизнь? Разбрелось,
и уже никогда не поправить. Костыль –
я смотрю на него, не беру, хоть со мной он –
раскаянья. Я и губы сложить не могу
в это слово «прости». Даже если простил –
ничего не меняет. Глазницы и зубы.
А помнишь, как мы хохотали до слез,
и вороны взлетали, как годы. А сколько
прошли мы с тобой в разговорах – наверно,
вокруг, если все это сложим, земли.
Земли, если сложим. В которой лежишь,
над которой стою. Или помнишь,
идем мы и так увлеченно о чем-то
с тобой говорим, и вдруг озираемся:
видим друг друга – вдали… Я не знаю,
куда говорить и кому. В эту землю?
Где нет никого? Или в небо глядеть,
запрокинув лицо? Что нелепо вдвойне.
Тот блажен, кто прожил вне себя.
Тут, чем ближе к себе, тем темней –
не безжизненней, нет, но безлюдней,
безлюбней. Держись. Это голая кость,
без одежек, игравших на юном ветру,
без рубашек любви и косынок надежд,
без чудных шаровар на подтяжках добра,
только белый хребет этой жизни, и мозг
ее темный. И нет, не душа подвернулась:
выходит, в нас всё это было, ждало
лишь часа, и с этим мы жили, смеялись,
срастались в объятьях. Блажен ли,
кто входит, как в шлюз, между жизнью
и смертью, миря перепады? Стою над тобой,
под тобой, и лежишь ты повсюду. И воздух
прозрачен, как ты. И как я, чуть сутулясь,
плывет. Я надеюсь, ты видишь меня
и не слышишь.
. . .
Или чувство такое, что все умерли.
И настолько все, что и некому хоронить.
И живешь, словно книгу читаешь,
думая о разрозненном и теряя нить.
Или кто-то маленький за спиной.
Твой? Ты ли?
Улыбается как живой,
и положить некуда.
И такая кругом внимательная деррида,
дни зудят, как комарики,
пьют любовь, а потом чешется,
и кормушки для слез помаргивают.
Нет людей, вот что жалобно –
эти полости по призванию
чуть защемленные, пустующие:
ты позванивай, говорят, позванивай…
