Аркадий Краснорецкий — Дороги

By alexandrbabushkin , in Такие дела on 06.08.2016 .

Вот фотка. Ну и что такого? Ничего, указатели из досок руками деланные. Мало ли их… А грустно стало, в Нюхчу бы махнуть. Расстояние по прямой, а окольными путями по херовым дорогам длиннее в два раза. Не поехал и уже никогда не доеду. А может в Нюхче рай земной и умирать не надо, всё может быть. А Москва… И всё это за, за фоткой. Только словом объяснить можно.

Аркадий Краснорецкий
1964

Еще в Финбане:
Там за нулём
Фотоработы

В жизни мало территорий, где проживает, столуется правда. Где она не прячется, а заявляет о себе. Тюрьма. Война. Больница. Трагедии и драмы — фуфло. Пафос — неразлучный спутник иллюзий. Можно ли жить? Можно.

***

Два холмика. Два креста. Сестра и мама. Бывало рычал — теперь тишина. Правда. Сколько слов и суеты, сколько надуманного и вымученного. Из одного корня две берёзы вытянулись — никто не сажал. Лес далеко. Простор. И радость тихая.

***

Владимирская или Ивановская. Не помню. Солнце за полдень. Шагал по ровной грунтовке. Места безлесные, просторные, деревеньки в стороне от дороги. С утра в пути — притомился. На обочине — бревно в обхват, знак автобусной остановки. Сел, перемотал портянки, закурил. Один, посреди огромной страны. Небо ясное — быть звёздам. Бог- у Достоевского. Мама — молодая. Друзья живы. И страха нет. Не услышал шагов. Женщина в тёмном. В руках ни авоськи, ни сумки. Поздоровалась, чуть в отдалении села. Потихоньку разговорились.

В соседнюю деревню еду, на вечернюю службу. Раньше бывала в церкви по большим праздникам. Семья, хозяйство, огород. Как и все. А теперь каждую неделю. Туда — на автобусе. Утром и вечером ходит. Обратно-пешком. Не тяжело. Иду и иду, остановлюсь, передохну, цветов нарву — и дальше. Мужа похоронила. Старшие сыновья в городе, семьи. А младший, Саша… Любимый. Весёлый, красивый.. Парни тянулись к нему, девки заглядывались. С армии вернулся, загулял, ох загулял. Чего не скажи – да ладно, мам. Сидели, ужинали с отцом, выпивали. Отец ему: когда работать будешь, жениться? Вон девку обрюхатил, а с другой шуры-муры! Всё на виду. Слово за слово-сцепились. Посуда-на пол. Стою, не знаю что и делать. А Сашка отца по лицу ударил да из дома вон. Утром пришёл прощения просить. Думали в хлеву отец, а он в баньке — на ремне.

Саша притих, про гулянки забыл. Ночью проснётся, меня позовёт. Плачет. Мама, я больше не могу.. Сяду рядом, глажу по волосам. Сашенька, что же делать, сынок. Жить надо. На Новый год старшие приехали с семьями. Стол накрыли. Хорошо было. Шутили, смеялись. И Саша повеселел. Ни стопки не выпил. Позже к друзьям пошёл. Сыновья в обед решили баню истопить. И Сашу нашли. На том же самом месте, на том же ремешке. Не помню, как жила. Куда ходила, что делала, что говорила. Огород травой зарос. Подмету в доме и сижу. А в конце весны сон приснился. Будто стою в церкви, певчие поют. А возле стены — шкаф. В нём кагор и церковная утварь хранится. Дверца открылась. А там Саша стоит. Нет, не взрослый, мальчонка лет десяти. В рубашечке белой. Улыбается. Мама, не закрывай.. Как здесь красиво, как хорошо поют.

Подкатил автобус. Попрощались. Долго сидел на бревне посреди огромной страны. Жалел. Курил. И ничего не понял. И только спустя многие годы открылось. Объять необъятное, вознестись умом, застолбить себя в пространстве. Крендель. А нужна малость. Такая малость! Утешение.

***

С бомжом Игорем встретился на пляже в Феодосии. Поздней осенью занесло по делам чужим. Уже после СВО. А он чаек хлебом кормил. Денежку дал. Может со мной выпьешь? В завязке я, Игорёк. Показал жилище прямо на набережной, на дот похожее. Двери толстенные, внутри трубы, вентиля да шконка узкая. Пространства на одного, стою на улице, а время уезжать. Давай ещё пару фоток, пора мне. Подожди, с другом меня… Вынырнул с собакой игрушечной, на плечо посадил, улыбается. И ведь не хохмы для, вижу дорога собачка. Видать из той, лучшей жизни.

***

В конце 80-х пылил по просëлку то ли в Юрьев-Польский, то ли в Гаврилов Посад. Откуда? — не помню, зачем? -названия очаровали. Шёл долго, никого не встретил, заволновался: не сгинуть бы в пространстве. Был атлас автомобильных дорог СССР в рюкзаке — плохой помощник. Дороги главные и не очень, а нужных нет. Притомился, километров двадцать с утра отмахал. Развёл костёр на обочине, воды зачерпнул из канавы, чай да пол батона,сижу на травке, покуриваю. Фигурка вдалеке -весть благая. Мужичок щуплый за пятьдесят, чемоданчик — в одной, в другой — палка с белым кружком, а в кружке -крестик красный. Доктор деревенский. Разговорились. На обходе, круг 15 км, семь деревень в стороне от дороги. А палочка волшебная, подниму, и всякий на колёсах — по стойке «смирно».Обязан доставить, куда скажу, да мало таких. Однажды мотоцикл выдали, сдох, уже два года как. И разошлись: он по делам, а я зачем- не знаю. Поздней осенью, катая тачку и подбрасывая уголёк, вспомнил доктора . Вспомнил и увидел. Идёт с волшебной палочкой и чемоданчиком в резиновых сапогах по лужам, по грязище.Ожгло вдруг, прислонился к берёзине и сполз по стволу. Грузовик колхозный мимо — шоферюга в дым. А душа-дура рванула по полям, напрямик, в даль мутную. В Москву, наверное.. Куда ж ещё? И не дождалась бабка Лизавета доброго слова. Крякнул Союз.Оказавшись никем и нигде,в пьяном кошмаре вспомнил волшебную палочку, с крестиком красным. Мне бы такую, подумал -и на Северный полюс…

***

Июль. Жара. Союз. Стою над Окой — берег высокий, обрывистый. Рюкзак, топор, котелок да мелочь в кармане на пачку папирос. «Волна» или «Прибой» — что-то морское, копейка в копеечку. Есенин просто не мог здесь не родиться, а если Достоевский — «Преступления и наказания» бы не было. Простор — хоть песни пой, себя не стесняя, а жрать хочется. Тогда я не знал, что Бог есть, но верил непоколебимо: на своей земле не пропаду. И не пропал. Пошёл по селу — хлысты лежат, видать не первый год, подвяленые солнышком. С бабой Нюрой сошлись на четвертном. Попилить, поколоть, стаскать в сарай. Ножовка нашлась деда покойного, подправил напильником и — вперёд, до победного. Фильм «Коммунист» вспомнил почему-то. Жарища сучья. С ранья по холодку, потом в тенёк , в прохладу и вечером — до темноты. А на шестой день валяюсь в траве под забором, изнемог, задремал даже и слышу:кто-то чурки остатние колет. Что за…? Баба, большая такая, прям богатырь, халат беленький в цветочек, косынка, колуном машет ,да так ловко! Вдохновила меня на последний и решительный, восстал. Дочь из города. И как появилась вдруг, так и исчезла. Фея. Вечером спустился к реке, намылился, помылся, огурцом похрустел.Лёгкость немыслимая:завтра в дорогу, свободен. Баба Нюра вместо четвертного тридцатку сунула: хороший ты человек. Спорить не стал. А утром, напихав мне вишни и огурцов, увязалась проводить до автобуса на Рязань. Хроменькая, в платочке, рядом идёт, слезы утирает. Обнялись на прощание, рукой помахала. И навсегда. Возле вокзала съел мороженку, покурил в сомнениях. Куда? Домой с такими деньжищами — преступление, и взял билет до Казани: отец там в егерях, давно не виделись. И загостил до утиной охоты. Правильно решил: встреча оказалась последней. Мутное время. А пошёл бы, как тогда, будь моложе? Да. На своей земле не пропаду, да и Бог присмотрит.

***

Приехал в Шую, не помню откуда, но с умыслом. Стою на мосту через речку, кумекаю, а рядом мужичок в шляпе сигареткой дымит. Спросил его про дорогу на Палех. Встрепенулся, засиял, как-будто ждал вопроса. Да что Палех, вот Шуя да.. И взахлёб про Шую, слов поток — и в уши, и мимо. Еле отвязался. Да слушал бы дальше и может жить остался, но надо в Палех: тридцать км пешком, успеть до темноты. Запомнил про купцов. Зимой вырубали проруби на реке для этих бедолаг запойных. Опухшие, лохматые, бородатые осеняли себя размашисто крестным знамением и — в ледяную тьму. Кто сам вылезет, кого за бороду вытащат, ну а кто с концами. На всё воля Божья. Гордостью, конечно, проникся за русского человека и душевную слабость ощутил: богатыри-не мы. Опоздал. Темнотища.Не голосов, не звуков. Редкие фонари да звёзды. На ближний огонёк повернул. Гостиница. Дом деревянный, одно окно горит. Постучал. Переночевать можно? Женщина испуганная: свободных номеров нет. Врёт. Ну какие постояльцы в такой дыре да ещё в будний день. Тишина необитаемая: ни кровать, ни половица не скрипнут. Мне номера не надо, могу в коридоре, на полу. Дёрнуло за язык. Нет, нет и нет. Вышел на крыльцо и понял: страшно ей одной, а со мной ещё страшнее. Штормовка,кирзачи, щетина, из рюкзака топорище мощное торчит. Бродяга. А сирени вокруг… Выбрал куст погуще, раскатал по траве намордник зиловский, рюкзак под голову, хлеба пожевал, на звёзды посмотрел и… Фонарь в лицо — ваши документы.Вставай, пошли. Стуканула, не иначе. Ну страх, он такой, нераздумчивый.Комната, ментов человек пять, дыму деваться некуда. Паспорт отдал, из рюкзака пожитки на пол вытряхнул- ничего сверхъестественного.А топор зачем? Жить помогает.

Не успел объяснить, расхохотались, один до слëз — с воображением. В общем, курить разрешили. Топор с Дальнего Востока, из экспедиции, топорище сам сделал, боялся отберут. Запрос послали по месту жительства, чаю налили. И в роде не менты уже, а милиционеры. Часа через два ответ пришёл:благо надёжный гражданин, отпустить и извиниться. Теперь могу под сиренью поспать? Не, парень, лучше за городом. Мало ли что: или ты, или тебя кто-нибудь, а нам расхлëбывать. На честный километр отошёл, костёр разжёг на краю поля. Вдруг в кустах — хруст, топот, схватился за топор. Понять не успел, шар большой, серебряный к костру выкатился. Ёж, мать его! Луна пошутила- посеребрила и в размере увеличила. По земле ладонью- убежал в канаву и долго возмущался. Территорию занял, дыму напустил:кому понравится? Утром вернулся в Палех и понял, ради чего претерпел. Улица Ленина.Длиннющая, посередине -пруды, ивы, а слева и справа-дома все в резьбе от фундамента до конька. Чудо чудное. Дед в валенках на скамейке -сеть чинил.Последний Мастер, есть ученик . Покурили. Тут ведь друг перед другом — у кого краше. Всегда так было. Исходил улицу вдоль и поперёк. Наелся, напился -места пустого в душе не осталось. И уже не нужны были ни росписи, ни церкви, ничего не нужно. Ковырнул котлету в местной столовке -и восвояси. Столько лет… Накатит вдруг, сродни запою. И хочется обнять мужичка в шляпе, ментов, ёжика, испуганную женщину, деда в валенках и улицу Ленина. Пока жив, все живые. Такая вот болезнь.

***

В конце 80-х шёл в Суздаль. Лето. Дорога среди полей. Вечерело. Подумывал о ночлеге. В поле ночевать неуютно, а леса или посадки не попадались. Решил дойти до Кидекши, шагу прибавил. Солнце село. Река. Мост. На высоком берегу храм стоит. Позже узнал: река- Нерль, храм- Бориса и Глеба. Прямо — дома добротные под шифером, а где и железо крашенное. Правило было: если ночевал в деревне, дома выбирал победнее. Метрах в двадцати от храма домишко увидел осевший, забор кое-где, калитки нет. Подумал- брошенный и всё-таки по тропинке пошёл, постучал. Открыли. Немного слов. Ночуй, сынок, чего там. Дед Пётр и баба Елизавета. Имена царские. Одинокие старики, детей не было. Они да коза. В доме комната и печь. Щами накормили, козьим молоком напоили. Отказывался, свои харчи были — ни в какую, упрямые. А уж чай свой заварил, крепкий. Удивились-как пить такой можно. В тайге привык. Что-то своё рассказал, а больше они говорили про жизнь свою. Мало запомнил да и неважно. Главное — встреча, когда один- одинешенек в пространстве болтаешься. Окунешься в тепло человеческое — на долго хватает. Кроме радио у стариков ничего не было, и оно давно молчало. Взялся починить. Дед Пётр паяльник нашёл: может бы и сам, да глаза совсем плохие. Возился часа два- ни мур-мур. Досада взяла- нет-нет матернусь. Заволновались старики: брось ты его. Сдался. Ночь на дворе. Предложил по хозяйству помочь с утра — отказались. Баба Елизавета разбудила рано. Рупь протянул, а она руки в передник прячет. Огурцов малосольных и хлеба кусок в дорогу дала.

Сорок лет почти прошло. И будто должок хочу вернуть. Очень хочу. Глянул в Яндексе подробный план. Храм Бориса и Глеба стоит и тысячу лет стоять будет. А рядом — пусто.

***

Первая зимовка на Нимане (приток Буреи). В вагончик ввалился Женька-якут, за ним русский парняга. Женька-наблюдатель на реке. Замеры, записи в журнал, охота. Жил километрах в пятнадцати ниже по течению. Семья — Ольга-тунгуска и двухлетний Кук (в честь мореплавателя). Отца похоронил за избой. Выдолбил в мерзлоте могилу, жердиной отметил. Приехал на «КАМАЗе»со свояком. Мужики офигели.
Почти сто км до ближайшего посёлка. Смеркалось. Угостить бы, да нечем — обсохли. Дрожжи закончились, а » вертушку» заждались — начальник экспедиции на базе в запое. «КамАЗ»… Вдруг все оживились. А чо, давай за самогонкой сгоняем? Засуетились, наскребли на два пузыря. Прикинули-по сотке на брата. И рванули уже в темноте: Женька, парень да я. Мороз. Ледяное русло реки. Берега скалистые. Звёзды, сколько ни есть, все над нами. Камни на перекатах проскакивали чудом. Вынесло на черный лёд — встали. Всю одёжку с себя под колёса. Застыли полуголые. Пожевал, выплюнул, зацепился за наст. Слава Богу! И дальше. Ввалились по бампер. Вода по стеклу. Двойной лёд. На скорости выскочили. Везуха. А если б утопим КамАЗ? Короткий ответ: да и… с ним! Рассмеялись. Но правую дверь весь оставшийся путь Женька держал открытой. Позднее эти грубые слова наполнились смыслом. Многое, что они влекли за собой, рассыпалось в памяти манящими огоньками среди тьмы унылых расчётов. И в конце подумалось. Может быть они — это слабый, изувеченный, раздавленный обыденностью отклик на далёкий призыв: Будьте как птицы небесные.