Владимир Строчков (Россия)

By , in чирикают on .

СТРОЧКОВ
Владимир Яковлевич

Родился в 1946 году.
В конце 80-х – один из лидеров московского клуба «Поэзия».
Стипендиат Фонда Бродского (2000).

Публикации в самиздате в 1986-87, в официальных изданиях с 1989.
livejournal
facebook

Ссылки автора на наиболее полные источники:
Источник 1, где воспроизведена первая книга стихов 1981 — 1992 годов (включая авторское послесловие)

Источник 2, где воспроизведены стихи после 1992 года (кроме, пока, 2014)

wiki

* * *
Это место в оградах из сплющенных ржавых пружин,
населяет не жизнь, а отсутствие признаков жизни.
Это сонная зона следов – отчужденных, чужих –
и равнения спинок кроватных в немой укоризне.

Здесь, меж панцирных сеток, означивших сад, то ли дом,
за неровною цепью сквозящих матрасных скелетов
только нежить, лиана с пустотелым шипастым плодом
коренится, клубится и множится каждое лето,

нарастая сама на себя, обмотав весь объем,
укрывая под тусклой толпой омертвевших побегов
то, что трудно представить не то чтобы даже жильем,
а фантомною болью жилья для теней человеков.

Кресло, бурая полка, полутораспальный диван,
так наивно-бесстыдно раскрывший интимное лоно –
все подгнило, все выцвело в сонном дурмане лиан,
все застыло и замерло – вся эта сонная зона,

эта дичь, обнесенная всем и лишенная всех
атрибутов того, что привычно считается жизнью,
полоса отчуждения, место вне веры, вне схизмы,
без греха, без сознанья стыда и того, чтó есть грех,

безнадежный мирок, опустыненный морок нирван
на задах у кирпичных домов, серых гнезд всёжежизни,
вдоль реки Македонки, текущей в туннеле лиан
мимо этой страны, потерявшей сознанье отчизны.

05.10.2005, Красково.


Бульоны – вас. Нас – щи, и щи, и щи.



***
Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

1992


***
Выпьем, милая подружка,
милосердная сестра.
Перетёрлась ручка-дужка
у душевного ведра,

и ведро в колодце быта,
оцинкованная жесть,
пообшарпано, побито,
проржавело там и здесь.

Выпьем, тонкая пружинка
с детства сломаных часов,
перетёртая резинка
от заношенных трусов.

Оцинкованная радость,
осестрованная жизнь,
выпьем молча эту гадость,
нашинкованную близь,

выпьем, верная подпруга,
жизнь-алёнушка на треть,
чтоб не видеть нам друг друга,
чтобы больше не смотреть,

у колодца из копытца
выпить мёртвой водки-зла,
уколоться и забыться,
и проснуться, и забиться –
из козлёнка превратиться
снова в старого козла,

да и дальше пить со всеми
разливную круговерть,
оцинкованное время,
оцифрованную смерть.

Воет, веет время-вьюга
в мыльно-серое окно.
Выпьем, что ли, кали-юга.
Нам, тартарам, всё равно,

пей, похмельная подружка,
мимолётная сестра,
чтозанюни на подушке,
ятебене сашкапушкин,
тыненянямнесутра…

01.07.2011, Москва.


Жалобы коренного россиянина
или Хор девушек из оперы «Аскольдова могила»
на мотив песни «Кирпичики»

Выйдешь из дому, там, за пельменями
или пивом, чтоб их запивать –
а кругом всё одни понаехали,
нас уже среди них не видать.

Понаехали ходят по городу,
понаехали ездят в метро,
оттого всё так плохо и дорого,
всё сплошное говно и не то.

Понаехали сворами дворники,
и на рынке одни продавцы,
как тут думать о мыслях о творчестве,
если к водке – у них огурцы.

К нашей водке из спирта из Нальчика! –
наш китайский родной огурец!
А в песочнице ихние мальчики,
только ихние, просто ***дец!

Как гордиться мне славными вехами,
чтить священные предков гробы,
если сор наш метут понаехали
и выносят всё-всё из избы?!

25.07.2011, Москва.


Последнее письмо Балалайкину о последних тайнах бытия
ħ = 1,0546 * 10 -34 Дж * с

И не тщися, Балалайкин,
исчисляя интеграл:
всё пожрётся, Балалайкин,
как Державин угадал.
Александр Левин.
Стансы Балалайкину.

Милый друг Балалайкин, старый опоссум,
пишу со скрипом.
Словно старший Плиний тебе, мой Постум,
я этот скриптум
посылаю в надежде, что эти вести
и эти мысли
мне занять позволят меж первых место
еще при жизни.
Старый друг Балалайкин, натурфилософ,
за это лето
у меня накопилось в уме вопросов…
Верней, ответов.
И теперь я тебе о своих дерзаньях
пером глаголю.
Я увидел умственными глазами,
как входит в долю
каждой мелкой частицы веществ и поля
константа Планка.
В этом видятся чья-то рука и воля,
и признак плана.
Размышляя над фактом кванта, паденьем фрукта
в уме до боли,
я прозрел этот замысел, эту руку
и эту волю.
Я постиг, что константа Планка, чей облик
суть тайный вестник, —
это грозный символ: могильный холмик,
и сверху крестик —
двуединый знак, в коем холм — константа,
а свыше — Планка.
Он свидетельствует нам весьма компактно,
что жизнь — обманка;
но когда все, как тонко просек Державин,
«жерлом пожрется»,
встанет знак сей, словно простой журавель,
поверх колодца
и из жерла бездны, подъявши Планку,
восчерплет снова
все, неся нам весть, что и смерть — обманка,
что все есть Слово.
Это высшее Слово — константа Планка.
В ее симвóле,
как проник я, сокрыты все части плана,
руки и воли.
А еще я промыслил путем прозренья,
с собою споря,
что Косая Планка есть также рейка,
как в семафоре,
и чем выше рейка подъята кверху,
чем угл тупее,
тем крупней составы веществ и света
пройдут под нею;
ежели ж примет рейка горизонтально-
е положенье,
это значит, пришел брутальный
конец движенью.
Перед сим открытьем черезвычайным
все станет мелким:
и Платон, и Ньютон.
Засим кончаю.
Твой друг
Сопелкин.

19.09.1999, Уютное.
————————————-
ħ – приведенная константа Планка.


Fuga dissociativa*

«Если дорогой ты путника встретишь, и путник тот спросит:
«Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?» —
В землю весло водрузи — ты окончил свое роковое,
Долгое странствие…»**

Вот она, родина предков,
поле чудес в стране дураков самовитых***.
Тут и зарыли мы вместе с родным дураком Буратино
наши таланты дурацкие, тридцать серебряных, звонких,
гребаной этой лопатой, веслом нашей девушки вечной,
той, что неслась птицей-тройкой, безумной тачанкой,
в шитой по делу расстрельной каховской шинели,
перелицованной ловко из гоголевской наизнанку;
той, что по паркам культуры, в футболке и тапочках белых
стоя, нам сердце пронзила навек бесполезною верой,
тщетной надеждой несбыточной на небывалое счастье,
на бесконечный оргазм с фригидной советскою сукой;

Так и живём до сих пор, подменяя любовь онанизмом,
мрамор и звонкую бронзу – фанерой и крашеным гипсом,
счастье – пустыми мечтами о завтрашнем счастье грядущем,
в светлое завтра гребя бутафорской совковой лопатой.

13.11.2011, Москва.
___________________
* Fuga dissociativa (от лат. fuga — «бегство») — диссоциативная фуга, болезнь, характеризующаяся внезапным, но целенаправленным переездом в незнакомое место, после чего больной полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени. При этом память на остальную, неличностную информацию сохраняется. Сохраняется и способность запоминать новое. Во всех остальных отношениях, кроме амнезии, больной ведёт себя нормально. Диссоциативная фуга длится от нескольких часов до нескольких месяцев, изредка дольше. Потом больной вспоминает свою биографию (обычно внезапно), но при этом может забыть всё, что происходило во время фуги.
** Гомер, Илиада, строки 127-130, пер. Василия Жуковского.
*** Велимир Хлебников определял слово «самовитое» как слово «вне быта и жизненных польз».


***
Приезжай!.. Приезжай!.. –
Безнадежно и хлипко.
Требуха. Дребедень.
Так бренчит, дребезжа,
треугольная русская скрипка,
деревянная музыка гибельных деревень.
Так болтается, бьет
и цепляет, и торкает
заскорузлый и черный,
с раздавленным ногтем, кривой,
по натянутым жилам,
по вынутым жилам издерганным
указательный палец отечества моего.
Так бренчит по ухабам,
визжа и вихляя колесами,
дребезжа разбитным передком
со светла до темна,
от весны и до снега по осени
вековая телега с привычно хмельным седоком.
И приеду.
Отравимся белым.
Поправимся красненьким.
Побубним –
каждый сам о своем –
голова к голове.
Подеремся. Помиримся.
Вот такие мы тризнуем праздники,
увязая скрипучей, тележной душой в колее.

27.09.1992, Уютное.


Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?
Расул Гамзатов

пролетят мимокассы штук пять или шесть
шелестями шурша болбоча и курлыча
над кремлём долгоруким печальную весть
и такая тоска от прощального клича

и такая печаль застывает в глазах
тех кто видел как тучно летят пятихатки
с отпускными на запад вернуться назад
суждено разве штукам истрёпанным в схватке

где по курсу такие ширяют маржи
и такие жируют зелёные кеши
с разноцветными манями что покружи
и лети вдоль ветрины не камо глядеши

как сбиваются в стаи и тянут на юг
сизокрылые стольники клином усталым
на лету окликая отсталых подруг
как бы чúрики хищных добычей не стали

жекаха и свирепа голодная сычь
беспощадно неясыть кредита и злобна
и в полночную лунь стерегут свою дичь
и уносят в гаи и луга внутризобно

и свистит секретарь помавая пером
не сводя с пресспопье крючковатого глаза
и токует главбух свой обол как харон
вырывая из клюв подоходного сразу

а вокруг не осталось уже ни рубля
зимовавшего прежде в застрехе дырявой
лишь летят мимокассы кукуя и бля
на свисток и на запад на юг на халяву

19.07.2011, Москва.


ИЗ ЗАПИСОК ГИНОФОБА

2 Майя
Все эти бабы – просто каракумы,
где жаркие в песках блуждают думы,
воспалены манящим баб обличьем,
по черепам белеющим мужичьим.

31 и Юля
Юнцы-живцы и старцы-померанцы,
все пялятся на баб протуберанцы,
и в жилах их гуляет гоп со смыком,
мечта о замыкании великом,
таком коротком и таком желанном,
но, в сущности, с оптическим обманом,
поскольку мужикам всегда желанны
лишь миражи одне, фата-морганы.

29 февр Аля
Хороши зимой к столу грибочки.
Ещё лучше – девушки весной.

9 Марта
Вот бы снова юным, неженатым!
Я бы стал патологоанатом.
Это же ж какая благодать:
этих баб живыми не видать!

2011, Москва.


**
Физкультурница в мае и пышных трусах
мне приснилась в неполных мальчишеских лет
этак надцать; тугие ее телеса
посулили блаженство, оставили след
на измятой простынке, в смятенной душе
и несметных подвалах сырого ума.

С той поры баснословной пропала уже
голословного времени тьмущая тьма,
лет, наверное, сят, и, наверное, сыт
всем по горло: из чувств – только скука и страх,
но все помнится тот восхитительный стыд,
физскульптурница та в несюсветных трусах.

23.09.2004, Уютное.


Случай в парке культуры под выходные
(баллада в манере Александра Галича)

Вышел в пятницу в парк прогуляться я,
в наш районный, культуры и отдыха,
после смены. Хоть кризис, инфляция,
всё же хочется свежего воздуха.

Вот бреду в рассуждении делать что,
водки взять или пива пол-ящика,
глядь, сидит симпатичная девушка,
с вот такущей косой настоящею.

Приглянулась, ведь дёрнул же чёрт меня,
и с лица ничего, не прыщавая,
нос курносый, глазищи аж чёрные,
разве малость на вид худощавая.

Словом, всю оглядевши подробно, я
подошёл, мол, пардон, ну, и всякое,
а она улыбнулась по-доброму,
ты садись, говорит, покалякаем.

Ну, подсел к ней на лавку, конечно, я,
а она говорит этак ласково,
расскажи, мол, про жизнь свою грешную,
как ты жил, как с работы потаскивал,

как девчонкам ты мóзги запудривал,
а потом, небось, раз сам – и в сторону.
Говорит, словно поп на заутрене,
нараспев этак, ровно и здорово,

всё про жизнь мою, словно по книжечке,
что, мол, пью, и другое подобное.
Невдомёк мне, к чему дело движется,
только чую я что-то недоброе.

А потом меня ровно что стукнуло,
вспомнил, пили вчера мы палёную,
так часа на два зрение стухнуло,
а потом ещё три всё зелёное,

и вот давеча брился – и родинку…
Пощади, бормочу, и попятился.
А она говорит, что ты, родненький,
я же траву кошу здесь по пятницам.

01.08.2010, Верхнее Ступино.


Консерваторское
Гавриле Романовичу Державину

Закупка впрок и заготовка дровен,
закупорка сосудов, банк солений –
с окочанений квашных по грибных,
мидорных маринад и огурчений
с укропостью, смородой и лавровым
венцом трудов закатных для иных

трудов и дней, холодных, зимогорских,
когда под новогодней заморозкой
немеет небо, и родная речь
слетает с языка плевком трескучим,
и матерью мы ближнему наскучим,
наскучившись, дабы тепло сберечь,

на сесте, прижимаясь, дабы дыба
мороза нас не схряла за спасибо,
и на угробы, грузные, как танк,
не выглядя из разузорных окон,
мы жарим тушку мразных треск и окунь
и открываем крышку наших банк.

И из-под крышк распахивает летом,
душок от тушк враз перебив при этом
и души нам растеребив притом
вспоминками о сладком летнем зное,
под огурец солёный и иное,
само под водку, горько пьёму ртом.

Какие крохотны солёныя опятки –
Иные менее младенческыя пятки,
сопливенькия, к зелену вину.
Как хороши, как свежи были грузди,
прилаженные к вашенской капузде,
пригложены к гранёну стаканý.

Чем Бог послал закусим удил пьянки.
Бог есть – не из машины, но из банки.
Не Бог весть что. Не устриц. Не омар.
Не черепах. Не лягушачий фуфель.
Не фуа-гра. Не осьминог. Не трюфель.

Что нашему еда, иным кошмар.

На пропитанье соками отечеств
довольно и капусств, и огуречеств,
консервативных отческих искусств.
Зимой мы начинаем вынимать их
из трёхлитрова скла и есть.

И, мать их,
сколь сладостны оне для росских уст!

12.09.2003, Уютное.


Для протокола

… Ну, как все было? Папу-короля
братан пришил. Большой артист. Названов.
Ну, взял пузырь, подкрался незаметно
и на ушко накапал на него,
что, дескать, старый белены объелся.
Тот так и обмер. Умереть – не встать!
А после, ночью, тенью объявился
(я за базар отвечу, видел сам)
и сыну говорит: мол, с братаном
ты разберись, мой Гамлет, по понятьям
за этот беспредел. Но мать не трожь,
хотя она, конечно, и паскуда:
из койки в койку скачет, не остыв. –
и с этими словами нахрен сгинул.

Ну, Гамлет поприкинул, что к чему
и для начала закосил под психа:
мамане нагрубил, проткнул, как крысу,
Полония – ну, был такой один,
так, стукачок, Офелиин папаша.
Потом еще Офелии сказал,
не извинившись даже за мокруху,
чтоб в церкви помолилась за него
и дал котлету баксов, чтобы в кружку
церковную поклала. С этих бабок
Офелия и двинулась в уме,
причем в натуре. Деньги пропила
и на людях, в исподнем, песни пела,
по пьяни и утопла, говорят.

А Гамлет дядю, взявши на слабо,
решил проверить на испуг и вшивость
и заказал… Не дядю, нет!.. Артистам
старинный водевиль про отравленье.
Сам сел в сторонке, давит косяка
на дядю: что Названов будет делать.
Ну, как дошло до сцены с беленой,
тот как подскочит – и давай бог ноги.
– Огня! – кричит, – Огня!

Пришли с огнем.
Наш дядя самых честных правил задом
сидит забившись в угол. Тень Овца
над ним зависла черным абажуром,
на блейте флея: — Умереть! Уснуть!
Упасть – отжаться! Руки на капот
старухе, Герман! Ваша карта бита!
Шаг влево-вправо – сразу замочу!

Потом пошла такая заваруха,
такая поножовщина… Сынок –
ну, Кеша Смоктуновский, он же Гамлет, –
офельина пришивши братана,
на нож поставил дядю, а мамаша,
хлебнувши яду, отдала концы.
Но Кеша тоже долго не зажился:
его Лаэрт покойный перед смертью
успел малехо тоже подколоть –
ну, так, слегка, но ножик был немытый:
Лаэрт им к пиву рыбку нарезал
и тоже ногти чистил. Тот и помер,
а перед смертью бредил и в бреду
хрипел, что толковища эти, стрелки,
начавшись по понятиям, потом
в конечном счете всем выходят боком.
Хотел как лучше – вышло как всегда,
довольно жидко, и не шло обратно
ему к лицу… И с этими словами
отдал концы…

………………….

…Да, и покуда мы
наехали вязать – один Гораций
живой там был – ну, мелкий Кешин кореш.
Со слов его на месте мной и был
составлен этот протокол допроса.
От подписи свидетель отказался.

На месте происшествия нашли
шесть трупов, яд, ножи и лужи крови.
А документов ни у одного
не оказалось. Так что все кликухи
записаны с горациевых слов,
а многие по делу эпизоды
и фигуранты отдают туфтой,
как будто шиты из другого дела,
и требуют еще оперативной
проверки.
Но означенный Гораций
божится и в натуре зуб дает
в правдивости им данных показаний
и говорит, что в мире есть такое,
что и не снилось нашим операм.
Я думаю, он гонит.

Подпись:
Старший оперуполномоченный
Шекснин.

18.09.2001, Больяско.


«это я, в портупее, у танка, ухмылка комбата»

Это вам всё и сразу, в цветах и, конечно, на цифру,
а тогда только плёнка ч/б с потайным серебром,
проявить, закрепить, просушить, глянцевать, всё на цырлах,
в красном свете, в особо торжественных на унибром,
в шоколадный вираж завернуть, словно “Мишки” конфеты,
очень редко, кто сам, это сложно, почти как витраж,
в основном в ателье на заказ дорогие портреты
да семейные снимки — костюмы, серьёз, антураж.
Фотографий и плёнок за годы с седыми висками
три здоровых коробки, и некуда стало девать,
а потом, поднатужившись, куплен был новенький сканер,
и всё прошлое в цифру за месяц, а их под кровать.
Отыскать эти файлы в архиве и скинуть на принтер,
и форматом А3 распечатать любовь и печаль
этой жизни, что мимо промчалась, как спринтер,
в чёрно-белом формате, какая цветная печать?
Этим прошлым хватило бы с гаком оклеить все стены,
чтобы сесть посерёдке и молча сидеть и глядеть
на такие родные, такие забытые тени,
продолжая помалу всё дальше лысеть и седеть.
С облетаньем волос резкость падает, выдержка тает,
всё нечётко, расплывчато, всё на неверном глазу,
но притом параллельно чувствительность всё возрастает,
шевелёнка дрожит и легко выбивает слезу.
Эти смутные фотки — как в прошлое мутные фортки,
заглянул — и слезит от едва узнаваемых лиц.
Это бабушка, мама, отец, тётя Маня, какая-то тётка,
это дядя Серёжа, а это засвечено: блиц.
Это я с голым задом и три целлулоидных утки,
это с плюшевым мишкой и с мамой в обнимку вдвоём,
это с братом Алёшей, вот с книжкой у шкафа… Минутку…
это… а, тётя Рая, а это в гостях и поём.
Это первый “Б” класс, а вот это уже наш десятый,
первый курс, на картошке, а вот Яшка Каллер и я,
это я, в портупее, у танка, ухмылка комбата,
а вот это жена, и вторая, и вот сыновья,
это первая внучка, а это на вечере, лица
в основном все знакомые, это Италия, Крым,
это дайвинг на Красном… Past perfect — но, кончившись, длится,
и наивная ретушь как грубый покойничий грим.
Это мальчик, а это какой-то случайный прохожий,
бородач и толстяк, уходящий в пейзаж темноты,
пожилой и больной, но на мальчика чем-то похожий.
Этот снимок… Да нет!.. Это ты. Это я?! Это ты!
Половина на снимках уже навсегда невидимки,
это было и сплыло, и жалко, и поздно жалеть.
Было столько всего, а остались одни фотоснимки,
но всего не спасти, запечатать, не запечатлеть.


 

Recommended articles