Это завершающая статья Трилогии (кликабельно)

1. ВЕРА В ВЕРУ
2. ХИЩНЫЕ ВЕЩИ ВЕКА. МУЖЕСТВО БЫТЬ
3. Богословие Бандитского Петербурга (Андрею Константинову)

P.S. 42 – Новый завет 2.0 | Автостопом по Шеолу

От автора
В далёком 1990-ом после трёх лет преподавания я ушел а аспирантуру экономического ф-та Ленинградского университета. Ушел по профилю образования — история экономических учений. И тут случился кувырок. Темой моей кандидатской были экономические дискуссии 20-х годов. А среди прочих игроков тех событий были «легальные марксисты»: Сергей Булгаков, Николай Бердяев… Я на месяцы переехал жить в спецхран Публичной библиотеки, где от экономиста Сергея Булгакова рухнул в отца Сергия Булгакова, а за ним… Я тонул в религиозной философии и в добавок ко всему смертельно влюбился. И это при том, что гибельно любил жену и дочь. Из меня инфернальным потоком хлестали стихи. Объяснять не надо. И я сорвался. Начало 90-х. Страна летит в пропасть. Кругом бандиты и «Рояль» рекой. А я со скандалом перевожусь в аспирантуру философского факультета с темой диссера «Смысл любви в философии XIX-XX вв». А это Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше, Отто Вейнингер, Владимир Соловьев, Василий Розанов, Лев Шестов. На кафедре философии  народ ходил на меня смотреть как на чокнутого. Было на что. Опухший от водки и слёз клоун штурмовал небо. И упал. В океан неразбавленного спирта, блядский и бандитский водоворот.  После аспирантуры я еще по инерции преподавал философию до 95-го года. Студентов своих я реально покалечил этой эсхатологической убойной безнадегой. Да и сам я в эту безнадегу все больше и больше погружался, особенно с уходом в структуры малышевской и тамбовской ОПГ, в команды смотрящего за городом Кости Могилы. Стихи сдохли. К миллениуму я уже был проспиртованным полутрупом. Вытащил Андрей Константинов, автор «Бандитского Петербурга». Мы встретились в начале нулевых в его «Агентстве журналистских расследований», обменялись книгами, и он притащил меня, полуживого алкаша, в издательский мегахолдинг ОЛМА-пресс на должность завреда отдела художественной литературы. Но это совсем другая история.
После аспирантуры я заткнулся на двадцать лет. Какие там стихи?  А вынырнул в постнулевые лысым полуразрушенным дедом. И свой диссер всё таки дописал — в 2012-ом рассказ «Смысл любви» (кликабельно) вошел в состав моей первой книги в Нью-Йорке.
Но остались долги. Долги Универу, спецхрану Публичке, монбланам книг, прочитанных в Бандитском Петербурге. А долги надо возвращать. Этот текст — одна из попыток. И посвятить его я хочу Андрею Константинову, вернувшему меня четверть века тому назад с того света. Это мой последний поклон ему.

баллада катькиного садика

карточки в публичке фио и тп галочки странички точки зпт ксероксов немае вобчем от руки с жадностью вникаем мудрости тюки засран катькин садик капнем коньяку где ты кореш вадик? плюнь в нева реку 91-ый сэсэсэр отпет где ты кореш верный? серый белый свет ножевая рана и рояль в стакан мальчики спецхрана вышли на таран кожаные куртки за вадул-сирет челноки да урки проходной билет четверть века в топку в черепушке фарш 100% хлопка US only марш всё аутентично пыль а ю окей боль сугубо лична ты её залей кожаные куртки брошены в огонь где вы братцы урки? сдох педальный конь старики мажоры пенсионных шлюх пропитые шоры юрай хип на слух карточки в публичке фио дурачка жизнь на полстранички прочерк тчк

2013
alexandrbabushkin.ru

«Что в имени тебе моём?» 

Имя Бога. Эпическая драма трёх тысячелетий — от Тетраграмматона до квантового подполья модерна.

---

Часть I. Тезис. Тетраграмматон (Апофатическая бездна и Малая физика)

Драма Имени начинается там, где человек впервые попытался защитить реальность Бога от собственного эгоизма. Великий, ветхозаветный иудаизм воздвиг вокруг Имени неодолимую апофатическую стену. יהוה — Четыре Буквы, Тетраграмматон, который запрещено произносить вслух под страхом духовной смерти.

Тетраграмматон. В еврейской Библии (Танахе / Ветхом Завете) это Имя записывается четырьмя согласными буквами древнееврейского языка и читается справа налево: יהוה (Йод, Хей, Вав, Хей). В латинской транслитерации это выглядит как YHWH (или IHVH).
Тетраграмматон — это не существительное. Это не имя собственное, как «Иван» или «Зевс». Это фундаментальный глагол времени. Корневая семантика יהוה — это слияние трёх временных форм глагола «быть»: «Он был, Он есть, Он будет». Сущий. Динамическое действие, разворачивающееся в вечности. Спрятав Бога за Великую Немоту, за непроизносимый глагол, древние апофатики создали идеальный антивирусный щит. Архитектор не мог превратить Творца в статичный пиксель своей базы данных, потому что у Него не было ярлыка. Он присутствовал в мире Своим грозным, невычислимым отсутствием. Слово было скрыто

В «еврейском неверии» Эдуарда Багрицкого, со свистом уходившего из омутов, где гнездился YHWH, сквозит этот древний, генетический страх перед Тетраграмматоном:
.
…А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
…Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки…
…
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
…Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?…
.
Эдуард Багрицкий, «Происхождение», 1930
.
Подобно древним буддистам с их притчей о слоне и слепых иудеи нащупали эту неприступную жесткую Вертикаль. Они испугались ее обжигающего величия и сказали: «Бог непостижим, невидим, к Нему нельзя приближаться, Его нельзя описывать». Иудаизм понимал: назвать Бога — значит ограничить Его, превратить Его в «сущее», овеществить и, в конечном счете, продать. Непроизносимость Имени была единственным способом удержать Бога в Его абсолютной вышине.

Если перевести этот духовный закон на язык современной науки, то Тетраграмматон — это субатомная, «малая» физика Духа. Это Бозон Хиггса монотеизма. Квант, который невозможно зафиксировать прямым взглядом. Пока Имя не произнесено, Оно пребывает в состоянии божественной суперпозиции — Абсолютное Ничто для человеческого ума, из которого рождается Всё. Страх перед произнесением Четырех Букв — это закон квантовой механики духа: попытка измерить, назвать или озвучить квант неизбежно разрушает его чистоту, превращая живую энергию в плоский, овеществленный макромир.

Но человеческая природа не может вечно жить на этой ледяной, безвоздушной высоте чистого апофатизма. Человек исходит смертной тоской по Личному обращению. Ему мало знать, что Бездна существует — ему нужно, чтобы Бездна имела Имя и Лицо.

.

---

Часть II. Aнтитезис. Иоанн 1:1 (Экстаз Логоса и Великий обман)

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».
Явлением Иисуса осуществляется великий катафатический прорыв. Безмолвный, непроизносимый Тетраграмматон обретает человеческий голос, плоть и историческое Лицо в Логосе. Субатомная квантовая физика духа мгновенно расширяется до макромира, выходя в проявленную, классическую ньютоновскую физику.
Христианство пьянеет от этой близости и переживает величайший экстаз. «Бог — это не абстрактное Ничто! Он осязаем, Он стал одним из нас!». Имя «Иисус» становится самым намоленным словом на планете, силой, которая воскрешает мертвых и переворачивает империи.

Но этот экстаз длился недолго — ровно до тех пор, пока Горизонталь не сожрала Вертикаль. Как только Бог стал «своим», человеческий эгоизм тут же принялся его овеществлять. Великий Инквизитор Достоевского прямо бросает в лицо вернувшемуся Христу: «Ты принес им невыносимое бремя Твоей Вертикали и свободы, а мы исправили Твой подвиг. Мы дали им хлеб, чудо и авторитет». Инквизитор Системы строит первый маркетплейс катафатики.

Катафатика, лишенная апофатического напряжения, неизбежно приводит к тому, что Западное христианство оказывается «убито» рационализмом, превратившись в социальный конструкт, а мир проваливается в линчевский бред распада. Восточное же христианство России превращено в «крещеный индуизм». Родился безупречный маркетплейс, в котором традиционные догматы вытеснены в плоскость далекого безличного Брахмана, а текущий менеджмент повседневности передан «младшим интерфейсам» святых на все случаи жизни. Бытовое православие превратилось в утилитарный App Store: Николай Чудотворец привязан к службе логистики на приборной панели автомобиля, Спиридон Тримифунтский — к департаменту одобрения ипотеки, Матрона Московская — к сервису семейной фертильности, а Сергий Радонежский — к оберегам для сдачи ЕГЭ.

.