Александр Бабушкин — «Ленинградские стихи » (1981-91)

By , in издатое on .

фото — Ленинград, 1983

Бабушкин
Александр Иванович

стрелочник Финбана
finbahn.com

Родился 21 августа 1964 г. в п. Токсово под Ленинградом. Окончил экономический факультет Ленинградского государственного университета (1987) и аспирантуру философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета (1993). Преподавал историю экономических учений, философию; работал грузчиком, сторожем, дворником, охранником, челноком, журналистом, редактором, главным редактором, креативным директором, фрилансером.

alexandrbabushkin.ru

Журнальный зал
«Аврора»
«Семь искусств»
 Hanover, Germany

«Стихи постнулевых» (2012 — )

Проза в ФИНБАНЕ

На деревню дедушке

facebook


После развала СССР заткнулся на 20 лет. Вынырнул в 2012-ом. Посему в Финбане два цикла: «Ленинградские стихи» (1981-91) и «Стихи постнулевых» (2012 — )





* * *
Не жизнь присутствует во мне,
а я присутствую при жизни.
И мысли… И такие мысли
являются по временам,
приходят, и сидят у ног,
и, преданные как собаки,
всё ждут чего-то от меня,
каких-то неземных ответов
на тот вопрос, который мной
себе же задал Бог? Природа?
Бог весть, кто задал, на беду.
И вот все ждет, когда умру,
чтоб снова этим же вопросом
себя безумно изводить.
И до пришествия второго
плодить, плодить, плодить, плодить
несчастий радости и смехи.
Я засыпаю, и на веки
садится ангел той любви,
которая свела с ума
такие сонмища поэтов,
что гнались за летучим светом
кошмарных дивных миражей.
И кто ответы находил,
ответ немедля приводил
во исполненье в исполненье…
Так, чтоб поверили, зачем
так горько плакали во сне,
об мостовую Саша Гликберг
стучался шалой головой,
и ехали домой цыгане,
и Гоголь хохотал в ночи
безумным, страшным, жутким Вием,
и шла немытая Россия
из «Бани» пиво пить к ларьку.
Приятель, дай-ка огоньку.
Не эти ли во сне Саврасов
земные хляби разглядел?
В них тонет смысл всех здравых смыслов.
С ума сошедший, пьет Паскаль
свои смертельные сарказмы,
а вечный мальчик Гегель спит
и видит сон про вечный синтез.
В канализации глубин,
в болотах Стикса и Харона,
в высоких черных сапогах
бредет понуро бог любви
за словом Третьего Завета.
Но к нам он больше не придет:
и так весьма всё хорошо.
Он нас накажет вечной жизнью
сменяющих себя родов,
как то предвидел Соловьев.
И бесконечная Земля
одна останется на свете.
И по орбитам будут дети
играть в пятнашки в быстрых люльках.
На темной стороне Луны
устроят кладбище придуркам.
Я буду сторожем при нем.
Бессменным, потому что умер
и занял место самым первым.
Еще первей, чем понял Ницше,
что Достоевский был правей,
левее Ленин. Клара Цеткин
нам будет доставать табак,
Платонов будет из земли
ругаться матом «Чевенгура»,
и, смердный запах разнося,
нас будет навещать Зосима,
а мы с Алешей будем пить
тысячелетнюю поллитру.

/Ленинград, 1990/

картина: http://finbahn.com/дмитрий-иконников-россия/


***
Поговори со мной о том,
что вот мой дом, а я бездомен,
что колокольный звон кругом,
а я не слышу колоколен,
не слышу звона.
В тишине,
сбиваясь, комкаются фразы:
кто мы такие? как мы? где?..
с ума сошедшие все сразу.
Поговори со мной о том,
что ни при чем я в жизни этой,
что бьется свет в меня лучом,
да только больно мне от света.
И мигом мучается год,
и вдруг безумием закружит:
так был ли нужен твой приход,
когда ты сам себе не нужен?
Поговори. Притушим свет,
от стольких бед задернем шторы.
А духота – на столько лет.
И в жизни собственной – как воры.
И так пронзителен обман…
И в отрезвлении так горько.
На столько жизней лег туман.
А что за ним?
Представишь только…
Поговори со мной, поэт,
в моей душе рожденный кем-то.
Быть может, ты и есть тот свет,
с которым можно быть не чем-то,
а всею мерой естества,
всего, до крохотного вздоха,
когда в тебе же, как листва,
взойдет и опадет эпоха.

/Ленинград, 1991/

фото: http://finbahn.com/александр-петросян-россия/


 

***
Ви́денье мира, виде́ние – мука,
скука без стука вошедшего звука,
хитрая штука и злая игра –
произведенье сведенья с ума.
Тянет ли, вытянет слабая воля?
Перенесет через грозное море?
Но встрепенется, оставит без сна
злое искусство сведенья с ума.
Взбесится спесь от бесславной работы:
«Кто ты, меня изводящий? За что ты?»
Теплая клетка, но – клетка, тюрьма,
жуткое место сведенья с ума.
Не оставляй с этой проклятой долей.
Не изводи невозможною волей.
Где она, воля? Звезда да сума –
крест непосильный всю жизнь без ума.
Всю свою жизнь у себя на закланье,
ночью ли, днем ли – сплошное терзанье.
Всеизводящая пропасть без дна –
крестная доля сошедших с ума.

/Ленинград, 1991/

картина — https://finbahn.com/владимир-мигачёв-россия/


***
Счастье?
Может быть.
Отчасти.
Паралич безумной страсти.
По помойной мостовой
разбредаются несчастья.
Вот напасти.
В чьей мы власти?
Только, чур, не половой.
Кто стремлений душит всходы?
Все в погоне за исходом –
где мучительный конец?
В бледной дымке призрак тает –
там конец всего свисает.
Может, он всему венец?
Смысл бредет понурой клячей
несводимостью дурача
черно-белых небылиц.
Бросьте, право,
я не плачу.
Просто ничего не значит
темнота пустых глазниц.
На больничную бы койку,
чтоб слабительной настойкой
выводить помойки желчь.
Взять бы атомную бомбу
и засунуть в катакомбы
под великий город Керчь.
Желчь покапает на мозги.
Говорят, приводят розги
к недержанию мочи.
Вон ползет червяк навозный,
а за ним шеренгой грозной
урки, турки и врачи.
Помогите с миром слиться!
Влиться б в мир
и застрелиться –
и упасть под крики «бис!»,
чтоб с утра водой обпиться,
и мечтать опохмелиться,
и орать из-за кулис:
«Расходитесь, матерь вашу!
Театр сожрал надежды наши
в бледно-розовых тонах!»
Шум…
И вдруг какой-то зритель
снял, подлец, предохранитель,
бац! –
и все стоят в мозгах.
Шаг –
вперед ногами
в дверцу.
Видно, принял близко к сердцу
жизни скудное меню.
Может, парень был поэтом?
Доставал, быть может, где-то
Кьеркегора и Камю?
Шум дождя, огни и тени.
Будоражит дух сирени.
Над башкой луны блесна.
Ночь. Бессонница все злее.
От усталости трезвея,
пьяная бредет весна
по Шуваловским Озёркам,
чтоб воды набрать в ведёрко
теплой, чистой, дождевой.
Доплестись бы до крылечка
и сидеть, и ни словечка,
как тогда, вдвоем с тобой.
Очищение от горя,
моря слез и правды моря
после пропасти разлук.
Боже! Чудо-то какое!
Вон еще взлетевших двое
отпустить не могут рук.

/Ленинград, 1990/

фото: https://finbahn.com/владимир-марков/


***
будет много разных слов
будут проводы и встречи
будут и костры и свечи
будет много разных снов
будет вечная любовь
будет пыль и будет память
будет искренняя зависть
будет пролитая кровь
будет всё как сотни раз
как сейчас на этом свете
будут внуков нянчить дети
будет всё
не будет нас

/Ленинград, 1985/

Картина: Драган Бибин (Dragan Bibin). Deimos


***
Какой уж раз обманчиво блаженство.
Дневной каприз сентиментальных нас.
Тоска по неземному совершенству
охватывает лапами тотчас,
как мы к земле подошвы опускаем
и в камеру храненья два крыла;
душа, всеизводя, всепроникая,
не дарит ни покоя, ни тепла.
Какой уж раз обманчива природа —
придавит равнодушием дерев,
и плачет замухрышная свобода
в углу, руками щеки подперев.
Уйдем в себя на долгую прогулку
от правил и дрянных прерогатив.
Свидания дождливых переулков,
и воздуха дрожащего мотив,
и голоса трагическое пенье,
и волосы с пылинками воды,
и близкое совсем сердцебиенье
знакомой и неведомой среды.
Пойдем по опостылевшим завалам,
асфальтным мокрым зернам серебра,
пойдем по остывающим кварталам
в ночной поход до самого утра.
Пусть плачет невозможная свобода.
Пусть давит равнодушие дерев.
Пускай не успокоит нас природа,
и ночь, домами небо подперев,
нам не откроет новых вечных истин,
не озарит всепониманьем вдруг.
Пойдем, ночной мой друг
и грустный мистик,
по мостовой
на наш последний круг.

/Ленинград, 1987/

картина: http://finbahn.com/борис-семенов-ссср/


***
Ты станешь символом и тайной,
ты станешь памятью,
случайно
меня разбудит зов
к тебе,
а ты
в далеком далеке,
где от меня лишь символ, тайна,
в чулане памяти
случайно
тебя разбудит зов
ко мне,
а я
в далеком далеке.

/Ленинград, 1991/

фото: http://finbahn.com/jack-barnosky-usa/


***
Не тот, не с теми и не с той,
когда тошнит от жизни гладкой,
когда с одной больной строкой
сражался ночью до припадка.
Когда мерещился косяк,
когда в дверном ночном проеме
почудился, как божий знак,
твой силуэт в больном изломе.
Когда ко всем чертям, и вдрызг,
и из квартир к сырым проспектам,
когда в башке машинки визг
и трупный дух пустых конспектов,
когда живое ремесло
топило мозг ответной болью
и солью сыпало на мозг,
а после рвȧло этой солью…
И рвется всё.
И в ночь огни
зовут истерикой поэта.
Когда петлей свернутся дни,
и слишком много глаз и света.
Когда, как нищих, гонит нас
по воле
сущая неволя –
всю жизнь
от боли и до боли,
всю жизнь,
родившихся лишь раз.

/Ленинград, 1990/

фото: http://finbahn.com/миша-бурлацкий-россия/


***
Еще одна осень
слезами зальет и стихами.
Ах, что это с нами?
Мы знаем.
Но что это с нами?
Еще одна осень,
блаженное время для грусти,
сезонно потреплет
и также сезонно отпустит.
Ах, милое время.
Ах, самое страшное время.
Когда еще так вопрошаю:
«И с кем я?
И где я?»
Ах, грустное время.
И так с этой грустью уютно,
и чудится тайна,
и что-то предчувствуем смутно.
А мы как деревья,
с нас листья осыпятся к сроку.
И истинно это,
но что в этой истине проку?
И все здесь поэты,
и плачем навзрыд без умолку.
И истинно это,
но что в этой истине толку?

/Ленинград, 1990/

картина: http://finbahn.com/дарья-кузнецова/


***
Случилась жизнь, и в ней случились мы.
Случились. Как там все мы получились?
А получились только наши сны –
сны осени и голубой весны, –
они по нашей жизни прокатились
и укатили в невидаль ли, даль,
и на витке нездешнего блаженства
они земной мешают календарь,
даря нам неземное совершенство.
Как вышло так, что жизнь влюбилась в сон
и в полусне несет нас и качает,
несет наш полудом, полувагон,
и полоумный этот перезвон
давно нам ничего не обещает?
Всё, как во сне положено, всё вдруг,
вдруг всё нахлынет, и летит, и рвется.
Но, завершив, не нами данный круг,
всё так же вдруг внезапно оборвется.
Ну, вот и всё, вот так случилась жизнь.
А мы не долетели – доплелись
до старенькой скамейки у оградки
и до вершин, увы, не добрались –
к вершинам можно только без оглядки.

/Ленинград, 1990/

фото: http://finbahn.com/игорь-андреев-россия/


***
Я жду дождя,
чтоб день, почистив зубы,
промыв глаза
из водосточных труб,
вытягивал пустых подъездов губы
и был спокоен и немного груб.
Я жду тоски,
когда приходит честность,
и всё насквозь,
и всё наоборот,
и вся земная наша неизбежность
тревожит и покоя не дает.
Я жду вестей иных,
совсем нездешних,
иной судьбы,
чтоб с этой обручить,
нащупать дверь
и в темноте кромешной
в не этот мир решиться и ступить.
В тот странный мир,
чьи тайные приметы
разбросаны по жизни,
как стекло.
К зеленым берегам
бездонной Леты,
где будущее прошлое мое.

/Ленинград, 1990/

фото: http://finbahn.com/светлана-воробьёва-россия/


***
Как я себе маленький нравился. Реальностью сон этот прожитых истин не явится, и я остаюсь навсегда не таким, каким я и буду, и был, и когда-то давно, и потом. Я буду взрослей и мудрей, но от детства осталась лишь память. То ветер и шепот. В тот брошенный маленький дом мне никак не пробиться. В тот сказочный мир сновидений, обид, провидений. Я пальцами створки ломаю игрушечных окон – и звон разбиваемых стекол. И двери невольно срываю с петель, пытаясь пробраться в игрушечный домик чудачества, искренних детских обид, в тот сказочный мир открыванья таинственных книг. Осталось присниться себе в этом прожитом мире. В той тесной, огромной моей коммунальной квартире с соседскою кашей во рту и общим котом, живущим все время у нас. Любовь моя, детство. Попасть бы туда хоть на час. Любовь моя, детство. Своя непростая наука, по-детски серьезный закон. И тянутся руки, и тает бумажный плафон, и стены, как сон, растворяются в призраке утра. И дом разлетается. Сахарной пудрой, пылинкой осел в каждом будущем дне, на дне навалившихся дум и забот. Чеширской улыбкой остался от прошлого рот моей непонятной сестры из мира, страны, чей язык я давно уж не помню, как правила детской игры, в которую принят уже никогда и не буду. Я буду. Я разным, плохим и хорошим я буду. Но только дороги туда, где я был, никогда не найду.

/Ленинград, 1987/

фото — стрелочник с дамой серца, конец 1960-х


***
Любимая, страшно, когда не с тобой.
К чертям все собачие правила.
Какая же страсть, как о стол головой,
рыдать над бумагой заставила.
Ужасно, так крутит, как сто малярий,
и некуда деться и спрятаться.
Из всех своих мрачнейших периферий
к тебе все стремится и катится.
Пусть в пропастях всех нерешенных проблем
подохнет проклятость условностей.
Любимая, слышишь, я стал этим всем
и сам подыхаю от скованности.
Свихнусь, разобьюсь. Мне не стыдно уже.
Пусть мозг мой расплавленный крючится.
Бегите смотреть, как немодно уже
в любви бессребренник мучается.

/Ленинград, 1990/

Photo by Brett Walker
https://finbahn.com/brett-walker-uk/


 

 

***
Я плакал школьником навзрыд
и шел в размытое пространство.
Не от обид душа болит,
от своего же окаянства.
О, инфантильнейший собрат!
Не ты ль рыдал в стакане водки?
Не ты ль душе подсыпал яд
и надорвал от споров глотку?
И тают призраки-дворцы,
творцы расходятся в пивные.
И мы, забыв, что мы — отцы,
идем в миры совсем иные,
где льют на мозги чай, и дым
пропитан запахом свободы.
Там мы, моральные уроды,
с проклятым творчеством своим.

/Ленинград, 1987/

фото: http://finbahn.com/станислав-чабуткин-россия/


***
То ли ждать не могу, то ли брать не могу,
вдруг то рвать, то разглаживать хочется.
Черный столб одинокий на грязном снегу,
и к нему пригвоздит одиночество.
Отчего не поешь, песне слов не даешь?
Из страдальцев решил ли уволиться?
То с тоски западёшь, а проснешься — орешь.
Помолись. И охота, да колется.
Не один ты такой. Миллионный изгой
за душою своею корячится.
А поди ж ты открой, что за тайной такой
невозможное новое прячется.
Толку в тайне твоей — ни насыпь, ни налей,
век таскаться, как с торбою писаной.
Это тени страстей, нет печальней гостей,
чем души, раньше времени списанной.
Это лики суда. Только суд — ерунда,
не дешевая даже комедия.
От себя? Но куда? Прекратится когда
это всё, и скорее уедем мы?
А уедем пожить, не шуметь, не бузить –
что осталось расчетливо взвешивать.
А уедем тревоги свои хоронить
и дешевые сопли развешивать.

/Ленинград, 1991/

фото: http://finbahn.com/олег-яровенко-беларусь/


***
Я б матом,
я бы в каждый атом
залез
и все в себе разрушил,
когда в любви своей
проклятой ползу рептилией
по суше.
Какой лететь!
Куда там звонко!
Все разлетелось
до окраин.
И вырастают перепонки,
и весь я ими обрастаем.

/Ленинград, 1989/

картина: https://finbahn.com/шустов-андрей/

 


***
Осень жизни весной, опостылевшей зрелостью, осень жизни зимой, душным летом и осенью, ты навалишься жалостью, ты задавишь усталостью и наметишь пунктирами стылые проседи. Осень жизни, пора урожая познания, вызревания горького колоса истины, ты, как воспоминанье далеких скитаний, память треплешь лучом безвозвратного, чистого. Осень – мудрость, и мудрость такая осенняя, и пронзенная сущность сознаньем конечности. Это в нас похороненное вдохновение, поделенное на монолог бесконечности. Осень жизни – не время – пора подытоживать, круг за кругом нам шлет обреченные вёсточки. Осень – это какая-то в нас настороженность и заброшенность самой заброшенной звездочки. Осень с жизни снимает увядшую кожицу и дождями старательно скóблит и чистит. Осень – это какая-то долгая прóжитость с нас торопится сбросить засохшие листья

|Ленинград, 1989|

фото: http://finbahn.com/георгий-колосов-россия/ 


***
Учитесь слушать музыку мучения.
Всмотритесь в это странное растение,
на руки-стебли,
нервы,
на глаза.
Страдание – поэт, учитель пения;
мелодией сожмется неврастéния,
и с рифмою напросится слеза.
Не брезгуйте случайным поучением –
полезно всё для саморазрушения,
ведь так зовутся опыты тоски?
Не верьте в то, что всё это загадочно:
всё в декадансе плоско и упадочно,
бальзам на пальцы –
и тереть виски.
Вытягивайте губы перед зеркалом.
Ну что же так гримасой исковеркало
прекрасное, чуть бледное лицо?
Не бойтесь, опыт быстро набирается,
косметика с годами подбирается,
легко,
как надевается кольцо.
Гоните новоявленного голубя
от пропасти подальше и от проруби,
от духоты и тьмы библиотек.
В толпу,
где веселится всё и кружит сон,
и ни себе и никому не нужен он,
мой маленький,
мой бедный человек.

/Ленинград, 1991/

картина — Отто Дикс, «Портрет журналистки Сильвии фон Харден», 1926


***
Есть вещи —
знать их нам нельзя,
когда несут на крыльях миги,
и, как небесные князья,
мы гоним прочь друзей и книги.
И как не знать, когда хотим?
Как удержать, когда пылаем
предощущением таким,
которым все испепеляем?
Когда трагический виток
нам дарит ложь, что не уроды,
и верим, — что в морях свободы, —
испив свободы лишь глоток.
И, страшным зрением прозрев,
иное — блеф,
а в буднях жутко;
от неземного ошалев,
бредут земные проститутки.
Их мучит холод даже в зной.
И, не найдя иной дорожки,
совокупляются с тоской
издерганные жизнью кошки.

/Ленинград, 1987/

картина: http://finbahn.com/дмитрий-иконников-россия/


***
Есть музыка заброшенных квартир
и холостых домов
и грустный, одинокий вечер.
Есть музыка во взглядах,
черных дырах.
Сумерек ручей.
Виолончели вздох грудной.
И с содранною кожею обоев
открытая сиротская душа.
И жизнь в другие символы ушла.
Есть тонкий скрипки плач
в ночном моем окне
и стылых слез разводы на стекле
геометрично правильной разлуки.
Есть музыка пустой квартирной скуки,
и слабая надежда
импровизирует на нервах ожиданья.
Есть боль непережитых расставаний.
Есть слабая улыбка на лице.
В уставшем и уютном теле
бормочет, как дитя, капризный дух
и что-то вспоминает еле-еле.
И, добрый гость мой на ночном крыльце,
входи в меня,
сыграй мне что-нибудь
печальное с дороги.
Я не хочу уснуть.
Я так привык копаться в смысле дня,
когда он на исходе.
Во мне рассеянный художник бродит.
Он черной краской покрывает небо
и точки звезд рассеянно рисует.
Ночной покой и грусть.
И где б я ни был,
я каждый день свой знаю наизусть,

/Ленинград, 1984/

картина: http://finbahn.com/владимир-шинкарёв-россия/ 


***
В уходящего поезда прыгнуть вагон.
Сердце лопнет от ужаса:
вдруг опоздал?
Накрываемый мраком покинут перрон.
Задремавшей судьбы полусгнивший вокзал
проплывает за окнами.
Бегство в куда?
Где другая среда, облака и пространство?
Сказкой приторной детства: большая вода,
зов больших кораблей, ожиданий и странствий.
По земле исходил – исходил по себе,
исходил, ожидая большого исхода, –
на всю жизнь в услуженье к прекрасной судьбе.
Только что она есть? Только где ее всходы?
Нет уж тех поездов, унесли, унеслись.
В сказке с именем «жизнь» подзабылось начало,
тот перрон, от которого метилось ввысь,
в тех вагонах, в которых в пути укачало.

/Ленинград, 1987/

картина: http://finbahn.com/валерий-лукка/


***
Мое поколение, колбасное ассорти “Собачая радость”. Обрезками твердокопченых кусков сервелата. Молитвенный ладан прекрасных полотен. И потен покрывшийся жиром обрезок “полтавской” в блатных ностальгийных наветах иль псевдопевцов, или псевдопоэтов. Мое поколение: студенты, спортсмены, комсорги и токари. Под водку и пьяного Токарева. Как толсты, обтянуты в жилы обрезки “кровавых колбас”. И взмокшие лица в пивных, на вокзалах. И бледно-зеленые горки “отдельной”, как кислые мины бухгалтерской канители. Мое поколение. Пустой винегрет. Всего по кусочку — единого целого нет. Богато пустой винегрет случайно украденных истин. Как ветер он в кронах магических листьев у дерева мудрости. Даже не ветер, а веянье. Как редки в нем чистые гении. На тысячи прочих нас всех на прилавке нарезали. На всех не хватает. На всех, кто окончил ликбезы. Мое поколение. Как странник. Не лик, а тысячегранник. Но как незаметны те грани. Не ситец ли это в цветах, который серьезно и долго стирали в стиральной машине, и сыпали щедро стиральную пыль из Гонконга, Нью-Йорка, Парижа? И вот уже сохнет, старательно выжат, политый искусственным светом. Мое поколение.Я видеть хочу в тебе лето. Где буйная радуга красок. Так ясно, отчетливо слышен любой дивный звук. Мое поколение. Когда из пеленок ты выйдешь, слепой недонянченный внук того довоенного лета? Мое поколение! Как будто и не было вовсе тебя. Я как ото сна отрываюсь и вдруг открываю глаза. Я что-то увижу… И вдруг озираюсь, и рядом такие же ждущие лица я вижу. Я верю. Я верю, я жду и надеюсь. Должно же хоть что-нибудь с нами случиться. Тогда…

/Ленинград, 1983/

фото — 1976


***
и мой замкнется круг
допишет время книгу
уйдет в небытие
мой незаметный след
щемящая тоска
по прожитому мигу
не выпишет назад
в ушедшее билет
уйдет не ваш язык
мне одному понятный
уйдет огромный мир
открывшийся лишь мне
пусть ветер разнесет
язык как запах мяты
по без меня ревущей
рвущейся земле.

/Ленинград, 1984/

Фото:: из иллюстраций к Robert Graves: Two Poems about Poetry


***
Печальный человек. Печально — человек.
Печаль, за веком век, челом поклон печати.
Горбом в горбатый век. За занавеской век
неслышно сыплет снег, как расстилает скатерть
с деревьями — черны, с окрошкою воды
и с месивом — кутьёй, и с сыростью смертельной.
А мы внутри скверны, а мы уже — увы —
заражены тоской — сонливостью постельной.
Мы кутаемся в слух болезненных обид,
в нас голос говорит и жалостью ласкает:
« Ах, в нас моральный дух и рвется и болит!?
Ах страшно! — говорит, — и мучит, и терзает!?»
Как от февральских слёз грёз авитаминоз,
весенний бьёт понос, сверх меры ослабляя.
И мы почти всерьёз себя ведём за нос,
за кем-то уходя, кого-то покидая.
Весенние бои — тревоги и огни.
Ослабший организм от сырости пьянеет.
Ах, к нам опять любовь сойти благоволит!?
Ах, в нас ее надрыв зарницей пламенеет!?
Скорее витамин, антибиотик в рот,
цинизм — антигриппин и кальций организму.
От жалости к себе бумагу изблюёт,
любовный пацифизм подвергнув остракизму.
И все-таки — весна! Печальный человек
с печальной головой, измятой, как подушка.
До судорог тоска — ночь, не сомкнувши век,
за новою строкой — недолгою игрушкой.

/Ленинград, 1989/

фото: http://finbahn.com/борис-смелов-россия/


***
Хочу звездой сбежать на небо.
Хочу безумие спасти.
Собрав все силы для побега,
далекий свет произвести.
Чтоб над безволием
всей волей,
всей болью каждого луча
светить лишь тем,
кто сам до боли
познал, как тайна горяча.
Бежать,
и там
в далеких гнездах
искать последний свой приют.
Где мир безмолвствует,
лишь звезды
друг другу свет свой отдают.

/Ленинград, 1985/

Photo: Rocket, Brad Phillips (c)


***
принадлежащее
совсем как подлежащее
как тело бездыханное
лежащее
у русла пересохшего ручья
душа нематериальна
как сказуемое
как личность
уголовнонаказуемая
она бездомная
она ничья

/Ленинград, 1985/

фото: https://finbahn.com/олег-виденин-фото/


***
Напишите тишину, —
не пробраться под одежды.
Напишите тишину,
уничтожьте фальшь-невежду.
Музыку беззвучных слов,
исступленное молчанье, —
сотворите из основ
тишины
венец печали,
мудрой грусти и тоски,
одиночества, простора.
Из прозрачной чистоты
сотворите небо, горы.
Чтоб в неслышном смехе том,
в этой чаше мирозданья
растворилось, как в живом,
наше хрупкое сознанье.

/Ленинград, 1985/

картина: http://finbahn.com/александр-гришкевич/


***
Пред вечною загадкой
земного бытия
поэзия припадков,
история огня,
романы диких судеб,
поклёпы отставных,
не счесть творений судей
и мертвых и живых.
Безумная культура
крылатого коня.
Виват, литература,
сожравшая меня!

/Ленинград, 1985/

фото: https://finbahn.com/algis-griskevicius-lietuva/


***
россия
даль тревожная
тоска поповской рясой
дорогами как шрамами
как болью опоясана
с ухаб да на колдобины
заплаты
дыры рваные
с асфальта что надгробия
в обочины тараном
дождями грусть саврасова
в неведомо влекущая
что жизнь?
столбы да надолбы
на землю
спину гнущую
и брезжит в вязкой слякоти
сибирь кандальным звоном
хмельная удаль русская
и бег наполеона

1985


* * *
Надо брать себя в руки,
за книги, к науке.
Только мысли, увы, в облаках.
Надо страшной работой
спасаться от муки,
да у муки сильнее замах.
Надо что-то не так,
как-то правильно делать.
Только как,
подскажи мне, мудрец,
когда крутит, ломает,
насилует тело
сотрясением наших сердец?

1985

фото — https://finbahn.com/виктор-грязнов/


***
Мне больно — некому сказать,
ни рассказать, ни показать.
Так одиноко и печально.
Я вспомнил прошлое случайно,
и эту память не унять.
Нас не понять,
мы так просты
и, словно дети, беззащитны.
Опять нас мучают кресты
и запоздалые молитвы.
Кого не вспомню — позабыл,
огромный мир, в котором жил,
и что оставил, то пропало, —
все номера ночных квартир,
где был счастливым и усталым.

Мне больно — некому сказать.
Мне суждено всю жизнь терять.
Так одиноко и печально.
Я вспомнил прошлое случайно,
и эту память не унять.

1987

фото — https://finbahn.com/борис-смелов/


***
А дальше, как и раньше – пустота.
Измученную насморком природу
Покинула былая красота
И, ветками шурша, упала в воду.
Все краски, всю живую акварель,
Все с грязью размешал паршивый ветер.
И моросил сентябрьский апрель.
Большая осень на весеннем свете.
Зима девчонкой плакала навзрыд,
Как сахар грустно таяла в стакане.
Пристыжена, поставлена на вид.
И без надежд и без гроша в кармане.
Так без надежд с душой на сквозняке
Ловил как воздух в сером небе просинь.
Весна осточертевшая уже,
Давила грустью, как дождями осень.

1987

фото: https://finbahn.com/александр-петросян/


***
Звездочки,
звездочки.
Крапинки,
крапинки.
Звездочки-гнездышки.
Капельки,
капельки.
Бездны слезинок
на космосы новые
валят снежинки
в сугробы готовые.
Горы соринок
в земной бесконечности.
Тоненький, тоненький
писк человеческий.

/Ленинград, 1986/


***
Мы ходим по трупам ушедших давно и недавно. Мы ходим по памяти почвы большой и бесславной. По чьим-то губам и глазам, под ногами соринки. По лужам ли – чьим-то слезам, портретам и снимкам. Лежат под прогнившей доской и под глыбой базальта, лежат под тобой, подо мной, под полями асфальта. Коврами травы – поколения, судьбы и вехи. В эфире, как прошлые сны, оживают помехи. Ветрами гудят голоса, надрываются в грозы те, верившие в чудеса и в осенние слезы. Дожди заливают слезами безглазое небо. Глядят голубыми глазами засохших без хлеба. Деревья, поленья, дрова, в печку стылые чурки. На санках кусочками льда не проснуться дочурки. Лежат, не родив сыновей, бесконечно убиты. Лежат, не родив дочерей, под плитою гранита. Лежат штабелями и врозь и раздельно по членам, раздельно, где кисть, а где кость, сухожилия, вены. По пояс, по горло в глазах, по колено в их коже. В траве… Мы бредем в волосах. Поверить не можем. Мы все бесконечны. Мы ляжем. Пройдут и над нами. Мы всё-таки вечны, покуда нас топчут ногами. Мы всё-таки вечны, пусть дышим уже через силу. Поставьте нам свечку. Придите и к нам на могилу.

/Ленинград, 1984/

фото: Блокадный Ленинград


***
Зашифрованные смыслы.
Зашифрованные мысли,
и повисли, словно груди,
гроздья, полные от сока.
Сортированные мысли.
Фаршированные люди.
Грудь сосут, а мысли вышли.
Тонут там, где не глубóко.
От лубка до грязных пъянок;
сходит мир с ума без бога.
Бродят толпы лесбиянок,
проститутов и кретинов.
И дрянной поэт Лукъянов*
тянет срок — за око око.
Лысым хреном на диване извивается
рутина.
Пьешь с утра,
автоматически зачислен в идиоты.
А сходить с ума возможно
только к вечеру и вместе.
В зтом мире квадратичном
всех колотит от работы.
Ближе к ночи людям можно
оказаться в нужном месте.
Боже, может, нас и нет?
Бред такой, кому он нужен?
Денег нет на пистолет,
а повеситься противно.
И не мил мне белый свет.
Пишется трудней и хуже.
Вот лежишь, и кровь на снег.
Как пикантно! Как картинно!
А поминки по себе,
по живому-неживому?
А к весне, как на блесне
извиваешься ужом.
Жил, как не жил,
так себе,
словно резал по живому.
А весной несет к сосне.
Пропади все пропадом.

*Анатолий Лукьянов, Председатель Верховного Совета СССР; в августе 1991-го осужден по Делу ГКЧП

/Ленинград, 1991/

фото: Николай Чирятьев


***
Мы всю жизнь грустим о том,
что теряем, выбирая;
оставляем, убегая,
всё надеясь на потом.
Мы всю жизнь грустим о том.

/Ленинград, 1987/

картина — https://finbahn.com/сергей-бруданин/


***
всесилен слаб или смешон
и вечно непереводим
навечно непереведён
я буду есть и был один
как одинок любой из вас
в минуты страшных откровений
всё разобьётся о сомненье
кто понял нас?
кто слышал нас?
кто видел вас так будто вскользь
так будто сквозь – совсем не видел?
кто слышал вас и не предвидел
что смысл со словами врозь?
что одиночество не блажь
а участь каждого из нас
но от себя её скрываем?
и так всю жизнь
за часом час
себя в себе переживем
свой мир
из песен слов и снов
смертей рождений жизни вечности
и всё под тяжестью оков
тоски беспомощной от слов
тоски беспомощной без слов
тоски большой
до бесконечности

1986

картина — https://finbahn.com/gary-bunt/


 

 

 

Recommended articles