Татьяна Рожок (Беларусь) — Врачебная тайна

By , in Такие дела on .

Рожок
Татьяна Алексеевна

Родилась в Орше в 1965 г.
Врач-психотерапевт.
С 2006 г. врач-психотерапевт
в Больнице паллиативного ухода «Хоспис» (Минск).
Живет в Минске.

facebook
Врачебная тайна — Том 2



Том 1


«У тебя профдеформация!»

Педагогические нотки коллеги из прошлого сомнений не допускают. Попробуй-ка, поспорь! Голос телефонной трубки насквозь пробивает барабанную перепонку, расталкивает локтями робкие возражения и оседает в мозгу хозяином положения. Температура ответных переживаний резко ползет вверх – к началу кипения. Из моей попытки промычать что-то ответное и вразумительное получаются два слова – спасибо и пока. Психовед поставил диагноз психоведу. Оправдываюсь? Обижаюсь? Злюсь? Возмущаюсь? Теряюсь? Боюсь?.. Переживания разных имен и названий устроили хоровод вокруг слов «У тебя профдеформация. И не спорь даже!» …И не спорю. Теперь только смеюсь. Согласна. Столько лет на отшибе. Порой полностью теряю всякие профессиональные ориентиры. И зависаю. В состоянии «что я вообще тут делаю!» …Выражение лица барана, столкнувшегося с когнитивным диссонансом в виде новых ворот.

У меня профдеформация (?) 

__________________

Написала и закрыла тетрадку. В окно сейчас… На деревья гляжу, на дома и птиц, на дорогу и мимо по ней проходящих. Пробую понять, почувствовать пытаюсь, что видел он в той своей последней скорой… У меня? – все как обычно и как всегда – однообразно и неизменно. Почти что одинаково, ничем не примечательно. Даже порой скучно. Потому что уверена – и завтра, и послезавтра, и еще много-много времени наперед смогу видеть то же самое. И окно и через него. Те же деревья и дома. Тех же, а может быть, немного других, привычно куда-то спешащих. У которых собственные окна и дороги. Да и времени впереди – тоже, наверное, много…

***
помолись за каждого кто умер раньше тебя
на год на неделю пусть даже и на минуту
помолись и не мучай вопросом меня
почему же так господи..? ну почему ты..?
помолись и не изводи себя этим зачем и на кой
чей-то стебелек ростом меньше и тоньше?
помолись
я со всеми
и я с тобой
с тем который живой
и его время дольше

(Александр Бабушкин 2015)

Post scriptum …Несколько лет тому юная особа (двадцати двух лет от роду): «С каждым верным шагом времени у нас становится больше» …Полагаю, хорошо знала, о чем говорила. Времени ей, по нашим привычным меркам, было отведено чуть больше месяца. Много раз задумывалась над теми словами. И над своим личным временем – думаю до сих пор… (Из переписки 2013-2019)

«Если по-настоящему захочется о чем-то написать, обязательно отыщется тот, кому нужно прочесть написанное – и это именно Ваш читатель» (Случайный попутчик. По завершении конференции и по дороге домой. Май 2019)

Правило «не бери в долг больше, чем способен вернуть» вошло в мою жизнь сравнительно недавно – год от силы. Надежно легло в основу, что и как теперь делаю. Не взять больше, чем потяну. Не остаться должницей – заложницей взятого. Вот так и сейчас. Когда пишу, выкладывая на бумагу сиюминутное и еще текущее, а также бывшее, уже минувшее, по сути, беру взаймы у потенциального читателя время, внимание, душевные силы. Много чего беру. Верну ли? И чем?

***

То, что она испугалась, не заметить невозможно. Просто встала и вышла из аудитории. Быстрым шагом. И правильно. Вряд ли здесь прозвучит ожидаемое обнадеживающее (ощущение себя обитательницей лепрозория – неприкасаемой? – стало уже привычным). Вполне возможно, я ошибаюсь. И она попросту спешила к своему маленькому сыну. Который сейчас в ремиссии.

«Ты плохой психовед. Потому что не просчитываешь наперед, как отзовутся в другом твои слова и действия» …Кажется, так было сказано. Вздохнула. Спорить не о чем – чистейшая правда. Все движения на ощупь, по наитию. А количество ошибок и промахов прямо пропорционально числу отработанных (прожитых) лет. И будет еще больше – с этим теперь смирилась. Главное, чтобы без фальши – если уж и наворачиваться, то по чесноку. Честно то есть.

***

Юное создание в белом халате. Возраста моего старшенького. Напротив. Слушает, кажется, внимает. Изредка что-то в блокнот. Увлеклась. Резко обрываю словесный ручей…

— Не знаю, зачем все это сейчас говорю. Возможно, память. Я ведь первой была – одной из первых – и совсем одна. Ни спросить, ни посоветовать. Все попытки упирались в единственный и неизменный ответ, ставший впоследствии рабочим (жизненным) девизом: «Помоги себе сам!» Вот с этим и двигалась – от года к году. Когда в десятку… Но частенько в совершенно иное место попадала. Что говоришь? Конечно же, были и другие. Разные. Встречались искренние, сердечные и толковые. Забегали, правда, ненадолго. Бывало, задерживались. Но все равно уходили – своей дорогой каждый. Унося с собой приобретенное и собственные девизы. У меня дольше всех получилось. И еще память. О том, что трудно. Оттого, наверное, и порывы теперешние – подсказать, отдать, помочь, научить. Уберечь (?) Не удивляйся… Впрочем, не знаю, зачем об этом тебе говорю.

***

Желание укрыться и глухо молчать с каждым годом, месяцем и днем все явственнее и сильнее. Сказанное вовне и вслух слышится фальшивым и избыточным. Слова – ненастоящими. Подобрать их, чтобы в полной мере выразить переживаемое, удается с трудом. А если вдруг случается, и звучит найденное именно той подлинностью, которую искала, подспудно рождается мысль о спекуляции. Не завышаю ли цену сказанному-написанному в расчёте сорвать душевный куш?..

Припоминаю годы студенческие. Она утверждала, что ее музыкальный слух при рождении остался где-то у медвежьей берлоги. Я не спорила. Тогда. Сейчас иначе думаю. Неоднократно слышала, как мурлычет себе под нос какую-нибудь мелодию, занимаясь обыденным. Выходило довольно чистенько, вполне себе узнаваемо. Нотка в нотку, в нужном ритме. Ровно до момента, пока регулятор громкости не поворачивался в сторону усиления. И вместо ожидаемых бемолей – не весь откуда залетные диезы. Вместо гармоничного «соль» на-гора и совершенно ни к месту непонятное «до» …Какофония звуков давила на уши и умоляла заткнуть источник. Вспомнилось по случаю. Замечено – чем громче, ярче и слышнее, тем выше риск ошибки и вероятность взять не ту ноту. Очевидно чужой тональности. Возможно, слышать самое себя в громком исполнении сложнее (а возможно, и я сейчас фальшивлю).

***

Внешнее совместительство дается с трудом. За полчаса трамвайной дороги успеть перестроиться – настроиться. На иное время, совершенно иную скорость, разную востребованность. Порой и полную ненужность.

…Атмосфера беседы душевная и искренняя. Только-только удалось нащупать честное. Разговор о важном с женой того, который сейчас под капельницей. Уединения нам обеим отведено не больше двадцати минут. О том, о сем. Контакт хрупкий. Одна неверная нота, одно неосторожное слово – пиши пропало. Оборвется нить доверия, замкнется в собственной боли – второй раз створки не раскроет. На высоте взаимной откровенности в кабинет без стука входит откапавшийся. Рука согнута. В локтевой ямке зажат тампон. По всему видать – торопился…

— Валечка, я тебе еще раз повторяю: главное здесь – уколы и капельницы, слышишь? А вот это «побочное» (небрежный кивок в мою сторону) нам ни к чему. Извините, доктор, ежели обидел (с легким поклоном туда же).

«Побочное» подавилось недосказанным и затихло на полуслове. Не обидел – рассмешил! Ваша правда – так меня еще никто не называл. Впрочем, вопрос самой себе «что я здесь и для чего?» довлеет уже давно – аккурат с того самого момента, когда из любопытства перешагнула порог Хосписа, назвавшись его психотерапевтом. Себя в шутку называю «старой прикроватной тумбочкой». От кровати до стены промежуток небольшой – ничем приличным дыру не заполнить – не те масштабы. Тумбочка вот – самое то! И на нее, и под нее, и в нее. С глаз долой, но при этом чтобы под рукой. Не ровен час…

— А по руке гадаете? Нет? А тайский массаж на обе пятки? И прогноз по звездам не можете? И даже ауру отсканировать не в состоянии?! Ну, тогда я вообще не понимаю, что Вы тут делаете!..

Уж и не помню автора. Кто, когда и при каких обстоятельствах. Смеялась, правда, долго. Давно было – понимания с тех пор больше не стало.

***

Свитер долго служил верой и правдой. Недавно на помойку благополучно отправился. Без выбора. Моль помогла. Истребила основательно. Но название, что дала ему когда-то, осталось – «плакательный». Потому что часто в нем и без халата. Прижимаешь к себе крепенько правой рукой случайно плачущего. Получается, что в твое правое свитерковое регулярно чьи-то мокрые носы и глаза упираются. Правое плечо всегда мокрее левого. Не просыхало почти. А моль, как известно, к сырости тяготеет.

***

Всего-то несколько месяцев, как ушла. Пьет много и ежедневно. Пил и раньше – в иных количествах, в ином настрое и по другим причинам. Сейчас чувство вины добавилось. За многое. А еще и ненависть родилась – к живущим, когда ее больше нет. Собственной смерти боится. Жутко. Наверное, потому что давненько боится собственной жизни. Просит помощи – тут же от нее отказывается. Находит множество тяжеловесных аргументов, спорить с которыми без-полезняк! Что сказала перед смертью? Просила не делать глупостей. И… пить продолжает. Ощущение бетонной стены, за которой пустота. Биться о нее – себе дороже!

Телефонный звонок неожиданностью не стал. Дежурно о лекарствах вначале. С этим проще. Главное – не промахнуться с дозировками. Два других вопроса озадачили куда больше!

— Скажите, я мудак или нет? Понять хочу. И зачем… для чего мне теперь жить?..

Над ответом раздумывала сутки. Сложился сам собой – из заданных вопросов.

— Полагаю, жить теперь нужно для того, чтобы самому понять – так все-таки мудак? или еще не очень? И если уж жить больше не для чего, то хотя бы так.

***

…А еще я стала скупа. И у правила о «размерах долга», о котором упомянула выше, обнаружила другую сторону. Не кредитовать избыточно и без нужды – не обязывать берущего заведомо непосильным. Неподъемным. И это тоже мое недавнее. Новое.

Post scriptum …Землячка. Прочитала мою писанину. Трудно. Как выдерживаете (?)

Слово «трудно» маленько смущает. Намного труднее тем медсестрам, что в стационаре сутками варятся. И санитарам нашим. Вот на их-то плечи самое трудное. Ну, а я все время сомневаюсь, стоит ли писать. Это правда. Без кокетства. Самые запоминающиеся встречи не так уж и часты. Их потом долго в себе вынашиваешь. До готовности. Понять и осмыслить пытаешься – для чего были. Однажды назвала это действо «молитвой». Молитва моя такая – благодарность за случившуюся встречу. Писать и вспоминать, правда, трудно. Вот уж точно. Отсюда и сомнений немерено. Наверное, через все «трудно» придется. Много раз хотела точку ставить. Но встречи до сих пор случаются. Недавно подумала – а ведь я вместе с ними пишу! Порой, когда на душе дерьмово, а в голове пусто, мысленно к ним ко всем обращаюсь: А ну-ка, ребятки, подсобите маленько со словами и памятью. Не дайте солгать. Но и лишнего чего не сболтнуть бы… Смеюсь при этом. Такая вот писательская компания у нас получается… (Из переписки 2013-2019)

***

Доводилось ли тебе видеть жизнь облака – всю – от самого ее начала до завершения?.. А вот мне однажды случилось. Пять лет с тех пор. В тот день я сознательно изменила привычному маршруту. Домой не спешилось. В душе кипело и бунтовало – с домом никак не связано. Быстрым шагом. Почти бегом. Ноги доверились глазам. Глаза выбирали безлюдное.

…Они не хотели забирать его из Хосписа. Оставались считанные дни. Боялись – вполне объяснимо. Импульсивный, слабо предсказуемый, себе на уме. С сильнейшим болевым, с которым трудно договориться. А если и удается, то без всяких гарантий на будущее. И еще эти угрозы – себе, другим и не однажды. Бывало, и руку прикладывал. Рубцы на жене от ножевого тому свидетели. Мне говорил, что к матери хочет. Попрощаться. В деревню, в родные места. А там охотничье на стене. На взводе. Боялись все – я тоже. Договориться не получалось – ни с ними, ни с ним, ни с собой. Потому и протестовало внутри – не так должно быть! Не так!

***

Совсем-совсем в раннем детстве я думала, что облака в небе образуются из самолетных хвостов. Где-то далеко и высоко, на огроменном расстоянии от земли маленький, блестящий от солнца самолетик, пролетая, оставлял за собой дорожку – белый пушистый след. Долго держался, не таял, расширяясь в разные стороны. Иногда пересекался с еще одним – таким же, но уже от другого самолетика. Порой несколько хвостов сливались между собой в единое. И тогда мне казалось, что именно так создаются облака. Более того, я была уверена, что блестящие и маленькие запускаются в небо с одной лишь целью – оставить за собой светлый облачный хвост.

***

Смятение и злость. Страх и растерянность от очевидной безвыходности сложившегося. Лесочком, тропинкой, кустами и деревьями. Главное – от людей подальше. Проезжающие машины, грохочущие трамваи – не помеха. Редкие встречные – мимо. Вряд ли я их интересую. Равно как и они меня… Кем он был? Военный летчик? Техник? В каком звании? Детали уже не важны. С небом связан – это точно. И это главное. Двадцать два дня. Почти ежедневно. С неизменным ритуалом – с утреца чайник на две чашки; ближе к полудню, когда завершались положенные процедуры – дежурный звонок. Сигнал к чаепитию. Ответом единственная фраза: «Приказ понял. Колёса в воздухе!» Через пять минут в кабинете за столом. С обязательными печенюшками. Исключением стал День авиации – святое! – а значит, к чаю конфеты.

…Чтобы плакала, такого не припомню. Ежели и было, то совсем недолго. А вот тоски – этой заразы с избытком… Еще глубже в лес. Людей никого. Шум и грохот тоже вдалеке. Колёса в воздухе? Взгляд вверх. Абсолютно прозрачное небо. Что пытаюсь рассмотреть? Что хочу увидеть?

Несколько дней тому, глядя на иконы в кабинете, а потом глядя мне в глаза, спросил о вере. Есть ли она у меня и какая? Что ответить – не нашлась. Или не решилась. Или не смогла. Лгать и выдумывать не хотелось. А правды в себе не услышала… Так что же я ищу сейчас – в этом безупречно синем над головой?

***

«О многих не написала. Они ждут. Мне нелегко писать. Много суеты. Много пустых разговоров. Текущих сиюминутных задач. Нет Тишины. Трудно сосредоточиться. Мысли, как вспышки. Не уловила вовремя – ушли навсегда» (Из переписки 2013-2019)

…В кабинете тихо. Вечер второй смены. Передо мной тетрадка прошлых записей. Фрагменты, какие-то урывки, отрывки, кусочки, листочки, короткие обрывки. На ходу, на скорую руку. Быстро, чтобы не забыть. В надежде вернуться и состряпать цельное из разрозненного. Вернулась через пять лет. Листаю. Ничего путного. Чехарда чередующихся фраз – вот и все, что осталось от той встречи…

— Скажите, а Вы верующий человек? (молчу, соображаю) …Так все-таки, верующий?

— У меня столько хороших людей в жизни было! И есть.

— Я деда про войну спрашивал – А ты людей убивал? Дед хмурился – Война была. Или ты, или тебя… И больше ни слова.

— Болит сильно. Я тут парня одного видел. Он с мешком по коридору (мочеприемник?) А я так не хочу. Лучше укол какой. Чтобы сразу…

— Об отце трудно… Простите, стыдно плакать… Собака на могиле долго сидела. Мужики деревенские пристрелить хотели – смотреть невмоготу!

— Она мне все время врет (жена?) Зачем? Мы ж одна семья! Говорит одно – за спиной другое. Я как-то однажды сел и стихи написал. Ей. Что вся ее суть – вот такая (заплакал, извинился) Я ведь все свои стихи и рассказы сжег. Как-то так получилось. Из-за нее. Из-за того, что она такая. А потом развелся. Но дочка уговорила вернуться. Из-за квартиры. Теперь она другая. Совсем другая стала.

— Чего боюсь? От боли пополам сложиться. И на коленях стоять – тоже не хочу… Так болит, так болит! А Вы говорите, нужно выстоять. Как?..

— С другом всегда последним делился. Стихи ему писал. Если помочь чего – и днем и ночью к нему летел. А увидал корысть, спросил – ты когда таким стал? Ответил, что был таким всегда.

— Они все меня переехали (фразу повторяет энное количество раз, полосуя ладонью собственное тело как раз посередине – там, где сейчас болит)

…Рассказы обо всем –  два-три часа – все двадцать два дня. И это была исповедь. Мне. И я ее принимала. Больше, как оказалось, было некому.

— Скажите, а ТАМ что-нибудь есть? (не эксперт – про ТАМ ничего не знаю)

— Обидно, что жизнь свою просрал (кажется, слова его младшей сестры?)

***

Я до сих пор смотрю на самолетики теми своими детскими. Времени сейчас гораздо меньше. Скорости наоборот. Притормозить и дождаться превращения белого хвоста в облако не получается. Глаза вновь к земному, требующему и вбирающему в себя без остатка.

***

Иногда (редко и у редких) спрашиваю разрешения помолиться. Получая утвердительное, тут же теряюсь. И зачем спросила, ежели знаешь, что молитвенница из тебя, мягко скажем, никудышная, а все твои молитвы – в двух (трех?) словах: «Господи, помоги!» … «Господи, Ты где?» … «Господи! Ну, какого рожна, а?!!»

…Скажите, могу ли я о Вас? Разрешаете?.. Будто ждал. Кажется, даже обрадовался… А я вот сам хотел об этом попросить. И поклонился.

Потом был отпуск – очередной и ежегодный. Колёса от земли оторвались именно в это время. Приказ сверху – приказы не обсуждаются. А данное мною обещание так и осталось прописанным в тетрадке. На пять лет.

***

Оно является ниоткуда. Проступает светлым пятном сквозь синее, как чернила на промокашке. Вначале робкое, едва заметное. Почти неразличимое. Растет и ширится, становится отчетливее. Смелее и смелее заявляет себя цветом, формой, размером. Еще немного времени – и вот уже ясно видны контуры и очертания новорожденного. Пройдет какое-то время – потихоньку обратное движение начинает. Тает, редеет на глазах. И исчезает, наконец. Полностью растворившись в небесной синьке. Будто бы и не было светлого пятна. Только память о нем. Такая же.

__________________

…Вот и помолилась о тебе, Андреич. Как и обещала. Как смогла.

Post scriptum …Все иначе стало. После стольких лет прощаний. Ценности другими стали. Тихими. Чтобы спокойно сказать кому-то о возможности смерти, нужно было самой многое потерять. И приобрести одновременно. Порой кажется, что собственные слезы высохли. И тогда начинаю бояться, что дотла сгорела. Выгорела. Мертвая. Когда удается заплакать, понимаю – пока жива…

…Порой выкинуть все на фиг хочется. И мозги зубной щеткой прочистить. Каждую извилину. Слова какими-то вымученными выходят. Искусственными. Скрипучими. Не моими. Лживыми и фальшивыми. Потому не тороплюсь. Где уж тут торопиться! Каждого заново вспомнить. Как живого. Хочешь-не хочешь, а все равно где-то заплачешь. Сопли по роже размажешь. Легче вспоминается, когда все спят. Ночью всегда по-иному пишется. И слышится иначе. Когда тихо…

…У меня еще уйма чего писать. Каждый день приносит открытия. И молчала бы в тряпочку. Мне так много проще. Но когда-нибудь вдруг начинаю думать – а ведь же это сказанное (написанное) кому-то в помощь могло бы быть, а! Тогда какого рожна присваиваю! И пишу… Единственное, чего при этом опасаюсь – незрелых (читай, буквальных) мозгов…

…Что с буквами слов делать – каждый сам решает. Единственное, что хотел донести – не играй в писательницу. Ты пишешь себя и себе. От того и есть у тебя читатель. Твой. Драгоценный…

 …Все острее и острее чувствую лживость слов. Любых. Своих ли. Чьих-то еще. Пена. Грязная, мутная, светлая, радужная. Все равно – поверхностная пена. К диалогам не готова. Учитывая, что вообще ни в чем не уверена. Не могу и не хочу – бегом от любой уверенности. И пишу совсем не для того, чтобы кого-то учить. Хрен знает, для кого и для чего я все это пишу! У каждого читающего своя правда. Вот только те, кто уже ни о чем не спорит и ничего больше не скажет. Те, о ком идет речь в моей писанине. Может быть, это я для них все-таки пишу… (Из переписки 2013-2019)

***

Будет много разных слов.
Будут проводы и встречи.
Будут и костры, и свечи.
Будет много разных снов.
Будет вечная любовь.
Будет пыль и будет память.
Будет искренняя зависть.
Будет пролитая кровь.
Будет всё, как сотни раз,
как сейчас на этом свете.
Будут внуков нянчить дети.
Будет всё.
Не будет нас.

(Александр Бабушкин 1985)

Post scriptum …Свои зарисовки ему пишу. Хоспису. Зачем? На кой и кому это нужно? Мне? Если лично мне, то на такое дело – море дневников и записных книжек. И гораздо легче наедине с собой и с ними. Тогда кому?.. До сих пор без ответа. Хотя… Та вторая моя пациентка, почти ровесница. Мы с нею от силы минут двадцать. Всего-то один раз и поговорили. Ветврач. Сильная, умная, непробиваемая. «Ни дня без подвига»… Не случилась меж нами доверительность. Не подпустила к себе. Но один момент короткой беседы все же поразил. Я «от-просто-так» спросила, чего больше всего сейчас боится (?) Согласна. Вопрос дурацкий. Но когда вообще не знаешь, о чем – дурацкие тоже к месту. Заплакала. Для меня неожиданно. Правда, и сама смутилась. Боюсь, говорит, что обо мне забудут. Просто так – возьмут и забудут. Будто никогда не было вообще… Я ведь только потом – через несколько дней поняла. Это и был ответ на мой вопрос. Зачем я о них пишу? Чтобы не забыли. Чтобы запомнили те, кто остается жить…

…Не надо себя насиловать. Что-то в нас ВНУТРИ лучше нас знает, когда надо и когда не надо писать. Вслушивайся в себя. ТАМ… не обманут… Ты пишешь ОДНУ И ТУ ЖЕ ИСТОРИЮ для писателя это был бы ПРИГОВОР, но ты – не писатель, ты пишешь ДНЕВНИК… ты про другое… Вот такие мои слова тебе. (Из переписки 2013 – 2019)

«БЛАГОЕ МОЛЧАНИЕ»

На рабочем столе икона. С красноречивым названием «Благое Молчание». Видна только мне. Так задумано. Широко открытые глаза. Палец плотно к губам. Как постоянное напоминание о хрупкости и ранимости сидящего напротив… Говорить или молчать? Если говорить, то что? О чем и с кем? А если молчать, то когда?..

***

Светлый человек. Несколько лет тому проводила мужа. Рядом до последнего. Теперь вот сама. Болезнь одна на двоих. Реалистка. Все прекрасно понимает. В моих утешениях, чувствую, не нуждается. В присутствии рядом? Трудно сказать. А еще бережет своих детей. И просит ничего им не говорить.
— Татьяна Алексеевна, скоро должны приехать мои дети. Не говорите, пожалуйста, что я умираю. Это сильно их расстроит.

Молчу.

На следующий день в кабинете сын и дочь. Издалека. Обоим нужно время, чтобы добраться до Минска. С мамой еще не виделись, но успели поговорить с лечащим врачом. Узнав о состоянии, зашли ко мне с единственной лишь просьбой.
— Доктор, не говорите, пожалуйста, маме о диагнозе – это сильно ее расстроит.

Фразу, кажется, уже слышала. Вчера… Так говорить или молчать (чтобы не расстроить)?

…Как и договорились – никому ничего не сказала. Похоже, слышали друг друга и без меня.

***

Передо мной еще не старая женщина. В кабинет занесло случайно. В стационаре тихий час – пару часов скоротать. Пытаемся говорить. Пробуем. Получается вяло, формально. Я-то ей особенно и не нужна – просто дверь кабинета открыта. И нужно куда-то деться. Разговор не вяжется. Обе замолкаем. Просто нужно помолчать… Взгляд упирается в иконы на рабочем столе. Долго смотрит. Молча. Потом поднимает на меня. Глаза жестоко побитой собаки – сухие и красные от старых слез. Новым родиться неоткуда. Иссякли. И вдруг тихо произносит фразу, которая меня, мать двоих взрослых и любимых сыновей, вводит в ступор:

— Шесть лет назад утонул младший. Ему было двадцать шесть. У него тогда родилась дочь. Сейчас умирает старший. Ему тридцать пять. Больше детей у меня нет. Доктор, скажите, ведь Бог не может быть настолько жесток, чтобы забрать у меня и второе дитя?

…Кому вопрос? С кем она сейчас говорит, глядя мне в глаза? У кого есть что ответить?..

Вопрос зависает в воздухе. Кажется, плачу теперь я. Вместо нее.

***

Стоит только попробовать. Вообразить. Слабину дать – сюрприз незамедлительно. Не из приятных. Я и рта раскрыть не успела – окатили.

— Нет! Не хочу. После вчерашнего хуже. Ваша помощь не нужна. Спасибо. Нет. Достаточно.

…Ух ты! Как отрезала. Каждая фраза камешком по темечку. Судорожно начинаю вспоминать, где вчера лопухнулась. В каком месте сказала «не те» слова. Или все же те, но «не в то» время. В незрелое/неготовое попали. И зачем она ко мне напросилась? Еще одного доктора в коллекцию?.. Тезка. Наша первая (думаю теперь, единственная) встреча – по ее инициативе. А вот бы и с психотерапевтом не помешало бы (?) Почему бы и нет! Всегда к услугам! Заходите. Присаживайтесь. Что привело? Любопытство или нужда?.. Склоняюсь ко второму – к воочию увиденному. Лицо кривится от страха. Говорит, что крепкого сна и в помине. И давно. Мысли трудные в голове табуном. Глаза, не мигая, за каждым движением. Неотрывно. Огромные. Как у иконы на столе. Напряжена. Говорит, что голова кругом, что земля из-под ног. Все, видимое глазу, трясется, дрожит, боится. И не озвучивается. Озвучивать пробую я.

… Не совсем удачно, как оказалось…

***

Сколько времени с тех пор? Наверное, лет семь. Она сама обо мне вспомнила. Звонок в регистратуру.

— Вы меня узнаете? (Где ж забудешь! Конечно. Приходите. Жду. С радостью встречу) 

— А помните, что мне тогда сказали? (Убей Бог! Разве ж я что говорила? Все, что вспоминаю от той единственной – сухие выплаканные Ваши. И растерянные заплаканные мои. Вместо Ваших) 

— Я тогда спросила, доктор, зачем теперь жить? А Вы ответили – чтобы было кому за могилами сыновей присматривать (Если честно, вряд ли такое могла сказать. О своих сыновьях испуганно думала. Может, кто-то другой эти слова произнес? Впрочем…)

Все годы добросовестно ухаживала за двумя холмиками. Радовалась внукам, поддерживала мужа. Год как его не стало. Еще один холмик. Еще одна сцепка с жизнью ушла. Диагноз меланомы стал логичным.

— Мне еще нужно немного пожить. Ради внуков.

Немного и получилось.

***

Июнь 2017-го. Встречи за столом, на котором разместилось «Благое Молчание», продолжаются. Уже второй десяток лет. А моя телега привычно путается под ногами порядком уставшей лошади. Обгоняя ее порой на несколько корпусов. Чем изумляет, но чаще всего раздражает, мешает и злит. Обманите меня! – умоляет. Обнадежьте, – просит. Успокойте… Не молчите! – требует. Соврите мне, в конце концов! Ну, что Вам стоит, а?..

У Вас слишком мало времени для лжи, – ответно думаю я. Вы ведь не за этим ко мне. Другое услышать хотите. И боитесь. Ваши иконные глаза всю правду донесли. За главным ко мне пришли – выпустить то, что наружу рвется. Может, попробуем, а?..

— Нет! Больше никаких разговоров. После вчерашнего хуже. Лучше о позитивном буду думать!

О позитивном? Об этом завсегда пожалуйста. И сколь угодно, вот только… Войти-то ему некуда. В переполненное тревогой и страхами больше не вмещается. А это добро – под амбарным замком – достань, попробуй!

__________________

…Привычно утершись от очередного «пошла вон», спрашиваю себя тем давним вопросом – может ли Бог быть таким жестоким? «Благое Молчание» на рабочем столе по-прежнему плотно прижимает палец к губам, оставляя меня наедине с вопросительными знаками.

Post scriptum …Отработав столько лет в кошмарнике, в чудо все равно и по-прежнему верю. Хотя редко. Надеюсь. На это самое что ни на есть дурацкое! – на чудо. А вдруг… Вдруг именно в этот раз (?) Чаще всего, чудо крутит в ответ здоровенную фигу. Или пальцем у виска. И неожиданно смывается. В неизвестном направлении. А ты все равно его ждешь. Упрямо. Каждый очередной раз. Без (привычной уже!) фиги…

…Собственное мое молчание, кажется, другой природы. Так лучше себя слышу. Слушаю. Стараюсь. Чтобы не сфальшивить. Не очень-то верю обильным слезам. Если настоящие и горькие – их совсем немного. Потому что концентрированные. У самой давно соляная маска. Высохло до дна. Устала. Но жить надо! Как? По факту сегодняшнего дня… (Из переписки 2013 – 2019)

«СТОЛКНОВЕНИЕ» (Anamnesis vitae)

— Бабушка, а как умер Саша? Почему умер? Что такое умер? А где он сейчас?..

В детских вопросах больше любопытства. Страх – вскользь. Едва касается. Есть то, чего Таня не понимает. Бабушка учительница. Она все знает. Сейчас ответит – и снова станет правильно, как раньше. Да и вообще… Маленькие не умирают. Только старенькие. И не твои. Не бабушки, которые тебя жалеют, берегут и лелеют. Это другие старенькие. Незнакомые и где-то.

Погожий летний денек. Таня на качелях, что в палисаднике папа Леша соорудил. Для своей младшенькой. Надежно, как и все, за что брались его руки. Качели прямо перед окном. Чтобы всегда на виду. Чтобы глаз не спускать. Танина песочница – там же. Под старым кленом. До проселочной всего какой-то десяток метров. Если тебе семь с небольшим, то на качелях лучше стоять. Так видно больше. По дороге, поднимая пыль, медленно и понуро бредет лошадь. Кажется, тоже необычное чувствует. Странный груз на ее телеге – длинный и деревянный. В нем маленький Саша. Усыпанный полевыми и садовыми. Таня знает, что он там, но рассмотреть как следует не может. Даже на цыпочках. Даже стоя на качелях. Саша спрятан от детских глаз в белые тряпки. А может, они обманывают? Может, там совсем не Саша?.. Позавчера только вместе по дороге бежали – мамам своим навстречу. Вечером все местные одним поездом с работы возвращаются. Тане уже семь. Саша на год моложе, и он завидует – у соседской девочки настоящая школьная форма и собственный портфель с книжками.

— Мама, а когда я в школу? Я тоже буду, как Таня?..

В виде ответа – обещание на следующий год. Саша радостный. Но завидовать чужому портфелю продолжает. Это видно по глазам. Дети идут за руку с мамами. Каждая – в свой дом. Руки Таниной мамы в тот раз оказались надежнее.

Самогонный аппарат – штука сложная, чаще всего, самодельная. Опасная. А потому обязана быть абсолютно прочной. И надежной, как качели папы Леши. На выходе – главная деревенская валюта. И это знают все. Не все только знают, что от пьяного варева нужно держаться подальше. Особенно если ты маленький любопытный шестилетник. И смотреть нужно в оба. А лучше всего, в четыре. В тот раз вторая пара глаз проморгала. Много позже Таня узнает, что Сашу заживо сварила собственная бабушка, изрядно надегустировавшись свежим продуктом.

Удивительно, но я до сих пор не помню ни одного звука той давней процессии. Не было слышно ни голоса, ни плача идущих за телегой. А может, они все-таки обманулись? И там, в этих белых тряпках, был вовсе не Саша? Ведь маленькие не умирают. Только старенькие. И никогда не твои.

И еще я не очень уверена, что звали его именно так.

Саша (?)

***

То, что на похоронах плачут, узнала пару лет спустя. И плач таки услышала. Вернее, увидела – искренний, тихий и странный. Плакала мама. По совершенно чужой бабушке.

Лето. Мы в Орше. Совсем недавно обосновались в новой квартире и только-только привыкаем к городу. Мы – это вся наша большая семья. И я в ней – уже школьница. В городе умирают много чаще, знают об этом событии лишь близкие, и следуют за гробом только они. Идем по городскому рынку. С мамой и с покупками. Привычно-крепко за руку. Процессия выезжает ближайшим двором и медленно по дороге. Неожиданно мама начинает плакать. Беззвучно и горько. Я в недоумении. Мне непонятно, почему она сейчас плачет? Вернее, по кому?..

Сколько лет, как уехала из родного Зеленодольска? Пожалуй, двадцать скоро… В далекой России осталась мама. Там братья и сестры. Там родина – сотни километров от Орши. За ежедневными заботами вспоминается редко. Не досуг скучать и печалиться. Редко когда голос Зыкиной о реке Волге напоет – глаза следом туманятся. Недолго, правда. Ровно столько, сколько песня из радиоприемника льется. А здесь – на пыльной Оршанской – тоже мама, наверное, была. Чья-то. Незнакомая. Случайно напомнившая о той далекой, к которой издали не прижаться, не пожалеться. Мне до слез жалко маму. Свою и эту – чью-то чужую, которую сейчас привычно по-деревенски провожаем. Начинаю реветь громко в голос. Очередь удивляться маме.

***

Деревушку вспомнила. Ту, где родилась. Название смешное – Ломачино. И дом, где росла. И соседей – ломачинцев. Всех по именам знали. В лицо каждого. Взрослые раскланивались при встрече, улыбались. Мужички друг другу руку подавали. В глаза много чаще смотрели. Что горе, что радость – все на виду и вместе. А соседняя с нашей Погостом называлась. И жители, соответственно – погостянцами. Маленькая была – не ведала, что слово означает. Погост да Погост – что ж тут такого! Много лет спустя, когда новые дачи вместо обветшалых домов обосновались, переименовали Погост. Солнечным назвали. Не захотелось новым обитателям погостянцами оставаться. Теперь все они солнечные. Городские. Друг дружке почти незнакомые, а порой и вовсе чужие. Сколько их сейчас осталось – коренных погостянцев? Да, пожалуй, столько же, сколько ломачинцев – никого. Лет-то сколько прошло! Почти все коренные переехали на тихое сельское кладбище – теперь уже настоящий погост. И родные мои – тоже там. Теперь по приезду деревянным крестам да фотографиям на памятниках можно поклониться. Не чужими ведь были. И поприветствовать. Так же, как тогда – по именам и улыбкой. Руки в ответ, правда, не пожмут. Но, думаю, услышат…

…Поверните меня в эту сторону – отсюда свет. Вы за мной пришли? А почему я? Неужели кроме меня никого не нашлось!.. (Алешка, 25)

…Всегда мечтал вырастить большой виноградник. Земли много. Виноград долго растет, а мне скоро уходить. Время и силы пока есть. Рисую сыновьям план будущего виноградника. Будут растить его без меня (Василий, 47)

…Помирать? А что сделаешь, раз надо! Сегодняшним днем жить буду. И радоваться. Хотелось бы на внучку посмотреть, как вырастет… А так-то я все сделал. Деревьев насадил. Детей на ноги поставил. Молюсь себе тихонько. И жалости не хочу (Еще один Василий, 68)

***
осеннего ухода не достать
так хочется когда бы эта старость
смогла тебя над смертью приподнять
и опустить на павших листьев жалость

осеннего ухода лишь молить
того который нас и не расслышит
и доживать так словно голосить
как письма слать тому кто нам не пишет

я так устал невидимый мой бог
пороги обивать твоих приходов
я так устал просить хотя б глоток
средь шумных богородных пароходов

осеннее — больная в русском кость
тот позвонок роняющий мужчину
когда прошив насквозь каленый гвоздь
ударом переламывает спину

В ночные удивленные глаза
во всё окно от первого мороза
ждать нечего но есть чего сказать
и есть еще в глазах немые слезы

осеннего ухода заслужить
упасть не в грязь а в солнечные пятна
последний светлый пропуск получить
и все забрать с  собою безвозвратно

(Александр Бабушкин 2016)

Post scriptum …Каждый день и по нескольку раз слышу звук проезжающей каталки. Специальная дорожка под навесом – от машины к лифту, из лифта в машину. Прямо под окном – в паре метров всего. Если в Хоспис, то, чаще всего, каталка стонет или кричит. А из Хосписа… По большей части, молчит. Либо домой забирают. Стало легче – можно в родные стены возвращаться. Либо… Либо перевозка черный пакет в себя принимает – тоже Домой везет. Так буднично стало, так ежедневно. За окном каталка катается. Взад-вперед. А ты кофе пьешь, на деревья смотришь, на скамейку подоконную. Или бумажки какие перебираешь. Анекдоты травишь. О Любви думаешь, о том, что сшить-связать к лету. Суп какой сварить на завтра. В кабинете своя жизнь, под кабинетным окном – своя. Пару метров всего – рукой прикоснуться. Смерть за окном чувствует запах моего кофе. Порой кажется, вот сейчас завалит к тебе и потребует налить ей чашку. Попробуй-ка отказать! Просто все. Без украшений. Я ведь теперь совсем мало плачу. Можно сказать, почти. Нет слез. Притупилось внутри. Или…

…Вспомнила слова одной пациентки. Учила (?) благодарить. Говорит, труднее всего, когда тебе совсем хреново. Не просто плохо, а полный и окончательный п…ц. Конечно же, я не поверила. Вслух, правда, не сказала, что бред примитивный несет. На себе потом испытала. Приходишь в храм и скулишь. От тоски, обиды, отчаяния, жуткой злости, тяжелой пустоты. И зависти. Аж до слез завидуешь тем, у кого этого нет – того, что сейчас у тебя. Такой вот клубок перепутанных чувств тянешь. Да и к храму ноги не несут. Просто больше некуда. Потому и плетешься в этом направлении. А записку пишешь, где твоей же рукой – благодарственный молебен. Типа спасибо, Господи, за то, что так обосралась в этой жизни. Слава Тебе, что забил Ты на меня. Напрочь и полностью похерил всю мою жизнь… Сам ведь себе при этом лжешь! Потому что в этот момент ты Бога за грудки хорошенько потрясти хочешь – какого рожна, а?! Или уже ничего не хочешь. И ни во что больше не веришь. Сказали сказать спасибо – я и сказал. А внутри давно мертво. И только через некоторое время… Когда напрочь забыл о том своем тупом спасибе… Вдруг понимаешь, что все изменилось. И тебе действительно хочется сказать слова благодарности. Уже без всяких подсказок со стороны…

…Все ж таки слезы у меня бывают. Но теперь где-то очень глубоко. Прямо на донышке души валяются. Горькие. Горячие даже от горечи. Чтобы их из глубины, вытащить, очень больно должно стать. Сильно. Запредельно больно. Может быть, потому я так боюсь появления своих слез… (Из переписки 2013-2019)

«СЛЕДЫ» (Дневник на снегу. Январь. 23-е 2015-го)

Ночью выпал снег. Много. Смотрю и радуюсь. Снегу всегда радуюсь – неповторимости, что вместе с ним на землю падает. Рано утром, пока все спят, можно долго-долго смотреть из окна на лист снежной бумаги. Ни одной помарки, ни одного следа – ни птичьего, ни человечьего. Это уже потом… помаленьку… ближе ко дню… когда просыпаться начнут. На безупречном и чистом появятся чьи-то. Вначале совсем немного – тонкой цепочкой. На белом видны ясно и отчетливо. Потом следов станет гораздо больше. Первые затопчутся вторыми, постепенно покроются третьими, переплетутся и запутаются множеством других. Попробуй-ка, разберись теперь, где чьи. Да и снег продолжает густо падать, безвозвратно покрывая собой и первые, и вторые, и все-все последующие. Теперь уже наверняка ничьих не отыщешь.

…А вот я попробую. Попытаюсь обозначить. Продлить. Пока снег времени не замел собою окончательно все и всех. Сохранить следы? Именно так. Писать дневник буду. На снегу. Дневник памяти, лиц и встреч. Каждая – след. Разными бывают. Незаметное дуновение, едва уловимое касание. Короткая яркая вспышка, грубая безжалостная вмятина, неожиданно злая пощечина. Брезгливым плевком – иногда и такое случается. Долгий, как стон, глубокий, как рана. Такие тоже есть – не исчезнут ни под каким снежным слоем.

… Во вторник было. Вечером. Где-то первый год моей работы. Да, точно. Ноябрь… Она ведь тогда умирать уходила. Убили небрежностью – невооруженным видно. И она это тоже знала – не могла не знать. В жизни больше ничего не держало. Все отнято, все точки опоры. Все сцепки с жизнью исчезли. Меня искренне обняла. Уже у двери. Глядя в глаза, тихо сказала: «Оставайтесь. Вы здесь нужны». Не плакала, даже улыбаться пробовала. Всегда улыбчивая… Так искренне смеялась над моими анекдотами. И умница! Да чего там! — доцент кафедры. Религиовед. Лестно? Нет. Больно. А теперь, когда вспоминаю, даже страшно. Будто навсегда здесь прописалась. И зачем сказала, что нужна! Это же не так! А вот припечатала. Который год под печатью живу. Через три дня после вторника ее не стало – утром пятницы тихо ушла. Некому теперь сказанное вернуть – осталось со мной. И я осталась. Зачем?.. Вот только сейчас, спустя много лет на этот вопрос ответить могу – чтобы следы сохранить. Их следы. Пока снегопад только-только начался.

Аккурат напротив окна – скамейка. Рядом со старым кленом. Не сразу появилась. Больничный дворик недавно облагородили. Цветочки там всякие, клумбы. Дорожки плиткой выложили. И пару скамеек. Чтобы примоститься было куда. Вот на одну из них сейчас и смотрю. Вспоминаю. Может быть, удастся увидеть, кто на нее присядет. След свой оставит…

Первой бомжиха Тамара пожаловала! Счастливая. Улыбается. Еще бы! В больнице помыли, одели. На чистой кровати без боли и вшей уходила. И самое главное желание получила – тортика с селедкой ей почему-то тогда хотелось. Девочек-медсестер на посту просила. Так просила! На промилуй Бог! Именно тортика и именно с селедкой. Казалось, не было для нее ничего важнее. Принесли – в складчину собрались. Радость в пакете доставили. Вот и счастливая. До сих пор…

Следом Владимир Викторович проявился. Он ведь долго не верил, что уйти может. А никто и не пытался переубеждать. Веселый такой, бодрячок. Ни в какую болезни не хотел сдаваться! Даже пробежки продолжал! Вокруг Хосписа круги наворачивал. Будто от болячки убежать пытался. Догнала все-таки. Мерзавка…

А это кто? Дай-ка рассмотрю получше… Господи, так это ж Света! Светочка… Я ведь и не помню, что ты мне тогда говорила. Всякого рассказывала. Даже когда и не спрашивала ни о чем. Не могу сейчас ни слова вспомнить. Много раз пробовала. Плакала долго после встречи – вот только это хорошо и запомнила. Что-то общее у нас нашлось. Вот только что?.. То ли дети у обеих еще маленькими были, погодками. То ли жить тебе сильно хотелось. Как и мне, впрочем. И ведь не спросить же тебя сейчас…

Виктор Андреевич? Узнала. Прости ты меня, родной! Запах от тебя жуткий. С носа не снять! Куда бы ни пошел – запах так и висит. Клещом прицепился. Потому в палату к тебе редкий гость. Наверное, и сам догадывался, почему все время один. В двухместной-то…

Викентий Антонович, хороший мой! Долго к нам на капельницы… И откуда только силы! Поговорить за жизнь – милое дело. Медсестра моя уж очень Вас уважала. Видать, душа светлая. Брониславовна редко в душах ошибалась…

Тихонечко, незаметно почти проскользнула Валентина Владимировна. Эту посильнее снегом занесло. Чуть узнала. И ведь же говорили! И долго. И много. Только вот опять – о чем? Беда какая с этим слоем снежной пыли! Раскопай теперь, попробуй…

Вот и Светлана Васильевна. Интересно, успела ли краски по стеклу для внука купить? Рисовал он у нее хорошо…

Любочка, душа ты наша, ласковая да тихая. Ты всего-то ничего и пробыла. Запомнила тебя. Пока на койке больничной лежала, столько раз всем спасибо сказала! Всем-всем, кто к твоей кровати подходил. Даже немножко извинялась перед каждым. Вот, дескать, заболела и почему-то умираешь. Неудобства другим приходится доставлять. Лицо всегда приветливое. И сейчас такое же. Как и у мамы твоей. Вас ведь обоих Любами звали…

А это кто возле дерева робко? До сих пор стесняется. Собой кого-нибудь стеснить. Как и тогда. Как всегда. Мария Петровна. Так учительницу мою по русскому звали. Яблоки из своего сада носила. Угощала. Улыбалась. Незаметно приходила, тихонько уходила. Мужу не нужна. Сыну не очень. Так и ушла. Вряд ли кто заметил…

Батюшки мои, Валерий Иванович! С очередным кроссвордом? Головушка ясная. Вредничал, правда. На жену ворчал, огорчал. Теперь огорчать некому. Скучает она без Вас, так думаю. Вы уж не серчайте. Кроссвордов жизнь подбрасывает уйму – каждому. Каждый Божий день. Вот бы так же – слету! – их разгадывать…

Марина. Помнишь, как венчалась? За пару дней до… Конечно же, помнишь. Разве забудется! Ведро алюминиевое, доверху белыми розами наполненное, возле кровати твоей. Его надолго запомню. Любимый тебе в тот день подарил. Там их столько! Ведро не вмещало. Пережили они тебя – розы эти. Так в ведре и остались. В пустой палате…

Ну, кто следующий? Отчего несмело! Вы же врач, Маргарита Леонидовна! Чудесный и опытный. Столько отработанных лет за плечами. Смелее! Помните, как хватали за руку и просили – ради всего Святого! – дать какой-нибудь «особенный» гипноз, чтобы от страшных мучений избавить… За любые деньги! Но только самый-самый. Помните? Я ведь крепко растерялась. Гипноза такого, коллега, и в помине нет! Именно такого, как Вы хотели…

Кто-то следом топает? Людмила. Задушевная собеседница нашей санитарки. С нею, обнявшись, вы частенько над тобой плакали. Припоминаешь? Самой тебе плакать было трудно, а с Верой Ивановной нашей – да еще и в обнимку! – оно полегче. Наташка твоя сиротой осталась. Круглой. Повзрослела быстро…

А вот и Игорь Николаевич. У него глаза говорящие – бывают и такие. Когда правду сказать пытались – самый маленький намек! – глазами умолял молчать. Таких громких глаз до этого не встречала. Рот закрыт – глаза кричат!..

Тут и смешная Мария Викторовна подтянулась. Ну, правда же, смешная! Мужа своего когда схоронила, место вокруг могилы сразу же повелела толстым слоем бетона залить. Самым толстым, каким только возможно! И супружнику покойному выдала: Спи. Не скоро свидимся… Свидеться пришлось через полтора года. Ох, и матерились же мужички местные, пока мерзлый бетон в январе долбили! Место освобождали…

Все идут и идут. Вон их сколько! Смотри-ка, тезка! Бывшая учительница моего сына — первоклашки. Последнюю встречу с отцом – ох, как запомнила! Залетела в палату на скорости и тормознула у двери. Лежит. Глаза широчущие, открытые. Часы оставались. А папа на кровати – в ногах своей Танечки. Лица не вижу. Но руки… Чтобы вот так крепко за руки… Прям костяшки у обоих побелели. И ни слова! Ни звука! Ни та, ни этот. Только руки намертво. В замок. Да глаза в глаза. Думаю, они у него тоже широко открытыми были. Замерла и я – там, у двери. На них глядючи. Прощались так – в Танечкиных глазах все здорово было видно…

Вот и Ирина появилась. Теперь спокойная. А тогда ее спросила: Ирочка, умирать боишься? И спросить бы меня саму, чего спросила-то? Она ответно в голос заголосила. Много раз повторяя: Ой, мамочки мои!!! Ой, мамочки!.. Даже напугалась от такого. По голове гладить стала. Больше уж ни о чем не спрашивала. Это хорошо, что сейчас спокойная. Может, и не напрасно тогда вопрос ей задала, как думаешь?..

И эту гостью здорово запомнила. Тоже тезка. Засмущала меня, озадачила. Я ж болтливая да крепко отчаянная. Тельняшку рвану, мозги наперевес – и в бой! А она меня слету – да сразу на место! Что Вы можете знать вообще!!! Вы ж не больны раком, как я!.. И так мне сразу перед нею неловко стало, так стыдно. Что раком не болею. И потому знать того, что знает она, не могу. И ведь же до сих пор как-то неловко…

А этот мужичок – настоящий мудрячок. Смерти не боялся. И говорил, как о старой знакомой. Правда, дочку хорошенько отматерил, чтобы не суетилась залишне. А она и не суетилась вовсе. Только потерять его не хотела. Потому и лишние движения…

А это кто? Известнейший в стране ученый! Почтенно так подошла, с достоинством. Красавица. Была и осталась. На нас – сотрудников Хосписа – с нескрываемой завистью: Какие же вы здесь все! Как на подбор!.. Гордая была. Неприступная. Дочь ее старшая потом призналась. К маме смогла прижаться, только когда та сознание полностью утратила. И потому оттолкнуть от себя уже не могла. Все пятьдесят с лишним лет мечтала к маме прижаться. Только без сознания и получилось. Да. И так бывает…

А снег идет, не переставая. Скоро все следы-дорожки заметет. Вот и еще одна Людмила. Пятерых после себя. Близнецам младшим всего по восемь. За них не особенно переживала. Муж хороший – досмотрит. А вот за дочь, чуть постарше близнецов – за эту маленькую пройдоху сердце болело. Стащила у родителей тысячу евро и умудрилась прогулять с подружками. На конфеты да кино – все до копейки спустила. Ты-ка еще попробуй столько конфет слопать! – на тысячу евро. Это Людмила сама рассказала. И как там ее девочка сейчас? По-прежнему конфетами балуется?..

Ольга Викторовна неспешно подошла. Так ведь и снова ничего особенного. Снегом память здорово припорошило… Но нет. Кое-что все-таки припоминаю. Обняла на прощание перед выпиской. Поцеловала и заплакала. Не часто меня пациенты целуют. Потому удивилась. Вот удивление и запомнила…

Снег идет, и они идут. Вереница нескончаемая. Следы после себя разной глубины оставляют. Каждый. Следов много – снега немало. Долго еще так будут. И скамейки этой – одной на всех – всем достаточно. Никто никому не мешает… Пожалуй, и отдохнуть пора. Снегом полюбоваться. Ему-то что! – идет себе да идет. Следы, и память о них под собою прячет.

Навсегда ли?..

Post scriptum …И все бы ничего, если бы писались этакие мемуары. На досуге, сидя у камина. Если бы Хоспис остался в прошлом. Но я сейчас в нем. И пока не знаю, сколько… А люди продолжают приходить, проходить через душу и навсегда уходить. И каждая такая встреча для меня становится все более и более мучительной. Потому что заранее знаю, как и чем будет завершаться. И чувствую отчаяние что-либо изменить. И мне плохо от без-помощного без-силия… (Из переписки 2013 – 2019)

***
Мой друг дорогой.
Я хотел написать тебе,
лето
наступит.
Куда ж оно денется.
Боль отойдет.
Мы купим билеты.
Куда?
Мы прочтем на билетах.
И поезд нас или корабль
повезет, понесет.
Куда-то туда,
где иные слова и приметы.
Куда-то туда,
где не так,
всё не так,
всё не то.
Мой друг дорогой.
Попроси отпустить тебя Лету
на лето одно.

(Александр Бабушкин 2013)

***

Часто вспоминаю один примечательный случай. Пару лет тому ехала в автомобиле с мудрым человеком в виде попутчика. Летнее время. Самый разгар июльской жары. Дорога долгая, утомительная. Всех укачало. Одолевала дрема. И поспали бы, да не тут-то было. По салону автомобиля летала назойливая муха – маленькая, вредная и верткая. Наглым образом садилась на сонные лица. Громко жужжала в сонные уши. Жалкие попытки поймать скверно-летающее создание были тщетны. Муха изящно уворачивалась от шлепков-хлопков и смеялась в лицо противно-мушиным смехом. И тогда мой попутчик произнес сокровенное: «Татьяна, оставь. Мы проиграли. Проигрывать нужно уметь» (Насекомые Уроки)

Post scriptum Одну вещь тебе скажу. В отличие от тьмы строчил… твои тексты – кому надо тексты… Люди у края и за краем – потому и читают твоё, как свидетеля. Их собственного отчаянья. Потому и твоё отчаянье им понятно. Туточки всё сурьёзно. Не до литераДур. Ужас тут и тоска. И ты, Таня – где надо. Со всеми своими буквами. Пиши и не гневайся на лит судьбу. Она у тебя состоялась… Держись своего читателя. Связочка-то смертельная…

…Смертельная связочка это верно. Сказала бы иначе – мощнейшая жизненная связочка. Когда о смерти по-взрослому задумаешься, на жизнь другими глазами смотришь. И видишь. Совсем уже по-другому. Эта прописная истина, как только открывается и понимается, многих сразу же успокаивает. И тонизирует одновременно. Отрезвляет. Смерть еще когда – да, обязательно будет. Но когда-то. А сейчас жизнь. Херить ее или нет? Нужно с обязательной оглядкой на будущую (свою собственную) смерть… (Из переписки 2013 – 2019)

«МАМА, ТЫ ПРИШЛА?..» (Хроника «настоящей» мамы)

Резкий звук приближающейся сирены выдернул из плотных мыслей. Внутри привычно дернулось и оборвалось. Четвертый год. В который раз. Взгляд в окно – скоро конечная. Пытаюсь на слух определить, откуда покажется. Похоже, из-за спины. Значит, будет обгонять. Скорая. Нарастающий вой. Почти словами…

— Посторонитесь! Пропустите!!! Господи, мне б успеть! Да какого ж вы тут, а?!!

Стараюсь не думать о том, кто сейчас внутри. Раньше пробовала – результат всегда один. Разбитая окровавленная голова. Без сознания и без документов. На волоске. Две с половиной промили в крови и всего только двадцать пять. Следом за обгоняющими проблесковыми летит уже мое…

Господи помоги! Только б успели! Только бы пропустили! Довези, Господи! Только б не заорать…

***

Настоящая!.. Почти одновременно выдыхаем и удивленно переглядываемся. В схожести сказанного ни грамма сомнений! Настоящая мама только что вышла из кабинета. Тихим концентратом тоски и отчаянной надежды. Надеяться не на что.

— Вы не думайте, я сильная. Своих от всего и всегда ограждала – могут не выдержать! Боюсь думать… Хотя все понимаю. Плачу только когда одна. Вчера пару часов повыла. Дома. Когтями стенку поцарапала, кулаками постучала. Полегчало чуток. Заснула потом. Трудно смотреть, как мучается. Прошу (кого?) чтобы легче стало…

Ей страшно произнести другое слово. Ей страшно всех своих слов. Ей вообще страшно. Как и мне.

Хоть бы заплакала!.. Заведующая стонет. Смотреть невыносимо. Настоящая мама не плачет. Ей некогда. Ей к сыну. К единственному, что у нее пока есть…

— А можно к Вам еще приду? Больше не к кому. Одна осталась. Еще таблеток. Чтобы уснуть. И хоть сколько для всех остальных. Чтобы не плакали. Сыну так спокойнее.

Конечно, приходите! Другого не предусмотрено. Боже, дай ей сил. Мне тоже…

***

В приемном покое, как на вокзале – одних привозят, других увозят. Большинство все-таки сами – двоими своими. Шум, суета, стоны, маты… «Самые неспешные врачи – реаниматологи», – сказал однажды коллега по цеху. Здесь тоже не торопятся. Больше часа ожидания. Порой кажется, про нас забыли (забили?) Все это время сидит, скрючившись, обхватив голову руками. Раскачивается из стороны в сторону. Тихо постанывает – слышу только я. Руки от головы отнимает, когда подступает рвота. Мозговая. Почти непрерывная. В промежутках, когда можно хоть что-то сказать, торопится. Будто чувствует – не успевает. Все обо всем и сразу…

— Какая ж я сука!.. Мам, а как там Антон?.. Ты только правду бабушке скажи, хорошо?.. Папу жалко. Я его обидел… Это меня Бог наказал! Сука я!.. Мама…

Мама сидит молча. Редкие слова из внутреннего оцепенения выходят кособокими, неуклюжими и невпопад. В одной руке пакет, куда рвать. Другой осторожно глажу по голове и скрюченной спине.

Господи…

***

Сегодня двадцать девять. Было бы…

— Татьяна Алексеевна, не знаю, что ему сказать! Не могу об этом говорить. Даже думать боюсь. Простите, что прошу в такой день…

Не лжет и не лукавит. Действительно, боится. И скорее всего, не знает, что говорить. А я что, знаю?.. Но соглашаюсь. Жалею ее и понимаю. Внутри бурлят сомнения – найду ли нужное? смогу ли донести? сумею ли услышать его боль за своею? Моя собственная где-то давно и глубоко. Дремлет либо вид делает. Никуда не уходит, не исчезает. Прячется за повседневными заботами, маскируется и хитрит, пытаясь отвести от себя взгляд любопытствующих (до сих пор не рехнулась? странно…) Надо сказать, ей это неплохо удается. Редко когда о себе заявит. Всегда внезапно. Хлопком наружу. Прорывается коротко, невооруженным глазом незаметно. Кривит рот, жжет глаза, сводит горечью горло. Кажется, вот-вот захватит, овладеет полностью. Фигушки! Вдох на подольше задержать. Лицом к ветру – туда, где никого. Короткое, привычно трехсловное «Какого рожна, Господи!» И снова под контролем. Своим чередом. Сегодня черед осиротевшего отца. Руки сжаты, будто держим ими друг друга. Прием безотказный.

— Доктор, ведь не должно ж так быть, чтобы дети раньше родителей! Правда? Не должно так! И как же нам теперь, а?..

Трясущимися протягивает мне фото сына. Смотрю на чужого ребенка, пытаясь разглядеть в нем своего. И как же нам теперь?..

***

Ровно четыре года тому телефонному…

— Алло. Да, это квартира… Когда?.. Где сейчас?.. Жив?..

События дня в деталях. Отрывками. Открываю поутру глаза. Мгновенно захлестывает и почти парализует жгучая мысль о предстоящем. Операция плановая, хоть и вынужденная. То, что обойдется без нее, не обещано изначально. Но вероятность вкупе с надеждой были. Не случились. Тридцать три дня оставшейся жизни распорядились собой по-своему. Приятели, невесть как попавшие в отделение без дверных ручек (и ведь же до сих пор загадкой – от кого те ручки прятались? кому и куда вход/выход запрещали?) Побеги «на волю» к привычному стакану (забыться в компании проще). После страшной ночи падения выжить не должен. Но, видать, у Всевышнего иная точка зрения имелась – даже на этот случай жизненная заначка отыскалась. На удивление всем остальным. Результатом? Сломана правая. Так ведь не смертельно! Пара-тройка месяцев – и вновь, как прежде. Безвозвратно зрение правого? Конечно, хуже. Впрочем, и с одним глазом люди справляются. Сложнее, но… В решетчатой трещина? А вот здесь, парень, не балуй! Это уже мозги. И последствия, сам понимаешь… Они и случились. К двадцать шестому дню наблюдения (если таковое слово здесь уместно). Стало однозначно – без вмешательства никак! Еще неделя жизни и ожидания.

Боже! Терпения нам всем – не пожалей, а!..

***

Приемные покои городских больниц знакомы со мной воочию. Не по одному разу и не только по роду профессии. Грязное, пьяное создание сидит на кушетке в углу и так же грязно матерится. Мутными глазами завидев меня, замолкает. Ненадолго. С трудом сдерживаюсь, чтобы не кинуться с кулаками. Острое желание порвать засранца на мелкие клочки. Недоумение и крайнее удивление коллеги. Поверх очков в мою сторону.

— Точно врач? И вот это Ваш сын?.. Ну, ты даешь, мамаша!..

Чувство стыда похоже на огромный тяжеловесный молот. Стыд делает тебя гвоздем. Молот бьет по твоему плоскому. С размаху и сверху. Входишь в землю по самую шляпку – только она одна наружу. По ней, даже если тебя и заметят – вряд ли узнают! Шляпки у всех гвоздей одинаковые.

Господи, вбей меня в землю сейчас – по самую мою шапочку!..

***

Порой случаются встречи, которые называю зеркальными. Потому что вижу перед собой себя. Согласна – зеркала частенько кривыми встречаются. Уродующими и уродливыми. Но ежели приглядеться внимательнее к первичному зеркало-искажению, обязательно увидишь что-то свое – то, что даже от себя прячешь.

— Когда сын пил и надо мной издевался, жить не хотела. Смерти у Бога просила. Умираю теперь. Допросилась. Сильно о глупости жалею. Поздно.

Несколько лет и несколько раз в одиночестве – с «надежными» таблетками в горсти и пустым взглядом в точку перед собой. Жгучая боль изнутри и уничтожающие мысли довеском… Гнида! Ты ничего в своей жизни хорошего не сделала! Тебе вообще жить не показано! Сдохни, сука! Исчезни навсегда!.. Однажды поняла, что это сделаю. На высоте раздирающих душу переживаний точка напротив непомерно разрослась и запечатала в глухой бетонный колодец. В котором не было уже ничего – только я и убивающая мысль. Без посредников. Нас осталось двое. Таблетки полетели в унитаз и больше в руки не просились.

Не задавай мне лишних вопросов, Господи! Сам все видишь…

***

Утро в сизой дымке, будто январское. На календаре конец июня. Значит, морозная дымка внутри. Земля из-под ног. Ощущение отстраненности – от себя в том числе. Спешу. Не опоздать бы на прием. Мыслями далеко и не здесь. Давление, зараза! Впервые пришлось внутривенно купировать. Хорошо, что все под рукой. Начало двенадцатого. Телефонный. Вам нужно срочно подписать согласие на завтрашнюю операцию сына. Все-таки мозг. Мало ли… Как себя чувствует? Да нормально, вроде. Приедете – увидите сами… Хорошо понимая, что такое «мало ли» и «все-таки мозг», даю обещание незамедлительно. Сворачиваю беседу с коллегой и бегом через весь город. С морозной дымкой в собственных мозгах.

Господи, дай ума умом не двинуться!..

***

— А как Вы определили, что она настоящая? Разве другие матери бывают? Есть какие-то особые признаки – критерии настоящести?..

Озадачила вопросами. Чувствую, крепко обижена. Возможно, ревнует. Что ж ей ответить-то (?)

…Всего несколько часов как ушел. Настоящая мама тихонько заходит в кабинет. Садится на стул. Ее почти не слышно. Ее трясет…

— Сейчас я заору! – шепчет и впивается побелевшими ногтями в стол. Несколько минут абсолютной тишины… Нет. Не заорет. Справится (стол тоже).

— Вчера перед самым закрытием мне разрешили остаться на час. На один час дольше, чем всем. И он был только моим, понимаете? Долго стонал и метался. Звал на помощь. Понимал уже плохо. Сделали укол – заснул. И вот тогда я смогла обнять его. Сонного. Наконец-то смогла! Тихонько ползала по нему. От макушки до пятки. Руки целовала. Ноги. Голову… Гладила… Сыночек мой! Сыночек!.. Он мне не разрешал до себя дотрагиваться. Что ты со мной, как с маленьким! Не позволял. А тут уже не смог оттолкнуть… Я буду все время рядом, сыночек!.. Я столько раз его перекрестила, что он от одного этого православным стал! Сказали, ночью звонить не будут. Утром… Я все поняла. Понимаете, у меня еще были силы! Я могла за него бороться! Но вот так получилось…

Психотерапевту плакать не положено?.. Господи! Ты поплачь вместе со мной. Тебе тоже нужно.

***

13:40… Время обеденное, святое. Из четырех постовых на месте ни одной. Понятное дело – трапеза! Да мне от них ничего и не надо. Спасибо, хоть дверь без ручки открыли. Сразу в ординаторскую. Доктора усердствуют – писать нужно много (еще б не знать – сама ж доктор!) Только что ввели контрастное. Завтра операция – особенности дефекта знать в точности (да-да, помню – «все-таки мозг») Разговор короткий (доктора отвлекать нельзя). Согласие подписано быстро (выбор?) – бегом в палату… От неожиданности роняю мобильный возле кровати. Плюхается прямиком в рвотные массы (тебя рвало?) А еще упал. Прямо у двери, когда встать пытался. Кроме соседей по таким же кроватям поднимать некому (одни трапезничают, другие пишут). Впрочем, справились без особого. Живого веса, как у тощего барана. Уложен заново на прежнее.

— Мама, ты пришла?..

Фраза, ставшая единственной и последней. Дальше по слову. Потом только взглядом. Пока и он не изменился. По нарастающей. Единичные локальные переходят в полноценный статус. С пеной у рта и полопавшимися сосудами глаз. В коротких промежутках силится что-то сказать. Получается одно только «ма». Второе съедает судорога (лицо в мелкую клетку, перекошенное до самой последней подкожной, еще пару лет будет стоять перед глазами, а последнее «ма-а-а…» буду видеть и слышать еще не одну ночь… потом… позже…) Чтобы снова не упал, держу в охапку. Понимаю, что-то идет не так. Остатками ума пытаюсь дозвониться до врачей по мобильному. Вялым голосом дают знать – все по плану и под контролем. Второй звонок… Третий… «Ма» уже не получается. Да и промежутков почти не остается. В руках выгнутое дугой тело сына. Все, на что меня хватает, крестить его голову, целовать и тупо шептать одно и то же: «Скоро станет легче, сынок… Потерпи, деточка…» В надежде, что еще слышит. И вот этот момент. Его тоже запомню. На всю оставшуюся. Сломанной рукой изогнутый, как мост через речку, дотягивается до нательного креста и зажимает в кулаке. Как единственное, за что еще можно ухватиться в этой жизни.

14:40… В палату входит, наконец-то, все-написавший-доктор. В руках история болезни. Неожиданно выясняется, что к завтрашней плановой далеко не все обследования (ох же вашу мать, коллеги!!!)

…Через несколько минут влетает реанимационная. Меня выставляют. «Мамин час» закончился. С 15:00 во всей больнице – тихий.

Если меня спросят о надежде, отвечу – самая что ни на есть последняя и самая живучая. Даже когда все предельно ясно и очевидно (кому?) …Лечу в церковь. Надеюсь на завтрашний. Помолиться о сыне, об оперирующем враче и самой операции.

Господи! В Свои руки бери и не отпускай – не выпускай! – ни под каким предлогом! Сам понимаешь – все-таки мозг!

…Телефонный вошел гвоздем в 17:35. Нам очень жаль. Примите соболезнования. Приняла.

Господи, со мной это все или кино такое страшное?..

***

Хватает за рукав халата и силой прижимает к стене больничного коридора. Участливо заглядывает в глаза, будто сканирует.

— Ты мне честно скажи, он хоть не сам? Руки на себя… Нет?..

Не сразу догоняю, о чем. На всякий случай, соглашаюсь (с руководством спорить – себе дороже)

— Нет. Не сам. Несчастный случай. Очень-очень несчастный.

— Ну, слава Богу! Хоть молиться сможешь, как все. От греха подальше, сама ж понимаешь…

Внезапно понимаю. И… мгновенно отказываюсь понимать.

Господи, дай сил сейчас не заскулить!..

***

Истошный вопль в трубку мобильного буквально вывернул нутро…

— Помогите! Ради Бога! Помогите ему уйти! Хоть чем, чтоб так не мучился… Больше не могу это видеть! Пожалуйста…

Что такое «не могу это видеть» – знаю. Три года тому – тем же путем. Только вот кричать было некому. А может, это я не сумела? До сих пор грызу себя временами – надо было орать, матюгаться, бить кулаком в стену, в двери. Чтобы хоть одна живая и неравнодушная… Нет. Не помогло бы. Вокруг глухие и мертвые.

Разговор двух врачей в ординаторской накален до предела. Испуганные медсестры то и дело заглядывают и тут же ретируются. Как бы под раздачу не угодить! Дело, видать, не шуточное. Раз такие разборки. Психотерапевт кроет матом? В кои-то веки!

— Почему не назначили этот препарат? Струхнули? Не прописан в протоколах? Но есть опыт выездной службы! Мы ж с Вами врачи! Иногда и вопреки инструкциям, понимаете? Когда такая ситуация…

— Вот взяла бы и назначила! Сама! А еще лучше – оторвала бы свою задницу и приехала бы прямо на место. Тогда бы я на тебя посмотрела! Умная нашлась! Хорошо героем в кабинете! И вообще… Давно хотела сказать… Мне кажется, смерть сына Вас сильно поменяла. Даже изуродовала. Просто со стороны себя не видите. Никто не виноват, что с Вашим ребенком так случилось…

Вот так. Под дых. Парализована. Возвращаюсь домой раздавленная. Подходя к дому, смотрю на небо и скулю…

Господи, подумай обо мне как-нибудь. На досуге!

***

Post factum. Разговор со следователем долгий и мучительный. С каждым по очереди. Адовы переживания по новому кругу. Вопросы, которые хочется забыть. Ответы, которых не хочется давать. И от того и от другого в себя возвращаешься долго.

— Считаете, что в действиях имеется состав?.. Хотите написать заявление о возбуждении?.. Дело примет иной оборот. Нет?.. Имейте в виду, в запасе три года. В любой момент, если вдруг передумаете…

— Спасибо. В виду имеем. Не передумаем. Новых оборотов не нужно – нужен покой. И вам всего доброго.

Боже, где ж сил-то взять, а?..

***

Дорога свободна. Солнечно и тепло. Машина катится легко – никто и ничто не препятствует. Внезапно по тормозам и на обочину. Навзрыд. Наконец-то. Сейчас можно. Рядом только я…

— Птичку слышала? (ты о чем?)

— А я слышал. Когда над ним Владислав молился. Где-то вверху запела. Высоко. Разве не слышала? (не слышала – значит, пела только для тебя)

Потом частенько просыпалась в ночи от беззвучных слез рядом. Через полгода отнялась правая. Та, которой когда-то наказывал. Несколько месяцев плетью. Затем левая. С этой возни еще больше – думали, окончательно…

— Прости ты себя! Не наказывай так жестоко. Ты хороший отец. И был, и остаешься – не сомневайся! А то, что не смог… Так ведь и я не смогла! Оба старались. Но это его дорога. Короткая. Он по ней без нас пробежал. Быстро.

***

— Мама, это какая машина?.. А это?.. А вон та?.. А почему?.. А куда?.. А это какая?..

Восторгу за спиной нет предела. Машины вечером потоком. Носом в окно. Птичий щебет в полупустом троллейбусе не умолкает. Мама молодчина – отвечает терпеливо. Кажется, даже с удовольствием. Птичке не больше четырех. Что-то знакомое, давно забытое. И вдруг…

— Егорка, сынок, нам выходить!

Егорка. Еще один. С разницей навскидку в двадцать пять. Смотрю вслед. И впервые за четыре года произношу. Молча и светло (думала, никогда не смогу)

Господи, благослови этого! В память о том…

Вот и конечная. Выходить всем оставшимся. Жизнь продолжается.

Post scriptum …Написала выражение «инфицировать жизнью». Его услышала не так давно. Но чтобы заразить кого-то желанием жить, нужно такое желание иметь в себе. И в избытке. Периодически пропадает. И тогда начинаю думать всякое. Зачем живу вообще? Зачем и кому нужна? И стоит ли?.. Потом что-то внутреннее берет верх. Противодействует мыслям о смерти. Ищет жизнь в себе самой. А когда находит, заставляет снова и снова отдавать. И так много раз. Желание жить беру из себя. Больше неоткуда… (Из переписки 2013 – 2019)

***
с этой прозой рваного стиха
с этой рифмой пережитой прозы
с этим чувством липкого греха
впившемся в сознание занозой
с этой ночью
злой кромешной тьмой
на тебя уставившейся в стёкла
господи
как больно быть с тобой
будто бы тобой за что-то проклят
или не твои мои глаза
а тоски едва сквозящий лучик
что же жизнью ты хотел сказать
от каких открытий этот ключик

мается соринками ума
в космосе ничтожная планета
кто-то в темень смотрит из окна
смотрит темень на окошко это

(Александр Бабушкин 2014)


 



«Х-О-С-П-И-С»
(Начало. Ретроспекция Июля 2018-го)

Вчера впервые произнесла. По-другому. Вслух и несколько раз.

Хос-пис. Хо-спис. Х-о-с-п-и-с… 

Удивилась. Будто бы со стороны. В отдельности от себя. На двенадцатый год. Наконец-то…

— Запомнили? Будете продолжать в той же дозе пару-тройку месяцев. Потом потихоньку снизим суточную до поддерживающей. Еще какое-то время. Кстати, где сейчас? Давненько в регистратурном окошке не появлялись. Хоспис? Про детский наслышана. Другой? И кто главврач? Да что Вы говорите! Может, и психотерапевт нужен? Да я шучу! Мне и здесь на своем месте. Нет-нет, правда, пошутила. Давайте-ка лучше по схеме лечения. На прием через пару недель. Еще каких полгода – и про лекарства, и про меня забудете. Подумать? Вот же язык мой! Нет, говорю же! Из любопытства спросила. Да бросьте! Найдется и без меня. Рецепт заберите. Кто следующий?..

— Алло! Здравствуйте. Да, вчера случайно узнала. Зайти для разговора? Думаете, будет о чем? Завтра после приема могу. К половине четвертого? До встречи.

— Не знаю, что сказать. Интересно, врать не стану. Что-то совсем иное. Боязно, если честно. И как-то странно. Хотя в большей степени, наверное, любопытно. А что с зарплатой? Онконадбавка? Пригодится второй диплом? Хорошо. Завтра к экономисту. Сразу к вам? Да ну! Да и вообще… Там, где сейчас, нравится. Перемен не планировала. Можно внешнее совместительство. Двадцать минут трамваем от нашей восемнадцатой. Пока не уверена. Не могу обещать.

— Татьяна Алексеевна, да что это сегодня! На Вас же лица нет! Дома-то как, а? А как вчера отработали? Сколько уже в Хосписе? Две недели завтра? Ну, и?.. Да Вы хоть слышите меня?.. Похоже, не здесь. Зря Вы туда. Сразу говорила. На кой оно сдалось! Я ж вижу – трудно!

— Ну, и правильно, что уволилась. С самого начала говорил – не потянешь. За копейки. Сидишь себе в поликлинике – вот и не рыпайся. Че дергаться-то! Тебе ж твоя работа нравится! Зачем новое? Была б зарплата – понятное дело. А то шиши какие-то! И дома тебя почти нет. Сама думай.

— Все-таки решились? Ну, и слава Богу. А я знала, что вернетесь. Идите в отдел кадров. Оформляйтесь. Полторы ставки по двум дипломам. Потянете.

Что-то говорит о своем состоянии. Жалуется. Пытаюсь подобрать ответное утешающее. И вдруг…

— Что Вы можете знать вообще!!! У Вас же нет рака, как у меня!

Ощущение, что подавилась сказанным. До кончиков волос заливаюсь краской стыда. Мне стыдно, что не болею? Совестно, что не умираю?..

Заткнись, Таня! Ты ведь сейчас жутко испугалась. Ты просто боишься!..

Во вторник еще улыбалась. Губы у зеркала подкрашивала. Надеялась. Хотя умом понимала. Да только ум надежде не хозяин. Через полчаса ее убили. Всего две (три?) фразы. В десятку и наповал. Просто времени было мало. Доктор торопился – в глаза не глянул. Просто не повезло. Другой человек из кабинета вышел. Безулыбчивое серое лицо оттуда вынес. Уже мертвый. Две улыбки всего и остались. Одну мне подарила. Вторую через три дня своей сестре – в наследство. Пятницей в последний раз тихо улыбнулась…

Что-то скверно мне сейчас. И гадко. На свой белый халат растерянно поглядываю. Нужно будет освежить. Пожалуй, на выходные домой заберу…

Вот так и врезала бы ей! От всей Души! За плачущего от без-силия. И этой. За того. Который сейчас домой хочет. К внучке маленькой. И этому бы наваляла по полной! За ту. Которую ты, подлец, в болезнь загнал, а теперь страдальцем себя мнишь. Несчастность свою прилюдно кажешь.

Ох, и кипит во мне! Ох, и бурлит! От греха бы подальше…

— Таня, я не хочу умирать!.. Шепчет так, что заглушает все звуки вокруг. В лицо, не отрываясь. Насквозь. Ровесница. Глаза широко открыты. В них – тихим криком – Не хочу умирать!.. Сжимает своими худыми и горячими мою. Я не в силах выдержать напор взгляда. Отворачиваюсь. На деревья, на крыши домов и подоконных воробьев. На облака. На хоть куда! – только не ей в глаза. С нею и не с ней. Ухожу, уплываю в свое… Паралич мыслей.

А ты, Таня, готова умереть?..

Только час тому со своим шестилеткой говорила. Спрашивала, как дела в школе? Что сегодня на завтрак? Получается ли писать буквы в тетрадке?.. Только час. Посинела внезапно. Задыхается… Девочки! Родные! Помогите! Хорошие… Хоть кто-нибудь!.. Мне ж еще пару дней! Помоги… Хрипит. Падает…

@дь!!! Завтра же заявление на стол! Хватит Хосписа! Обожралась! По горло сыта! @дь!..

— Когда ты приходишь, мне веселее. А почему выбрала меня?.. Знаешь, однажды шла на четвертую (седьмую?) операцию и вдруг увидела, какого цвета небо. Почувствовала, чем пахнет ветер. И траву под ногами. И ворон с воробьями. И удивилась. Почему раньше не замечала?..

Сегодняшним днем начну считать счастливые лица навстречу. Сколько-то, надеюсь, встречу?..

— Апельсин хотите? Нет? Ну, и правильно. Мне больше достанется. Татьяна Алексеевна, а Вы когда-нибудь улыбаетесь?.. Жить так хочу! И вина хочу выпить.

Он уже выходил из кабинета, как вдруг неожиданно обернулся. Стоял напротив. Смотрел в упор…

— Скажите, Вы верующий человек?..

Бывает взгляд, от которого никуда и никак. Даже не пытайся! Не выйдет! Вопрос задан. Ответа не было. Таким глазам лгать невозможно…

— Не знаю, что ответить. Боюсь соврать. Пробую думать о своей вере. Что-то мне сейчас подсказывает – она у Вас гораздо больше моей.

— Вот и я не знаю, верю ли я. Спасибо, что не лжете.

Она сидит на больничной кровати и улыбается. Восьмидесятилетние старушечьи морщины солнечными лучами – во все стороны. Вся светится. Изнутри. Ох, и надоел же мне этот ваш хиёпс!.. Скоро внуки за мной приедут. Домой хочу.

…Столько лет в Хосписе? Это же трудно!

Трудно? Не совсем так. Просто по-другому. 

Хос-пис… Хо-спис… Х-о-с-п-и-с… Хиёпс.

***
А сколько лет Душе твоей?
Вот этот малец – сердцем старец.
А этот старец – сердцем малец,
Иного юноши живей. 

Так сколько лет Душе твоей?

(Александр Бабушкин 2013)

Post scriptum …Еще школьницей. В семье – правило. Утром перед выходом из дома на занятия пять раз (на отлично!) мне повторяли фразу: «Слушай внимательно учителей!» … Мама, папа, брат, сестра, бабушка. По очереди или вместе. Шуточный ритуал. Главное – пять. Ни больше, ни меньше. Давно было. В последнее время частенько вспоминаю. Учителя меняются. Уходят одни – приходят другие. Стараюсь слушать каждого, как и тогда… Каждый из тех, что сейчас перед тобой – в первую очередь ты сам. Каждая встреча – всегда для тебя первая, всегда новая. Твой очередной личный урок… (Из переписки 2013 – 2019)

«НАДИР» (Anamnesis vitae)

Сколько ей было? Мама говорила, лет пять с довеском. А может, и меньше. Поездки на родину редкие, потому запоминающиеся. Из деревни – в ближайшую Оршу. Оттуда ночь поездом до Казанского. А там билеты до родного Зеленодольска. Сборы долгие. Дорога дальняя, утомительная. Встреча долгожданная. Застолье? – как водится. Радость – через край. По-русски. За разговорами время пролетает – заметить не успеваешь. А замечать нужно. И не только его. Трехкомнатная хрущевка – на пятом. Такой высоты обзора в деревне нет. Внизу дорога, смешные маленькие человечки, машины. Много интересного, от чего дух захватывает, а любопытство зашкаливает. Лето жаркое – балконная дверь настежь. Под шумок громкого разговора Таня ползет в интересующем направлении. Старается никого не тревожить. Все делает тихо – так тихо, что только приличное время спустя присутствующие замечают отсутствие. Вертят головами по сторонам. Где? Там!.. Очередь по-пластунски ползти взрослым. Не дай Бог спугнуть! Не оглянулась бы… Таня сидит на тонких балконных перилах, свесив ноги. Любуется городом с высоты. Наверное, чувствует себя птичкой … Если честно, ничего такого не помню и мало этому верю. Помнила в подробностях побелевшая от ужаса мама. И кто-то из родных, успевший доползти. Чтобы в охапку и нежно. И чтобы не испугать птичку. Думаю, именно эти, нежные и спасительные, не дали запомнить, на каком тогда волоске… Зеленодольская высота, которая совсем не вспоминается? Или все ж таки…

***

Падения опасалась всегда. В своих глазах, в чьих-либо еще. Личного, профессионального. Любого. Во всем на отлично. Школа? Медаль золотая – и только. Вуз? Диплом пунцовый. Или почти. Ниже? Хуже? Ни в жисть! А уж если лестница – обязательно вверх! И под ноги не смотреть. А ну как голова закружится! Не вовремя да на самое дно? Крах. Конец всему. Потому только к зениту! К звездам. К которым через тернии…

Музыкальный слух был. Видать, медведю уши не приглянулись. В хоре – альтом. Чтобы не выделяться. Негромко и чистенько выводить… «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…» Главное – вместе со всеми. Еще лучше, ежели перед тобой в первом ряду высокий сопрано расположился. За него, при случае, спрятаться. Подальше. Понезаметнее… Уши руководителя напряжены. Навострены даже. Скоро отчетный концерт, а солистка, как назло, с ангиной слегла. Кем заменить? Может, эта мышь?.. А ну-ка, мелкая, выйди на всеобщее! Давай теперь одна. Под фано… Да не потей! Че краснеешь, как рак в кипятке! У тебя ж хорошо получается. Только тихо. Смелее! Еще раз… Все, хватит. Будешь солировать. Через две недели концерт. Занятие окончено. На следующей неделе, как обычно, по расписанию.

Несколько ночей без сна. В ужасе от предстоящего. Никому ни слова. И решение. Папа, мама, я ухожу из музыкальной. Впереди выпускной. Нужно тянуть на золотую. Все силы – туда. Музыкой заниматься некогда. В медицинском предмет не обязательный. Родительская растерянность. Но приняли. Еще долго велись переговоры. Баян. У Татьяны слух, поймите же, наконец! Нельзя оставлять инструмент! Наверное, была еще одна растерянность (?) К музыке больше не вернулась. Не дай Бог солисткой, да на виду! Уж лучше под плинтусом. Оптимальнее – вдоль него. Чтобы слиться. И тебя незаметно.

…Один и тот же сон. Много лет подряд. В разных вариациях. В одиночестве. На хрупком и ветхом мосту. Над пропастью. Противоположного берега не видно. Знаю, что есть. К нему, собственно, и двигаюсь. Медленно, трудно, опасно. Сейчас на высоте. Середина пути. Страх неимоверный. Вокруг мрак и густой туман. Под ногами бездна. Мост раскачивается во все стороны. Ухватиться не за что – перил и в помине!.. Стоп. Просыпаюсь от ужаса предстоящего падения, так и не добравшись, куда намеревалась. Сердце бьется в горле. Хорошо, что сон! Облегчение. На короткое время до следующего сна… И все ж таки, что там – на той стороне, куда никак не дойду? Ведь ежели иду – и уже не один год! – значит, нужно?.. Однажды, устав-таки бояться, сознательно (во сне?) решаюсь покинуть привычное. Прыгаю вниз. Прямиком в бездну. В невидимое. Куда жутко боялась провалиться. Неожиданно мягко приземляюсь. Открытия поразительны. Огромная, залитая светом поляна. Цветы. Светлые приветливые лица. Надо же! А сверху-то совсем иначе! Изменения и во мне самой. С удивлением обнаруживаю необычную легкость. И способность летать (?) Именно так. Возвращаюсь вверх – к прежнему, пугавшему ранее. Вот оно! – место, где долгое время в одиночестве и страхе предстоящего падения. В ожидании потери привычной опоры. Прежнее кажется скучным и унылым. Покидаю без сожаления. Легко достигаю другого берега, куда долго и безуспешно. И здесь ничего примечательного (знать бы!) – гораздо привлекательнее то, что раньше пугало. Стоило рискнуть?..

Надир. Не так давно в моем личном словаре обозначилось. От арабского «напротив». Направление вниз, противоположное зениту. Низшая точка душевного состояния. И не только душевного…

— Ты не можешь всю жизнь просидеть под плинтусом!!!

Звонкая хохотушка Лена смотрит без улыбки. Ровно через год я вспомню ее слова. Но ответить уже не смогу. Просто верю. Хочу верить. У нее опыт надира был. Я же к своему только прикасаюсь. И пока мне по-прежнему хочется альтом во второй ряд. Не приведи Господь солисткой!

Post scriptum …Хочу хоть немного прикоснуться к незнакомому для меня миру слов, которым владею не ахти. И не только прикоснуться, но и попробовать найти себя в нем. Отыскать что-то свое. Свой язык. Свою душу в словах. До сих пор ищу…

… Может, это и лишнее (как-то раз писал уже – и это мое жутко субъективное мнение): я б выкинул все богоизображения (Бог не в этом), все ладони к ладони, все цветочки, всех ангелочков, орлов-чаек, прочие лирические водопады-небеса. А что б оставил? Свои (твои) тексты-исповеди без душещипательных оформлений (для того и тексты). Оформлять можно самими фотками хосписа. Сами тексты писал бы жестким профессиональным языком с деталями, понятными профессионалам. Парадокс, но когда педалируются эмоции – градус напряжения и доверия падает. Я понимаю – тогда станет страшно. Но ведь так и есть… Когда научаешься отстраняться и смотреть на свое без придыханий – хочется все сжечь. Писать без нерва нельзя. Без высоты эмоциональных всплесков – мыло; пластмасса мертвых отточенных формулировок. Пишется все для себя. Как только просекаешь, что пишешь для публики – конец. Ни для кого писать не надо – только себе. А публика? Случайный свидетель. Верю, что все будет о’кей…

… Есть у меня одна особенность, которую нельзя назвать ни хорошей, ни плохой. Зависит от поставленной задачи. Я очень легко подстраиваюсь под что бы то ни было и под кого бы то ни было. Это правда. Становлюсь «конгруэнтной» …Помогает в работе, в общении. Во многом. Но порой полностью теряю саму себя. Даже не порой. Слишком часто растворяюсь. Начинаю подражать чему-то (кому-то) …Соответствую. А вот саму себя найти не могу. Так и в моих написалках. Однажды ты сказал, что у меня сложилась своя «химия слова» (?) До сих пор пытаюсь расшифровать эти мудреные химические формулы… (Из переписки 2013 – 2019)

***
… А жизнь идет
за часом час.
Теряет — раз,
находит — раз,
теряет нас,
находит вас,
и всё равняется в балансе.
А жизнь идет,
за часом час.
И с нами
так же, как без нас,
и с вами
так же, как без вас.
Кружится
в бесконечном танце…

(Александр Бабушкин 1987)




«
Чтобы сделать что-то стоящее, сказать о важном, нужно прожить, пережить это важное собственной жизнью. Пройти по грани. Когда я проходил курс очередной терапии, когда становилось совсем паршиво, нужно было за что-то уцепиться, обратиться к чему-то сущностному, найти спасительную соломинку. И вот этой спасительной соломинкой оказался Рембрандт. Передо мной всплыло его гениальное творение «Возвращение блудного сына». Это именно та цельность, в которую можно было безоглядно погрузиться. Сверхреальность, реальность реального, сущностного… самое важное, о чем только и можно и нужно пытаться говорить»

В. Е. Кузнецов (1948 – 2015) Художник и скульптор

(Видеообращение Мая 2014-го)

«ВРАЧЕБНАЯ ТАЙНА» (От и до…)

Она валялась на дороге. Прямо под ногами. В пыли. Размером с карманный календарик. Ярким пятном – не заметить нельзя. Не заметили. Скорее всего, обронили в спешке. Кто?.. Повертела головой – ноль вокруг. В Хосписе тихий час. До начала движения посетителей еще далеко. Не имею привычки подбирать чужое. Наверное, брезгую. Да и хозяин вдруг сыщется – тоже нехорошо!..

Конец рабочего дня. Жара и духотища. За спиной в тяжелом июньском воздухе повисла туча. До остановки быстрым шагом минут десять. Маршрут один. Перерывы от одного автобуса до следующего приличные (давай, Таня, в темпе!) Метра два вперед. Еще полтора шага. Стоп! Как-то негоже ногами да по лицу (по Лику?) Возвращаюсь (Бог с ними! – с дождем и с автобусом). Присмотрелась еще раз. Так и есть – не ошиблась. Икона знакома. Да и картина… Быстренько из пыли в карман (рассмотрю потом). До дождя успела. Потому что туча мимо. Автобус зверски опоздал (что тоже вышло на руку).

…И только поздно вечером вспомнила о находке. Ею оказался известный католический образ «Езус Міласэрны», в ногах которого расположился фрагмент не менее известной картины Рембрандта (блудный сын все ж таки вернулся). А на обратной стороне найденыша – молитва.

О достойной исповеди.

 



Post
scriptum …Хочешь ли (можешь ли) быть честной до конца (что НА САМОМ ДЕЛЕ думаешь обо всём) = решать только тебе. Тебе твой читатель ПРОЩАЕТ все косяки за то, что ты настоящий СВИДЕТЕЛЬ и УЧАСТНИК… НО ТЫ НЕ ДОГОВАРИВАЕШЬ!!! И ОЧЧ СИЛЬНО НЕ ДОГОВАРИВАЕШЬ!.. Ты думаешь, что ЧИСЛОМ берешь – а это мимо. Только еще сильней ПРАВДЫ хочется. Я ведь боюсь и сам ищу ответов. И все боятся и ищут. Повторю – тебе ПРОЩАЮТ недоговоры. Все прощают. КРОМЕ МЕНЯ. Я готов и буду ждать. Тебя НАСТОЯЩЕЙ… Выходит – я сволочь жестокая, толкаю тебя хрен знает куда. Еще б знал – куда. Но мне всё время кажется, что ты (вольно или невольно) хочешь понравиться читателю. Смотрите, мол, как я ПРАВИЛЬНО распорядилась словом. Вот почему я так настоятельно стремлюсь ВЫТРАВИТЬ из тебя именно писательское. Дневник себе – другое дело. Ведь дневник = КОМПРОМАТ. Он не для чужих глаз. У тебя ПО СУТИ один читатель – ты сама. На СВОЁМ месте в хосписе, в жизни. По сути – для тебя все пациенты. Но КЛЮЧ в том, что именно ты – главный пациент. А кто за ним наблюдает??? Один наблюдатель точно есть. ХОСПИС…  как ЧЕЛОВЕК ли, бог ли… Не знаю, как сказать…

… Думала о том же. У меня Хоспис с заглавной. Одушевленный. Мысль твоя верная… (Из переписки 2013-2019)

***
Умничай, разумничай, переумничай.
Толку-бестолку, теши кол на темени.
Коли бесишься – не такой умный чай.
Пропащее дитя полоумного времени.
Ехало-болело. А гори оно всё огнём!
Всё равно прорываться к свету, раз вышел свет.
А чё это вообще было? То ли всё. То ли видишь сон.
Вдруг входят. Считаешь. Семь бед, а ответа нет.
А без ответа никак. Даже толком и не уйдёшь.
Куда возвратиться, если из ниоткуда упал?
Говорят, раньше был дорожный знак: «Что посеешь, то и найдёшь».
Да главный по знакам куда-то давно пропал.
Искал конец очереди. Все первые. И последних нет.
Зачем стоим? Обещали: узнаем, когда войдём.
И тут титры. Конец. Длинный коридор. Свет.
Которого мы целую жизнь ждём.

(Александр Бабушкин 2013)

***

Несколько лет тому приглашение. По случаю. В аудитории слушатели Духовной семинарии и их преподаватели (читай, рукоположенные). О чем? О Хосписе и его содержимом, о личном и профессиональном. И, конечно же, о встречах. Подобные выступления, множество раз повторенные, не в новинку. Разбуди ночью – слово в слово, не собьюсь. И все же отклонение от привычного на этот раз случилось. То ли аудитория подобралась соответствующая, то ли саму себя рискнула ковырнуть глубже. Мысль сама собой родилась: Когда сдаются два экзамена (выпускной и вступительный) происходит самая главная встреча (у каждого без исключений). Нос к носу. С самим собой. Ни улизнуть, ни спрятаться, ни отсрочить. Пожалуй, самый трудный экзаменационный билет. Не вытянуть который – без шансов.

«БАЗОВЫЕ ТОЧКИ» (Ретроспекция Сентября 2018-го)

Май 2006-го. Поликлиника. Дневной прием. Бывший регистратор. С недавнего времени место работы другое. Где?.. «Случайный вопрос» потянул за собой цепочку последующих жизненных изменений. И сейчас я здесь – тринадцатый год к ряду. В Хосписе.

***

Немного удивлена ее скорым увольнением. Всего-то чуть больше года! Не жалеешь? Не так уж и много, согласись! Может, торопишься? Может, все-таки передумаешь, а?..

— Нет. Увидела все, что хотела. Получила все, за чем пришла. Даже сверх того! Видела своими глазами смерть – мне довольно. Большего не жду и не хочу.

Мне и легко и трудно ее понять. Легко, потому что здесь действительно трудно. За несколько месяцев работы собственной шкурой подтверждаю. А трудно, потому что…

— Послушай! А ежели это не все? Если осталось еще что-то важное, стоящее твоего внимания?..

Но решение принято – и ею и окружением. Ровно через три года я окажусь в схожей ситуации, и передо мной встанет тот же самый – вопрос выбора. Заманчивое предложение со стороны и ни одного аргумента против. Кроме непонятной и ничем не объяснимой тоски – той, что рвет изнутри и слезами катится. С чего бы?..

***

Маем 2009-го рабочая поездка в Питер. По предварительной договоренности. Перенимать опыт российских паллиативщиков. Не сказать чтобы нам рады. Да и опыт чужой с трудом дается. К этому времени уже наработан небольшой запас собственного. Но любопытно. По корпусам старого Лахтинского идем неспешно. Смотрим, слушаем, внимаем. Экскурсоводом такой же старый доктор. Невольно сравниваем. Собственно, а что тут сравнивать! Смерть повсюду одинаковым беззаконием себя являет. Комната для персонала, кажется, самая большая и самая домашняя. В углу стопка старых альбомов. Цветные плюшевые обложки. Металлические уголки. Таких теперь в продаже не сыщешь. Фотографии. Разновозрастные и разновеликие. Много. Под каждой – горстка слов. Таких же разных…

«Хочется мороженного» … «Какое утро сегодня чудное!» … «Сына бы дождаться»

Это я сейчас сочиняю, конечно. Ни одной из альбомных записей в точности не помню. Да и обложки – может, и не плюшевыми были вовсе. Лишь ответы старого белохалатника на неуемное любопытство в мозгу засели. Прочно. Что это?.. Альбомы памяти. И давно?.. С самого начала. Зачем?.. Чтобы памятью остались те, что здесь были. Родными друг другу становились, а расставаться все равно. Хочешь, не хочешь – приходилось. Альбомы сообща создавали – по общей памяти жить оставшихся…

«Жена у меня красавица. Люблю и буду любить. Всегда»

***

Ноябрь 2010-го. К концу третий год. Решительно настроена на увольнение. Слава Всевышнему – такой срок! Новое место работы – всего пятнадцать минут от дома троллейбусом. По Минским меркам, почти рядом. Быстрым шагом в полчаса уложусь. Работу знаю. Отделение все то же. Коллег в лицо каждого. Чего ж еще желать! Сворачиваюсь – манатки скудные в чемодан пакую.

В один из итоговых дней листаю старые журналы приема. Зачем? Отвечу. Чтобы с тоской своей как-то договориться. Накрыла, зараза! Не вздохнуть и не понять. Фамилии и имена в столбик. Записи одна в одну – ничем друг от друга неотличимы. Разве только цветом стержня. Первая. Вторая… Девятая… Четырнадцатая… Сто пятая… А вот у этого глаза в пол-лица. Огромные. Страхом до краев наполнены… А этот под звук китайских трубочек дышать пытался. Хотя легких почти не осталось… А эта яблоки приносила. Каждый Божий день, пока силы еще оставались… А тот… А вон та… Рука сама взяла ручку и первую под нее попавшую тетрадь. И стала память на бумагу выкладывать. Хочу запомнить. Нельзя забыть. Похоже, только эта мысль тогда и была. Да была ли вообще какая мысль (?)

…Так и исписала вручную. Все пятьдесят листов. От корки до корки. Будто еще по разу с каждым встретилась. Пока писала, заманчивое предложение от меня ушло. Вместе с тоской. Взамен осталась тетрадка памяти. Мало похожая на плюшевый Питерский альбом. Осталась и я. Еще на три. По триста шестьдесят пять дней в каждом.

***

Все эти годы постоянное и неотвязное желание слинять с насиженного. И не так уж важно куда!

Весна 2013-го. Шаг, скорее спонтанный, чем продуманный. Конкретного места нет. Ожидалось смутно. Обещано расплывчато. Да хоть куда!.. От накопившейся эмоциональной усталости, от непонятного статуса и предназначения (кто я здесь? зачем столько лет? сколько еще так?) …И уже готов приказ. И никто не удерживает и не уговаривает (хотя ой как хочется!) Согласие на расставание обоюдное. Хочешь уйти – дорога тебе скатертью! Признаюсь честно, ждала иного, но факт таковым останется. Припоминаю, что и главному по тому времени не сладко было. До увольнения считанные дни. Предвкушение долгожданной свободы. Ну, наконец-то!.. Тогда зачем тот телефонный (?) О мотивах могу только догадываться. Смутно. Голос в телефонной трубке резок: немедленно забирай заявление! Работай и не морочь больше голову – ни себе, ни другим! Недовольное ворчание бухгалтера (опять перерасчет делать!)

Результатом? Плюс еще три…

***

Новые перспективы замаячили к августу 2016-го. Совсем недавно завершил работу съезд онкологов и радиологов. За плечами девять лет паллиатива. Новые идеи. Видятся новые планы – вполне себе реальные. Руководство меняется (как сработаемся с новым?) Ощущение предстоящих глобальных…

С благословения шефа (теперь уже бывшего) еду в смежную структуру. Да, конечно! Таких, как Вы, специалистов – по пальцам. Можно начинать началом 2017-го. Началом и продолжила. Еще на тройку лет. Преодолев очередную «базовую точку», остаюсь там же. И двигаюсь. Куда?..

***

Эта мысль пришла ко мне однажды. Внезапно и совсем-совсем недавно. Огорошила собой и крепко испугала (чего греха таить!)

Старшая медицинская робко стучит в дверь.

— Татьяна Алексеевна, там дочка… Может, сможете от мамы? Отрывать надо. Не уйдет сама…

Почему-то подумалось о той – недавней. Тихо плакавшей под окном на скамейке. Я так и не спросила ее имени. И как маму зовут – тоже не узнала. Просто вышла рядом посидеть. Редко теперь так. Сейчас психологи толковые – из неравнодушных происхождением. Стараюсь не мешать. В палате двое. Мама дышит редко и прерывисто. Без сознания. Дочь узнаю со спины. Теперь знаю имя. Обнимаю за плечи тихонько…

— Леночка, пусть мама немного одна побудет. Идемте ко мне в кабинет. Пока тихий час, чайку попьем. Потом вернетесь.

Погладила уходящую по багровой руке, будто разрешение для дочери испросила. Соглашается. Отпускает мамину руку и идет со мной на первый этаж. Через три минуты та же старшая и медицинская снова заглядывает. Мама ушла. Прямо за нашей спиной. Сразу же…

На столе тихо горит свеча…

Испугавшая и до сих пор пугающая мысль – а ведь при мне еще никто не умирал! Вернее, я никогда не видела того самого момента, когда одно сменяет другое. Было много до. Случилось не меньше после. И ни одного при мне. Ни одного! Тринадцатый год (?) Говорят, это происходит, на удивление, тихо. И спокойно. Порой незаметно. Обыденно даже. Будто так и должно. Говорят. Сама не видела – врать не стану. Говорящим верю…

«Дай мне сделать шаг одному» – фразу много раз слышала и неоднократно произносила. Правда, свидетель сказанному из меня никудышный. И совсем не достоверный.

***

Возвращаясь к тому давнему. Двенадцать лет назад я задала ей вопросы, на которые ищу теперь ответы сама… А что если это еще не все? Если то, что ты уже видела и знаешь, только малая толика? Если есть еще что-то очень важное, что тебе просто необходимо знать? Как тогда?..

Пожалуй, ответа испрошу у той тоски, что приходит в гости с регулярностью раз в три года. И для которой у меня нет пока никаких разумных объяснений.

Post scriptum …Июнь 2019-го. Вновь вернулась к своим зарисовкам. Черновики некоторых уже готовы. Мне бы по-прежнему хотелось, чтобы ты читал написанное. Просто потому, что именно с тебя было положено начало. Значит, по-честному станет и такое продолжение. В этом году хочу полностью завершить задуманное. И нужно сейчас, чтобы было тихо. Писать трудно. Если живо. Если будут возражения, пиши прямо сейчас. На долгие дискуссии ни сил, ни времени больше нет… Как скомпоновать в единое целое, обсудим позже. Канву (скелет написанного) я уже для себя продумала. Возможно, у тебя будет иное видение. Ко всем обсуждениям приступим, когда все основное будет готово. Чтобы опять не растрачиваться и не путаться. Запутываюсь я легко. А возвращаюсь к себе долго и трудно… Когда ты пишешь – призываешь или дружески советуешь – не играть в писательство, я теряюсь. Мне сразу кажется (что бы потом ни написала) – все равно играю и лгу… Что ты имеешь под этой фразой?.. Не было бы этой просьбы, если бы было безразличие к твоему мнению. Я не тороплю. Растолкуй. Не сочти за труд. И даже если делаешь уже в юбилейный раз, не пожалей времени. Для меня это важно…

… Я поступаю так: ежель есть нестерпимое желание что-то написать, такое, что прям НАДО-НАДО, когда в голове крутится какой-то КЛЮЧИК-ОТВЕТ-РАЗГАДКА – ……. тогда берусь за карандаш. То, что выходит – очч часто вовсе и не то, что думалось. Это называется – автоматическое письмо. Рука едва успевает за потоком сознания. Вот почему карандаш и бумага. Скорость записи сумасшедшая. Потом вдруг в голове звучит СТОП. Тоже без предупреждения. И уже не важно – сколько ты успел и хотел. Это ПРИКАЗ. Как правило, какая-то суммирующая фраза, оборот речи и становится СИГНАЛОМ. Я думаю – мозг работает ПОМИМО нашего мыслительного процесса и… ГОРАЗДО БЫСТРЕЙ. Скорей всего ОН думает, а мы в облаке его думания. Собственно, это именно ОН (мозг) вдруг просыпается и выплескивает ОБЛАКО – а наша задача (контролируемое думание) – ловить эти моменты и успевать записывать. Писательства, как упорной работы и армейской дисциплины Я НЕ ПРИЗНАЮ…

… Спасибо. Перечитаю еще не раз. Сравню с тем, что переживаю сама, когда берусь за ручку… (Из переписки 2013 2019)

***
А знаешь,
ничего я не могу.
И ничего давно не понимаю.
Я знаю только то, что я бегу.
Что от себя все время убегаю.
И где тот я, что грезил превозмочь,
мечтал и западал от перспективы?
Глухая ночь кругом, глухая ночь.
И гиблые тоскливые мотивы.
Отдал бумаге.
Большего не смог.
И, видит Бог, иного не умею.
А знаешь, я до судорог продрог
в своей постели.
Зашаркаю на кухню.
Пусть кипит.
Сейчас заварим.
Этот лысый чайник
Затянется.
Ведь он всегда дымит.
Печальник.
И знаешь, вот и весь ее секрет,
вся мудрость многокнижного развала –
семь тысяч бед, и проклятый ответ:
нет разницы жил много или мало.

(Александр Бабушкин 2013)

— Покысай меня, бабушка… Таня никак не может успокоиться. Ну что взять с шестилетнего ребенка! Да еще летом. Да еще в деревне днем. Когда хочется бегать по теплой траве среди взрослых, всегда чем-то занятых. Бегать, прыгать и визжать от восторга. Потому что сейчас у тебя нет никаких забот. Потому что ты – самая среди всех маленькая и самая любимая. Но взрослые говорят Тане, что маленькие должны больше спать. Потому как они растут во сне. Таня верит взрослым. Послушно ложится на бочок. Наверное, хочет вырасти. Только вот…

— Покысай меня, бабушка… Покысать – это такое слово. Условный сигнал между Таней и бабой Маней. Что-то среднее между поглаживанием котенка и дружеским похлопыванием по плечу. Не то, чтобы успокаивает. Нет. Просто уносит твое непреодолимое внутреннее желание бегать и прыгать. Легонько прихлопывает тебя к одеялу и уводит в сон. Засыпается при этом незаметно. Когда тебя кысают.

Старческая рука тепло и нежно выполняет ребенкину просьбу. Кысает. И поет свою странную колыбельную. Единственную, что знала тогда баба Маня – старшая дочь в многодетной дворянской семье, почему-то совершенно не умевшая читать, но до своих девяноста лет сохранявшая еще одну странную способность – не прогибаться. Кувшин с водой на ее голове при движении не потерял бы, наверное, ни одной капли. Странная колыбельная до сих пор вспоминается Тане отдельными строчками: «А отец твой – старый воин – закален в бою… Спи, дитя мое родное… Баюшки-баю…» Это потом, уже много лет спустя Таня узнает, что уснуть в детстве ей помогала не только баба Маня, но и Михаил Юрьевич. Потом узнает. А пока… Покысай меня… (Уроки бабы Мани)

***

На белый лист налью печали,
И укачаю на качелях.
Так памятью уносит в дали,
Где всё могли, всего хотели.
И исписались листьев пачки,
И проскакали судеб строчки,
Долги, тревоги и заначки,
Кавычки, запятые, точки…
И мемуарово тоскливо
Глазею в заоконность. Слякоть.
Не хочется писать сопливо.
А хочется курить и плакать.

(Александр Бабушкин 2012)

«КОЛЮЧКИ ПАМЯТИ» (Трудные встречи)

— Ты мне не нужна! Вали отсюдова! Пошла вон! Пусть она ко мне больше не приходит!

…Господи, какое счастье, что туда больше не нужно! Хотя… Сколько, в общей сложности, длилась та единственная? Не больше двадцати минут. Зачем пошла в палату? Ничего вразумительного. Просто попросили. Сказали, ребенок совсем. Чуть-чуть ему, и не верит. А ты сам попробуй! В двадцать три неполных. И еще сказали, что странный. Татуировками усеян. Может, стоит все ж таки прозондировать на предмет устойчивости? Мало ли!.. Работа есть работа. Кому признаюсь, что ноги не несут! Что каждый такой напоминает мне… Короче, я уже там. Конец тихого часа. Парень, и в самом деле, необычный. Клоун-смертник – проскользнула злая мысль. Паскудная и внезапная. Первое впечатление? Зеленоватый от печеночной недостаточности. По телу пятна кровоизлияний. Пробиваются мелкой крупой сквозь множество цветных татуировок. Руки. Плечи. Грудь. Стопы. Спина… Мудреные узоры. Сложные завитушки по больной коже. Сплошняком.

Меня не замечают – похоже, спит. На глазах маска от яркого света. Абсурд какой-то! Будто на пляже устроился, а не на больничной койке. Маска сдвигается на лоб. Глаза недовольно на меня. Ну? Че надо?.. А чего мне, и правда? (опять я хуже татарина – незваная) Напускаю врачебную важность – выдавливаю правильные вопросы. Узнает, что психотерапевт. Злость и разочарование. Не нужен такой врач! Со мной в порядке! Вы лучше скажите, когда меня отсюда выпишут? Обещали – еще можно химию делать. Только организм немного укрепить (ага! именно у нас!) Так мне скажите, я тут поправлюсь?.. (вот же дурацкий вопрос!) Глаза в окно. В него всегда и пристально, когда дурой безответной себя чувствую. Молчу. Он продолжает. На меня тут все как на смертника смотрят! (чую, злится не на шутку) Что, крест на мне уже поставили?!! … Продолжаю и я. Глазами в окно. Потом говорю (Господи, помоги!) Понимаешь, у меня сын этим же болеет. Понимаешь?.. Видать, напрасно сказала. Обида и зависть к живущему. Или показалось (?)

Дольше сидеть в палате смысла нет. Разговор со злым клоуном не клеится. Сказать нечего. Слушать не хотят. Встаю уходить. Что-то было вслед. Вроде, не приходите ко мне больше! Или снова показалось. Или так подумал – я услышала. Другой бы обиделся, а я… В палату каменными ногами. Из палаты – пинком налегке. Вот и славно, что не нужна! Потому что мне с тобой… Страшно. Так и есть. Я тебя не вижу! Я ведь не тебя вижу! Ушла. На следующий день мне передали его слова – пусть она ко мне больше не приходит! Пожала плечами. Так, значит, так. Значит, не показалось. Почти обиделась.

Еще сколько-то дней. Другие люди. Другие встречи. Женька больше не вспоминался. Просто пролетала по коридору. Дверь в палату настежь. В носу кислородные трубки. И глаза… Господи, где-то и когда-то я их уже видела! Точно такие. Давно. Но где? И почему не затормозила? Почему не подошла? Обиделась на «пошла вон»? Испугалась заново окунуться в свой затаившийся ужас?.. Не затормозила. Не подошла. Просвистела мимо. Следующим днем он ушел. Так сказали. То ли притупилось что-то, то ли застыло. То ли устало. Ну, нет так нет. Сколько их таких еще впереди. Которых потом нет. А на посту (промежду-прочим) сестры душевно сообщили. Парень отродясь был тихим и спокойным. Мамина единственная отрада. В армию хотел. Служить и защищать. На медосмотре болячку нашли. Узнал, чем болен – ударился во все тяжкие. А заодно художественно раскрасился. Прервал курс лечения. Стало хуже. Было поздно.

Глаза… Где ж я их такие уже видела? В пол лица с тоской. Где?..

Вечером по дороге домой накатило. Июнь 2013-го. Мы с младшеньким на приеме у онколога. После первых химий Антон совсем лысый. Колобок. Спокойный. Сидит рядом. Готовится к очередному. Коридор узкий и длинный. Стулья вдоль стен. Недалеко напротив парнишка. Немного младше. Глаза… От ужаса не мигая, смотрит на моего лысого. Видать, только в самом начале. Переполненные страхом зрачки ребенка. Внутри желание подойти, обнять, успокоить. Унять тревогу. Этого не делаю. Не поймут. Неловко. Стыдно. Отчего ж сейчас всплыло в памяти?.. Та встреча с испуганными глазами была слишком короткой. Лица не помню. Имени не знаю. Давно это было. Давно?..

Не подошла в тот раз, стыдясь. Ушла сейчас, обижаясь. Желтый татуированный клоун мало походил на испуганного ребенка. Или это я его не рассмотрела за боевым раскрасом?.. Две встречи с перерывом в несколько лет увязались воедино. Глазами тоски.

***

День рабочий к концу. Попросили зайти в стационар. Тоже ерунда – формальность. Коррекцию схемы лечения своей записью в карточке подтвердить и попутно глазком глянуть.

Ей 80. Ни семьи, ни подруг, никогошеньки. Неизвестно, кто и хоронить-то будет. Бывшая медсестра. Почти коллега. Сока ей принесла. У меня на тот момент оказался. Она еще стеснялась брать просто так – все деньги какие-то совала. Смешная. Была… А вот сейчас лежит. Заострилась. Я к кровати подошла – говорит уже еле-еле. Снова пить попросила. Сушит во рту. То ли от лекарств, то ли болезнь досушить старается. Когда через поильник водой, как маленькую, поила, подушку приподняла одной рукой. Получилось, будто обняла ее за голову. Второй воду даю. А она в глаза доверчиво смотрит. И пьет. Понемногу, правда. Если много – давится. Глотает уже плохо. А потом по голове зачем-то погладила. Ничего ж больше не делала. И к чему вдруг вспомнилось (?)

***

— Татьяна Алексеевна, гляньте в тридцатой. Неадекватный какой-то. С персоналом воюет. Мочой разбрасывается, плюется. Может, гасить будем, а? Как бы ни натворил чего. Похоже на MTS. Дальше хуже будет.

Гасить. Это такое условное. Означает, подобрать препараты, купирующие патологическое возбуждение и психическую неадекватность. Чтобы хуже не было. Гасить? Чем-то работу пожарных напоминает. Принимать решение нужно быстро. Желательно, безошибочно.

Тридцатая – двухместная. Справа уходящий. Уже не здесь. Гасить нечего. А этот… Этот на вид годков на восемьдесят потянет. Смотрю в историю болезни. Всего шестьдесят с небольшим. Болезнь постаралась – состарила качественно. Лежит тихо. Глазами в потолок. Чего-то там губами себе под нос нашептывает. Пальцами одеяло перебирает. На меня внимания ноль.

— Вы меня слышите?

Реагирует. Глазами в мою сторону маленько повел. На всякий случай, держусь подальше. Уж больно не хочется мочой в физиономию.

— Как Вы?..

Несколько вопросов. Отвечает. Коротко, правда, и односложно. Но, в целом, верно. Почти верно. Вполне адекватен. Ну, или почти. По крайней мере, сейчас. Спит, правда, неспокойно. Так это ж поправимо. И что вдруг так потянуло… Рука сама погладила по голове. Так маленького ребенка гладят. Иль плачет когда – чтобы успокоить. Иль похвалить чтобы. Или поддержать. Все одно – рукой по голове. По волосам, по лбу. Оно, и правда, здорово успокаивает. Поддерживает. Вот и с чего бы это! И про мочу не вспомнилось. Просто так – взяла и погладила. Погасить, наверное, хотела, пока там до таблеток дело дойдет. А этот странный – непонятного возраста – с мочой своей и глазами в потолок – вдруг обеими, иссохшими от болезни, порывисто мою схватил и к губам своим – старческим, до крови потресканным – к губам крепко прижал. Руку мне поцеловал и, не выпуская из своих, заплакал. Просто так – взял и заплакал. Рука у губ, глаза в потолок, две слезы по щекам. Крупные, медленные. И я застыла. Замерла, затихла. Оба мы в этот момент затихли. Каждый со своим. И мои глаза куда-то тоже стали смотреть. Не в потолок, нет. Уж и не вспомню сейчас, куда. Может, в себя?..

***

Гладить по голове. Это действо закрепилось после ухода отца. В реанимации. Впервые июлем 2010-го. К тому времени почти неделю на ИВЛ. Надеялись. Думали, вырулит. Всегда выруливал. А тут не смог. Рак съел тихо и без-симптомно. Мозг выносящей боли испытать не довелось. Наверное, повезло…

Зав. реанимацией снимок показал – от легких почти ничего. Одно большое пятно, где основной процесс цвел. Спросил, что делать будем?.. Фактически, за мной стало окончательное решение – отключить аппарат и прекратить отцовскую жизнь.

В палату вошла. Наверное, и он меня увидел. Не уверена. Мутный был от седатиков. А лоб горячий. Видать, температура зашкаливала. Я ему всегда и до этого маковку целовала. Бывало, обниму за голову и чмокну в середину лысины. Всегда колючим был, только не со мной… Рукой провела по голове. Как маленького, погладила несколько раз. Потом доктору на вопрос ответила. Вот и все. Через десять минут мне позвонили. Всё наступило. Потом еще долгое время размышляла – а правильно ли поступила? Успокаивала себя снимком легких, которых не осталось. Не уверена, что до конца успокоила…

В Хосписе частенько по голове глажу. Некоторых (ставших близкими) за голову, как отца когда-то, обнимаю. И целую. Обнятую чью-то голову. Удивительно при этом, как серьезные, вконец изболевшиеся взрослые под гладящей рукой становятся маленькими и удивленными. Почти не сопротивляются. Наверное, потому что врасплох…

А этого, который с мочой, потом долго в себе несла. Кажется, и он меня врасплох застал.

***

Ее ладонь была теплая. И с каждым прикосновением к голове он чувствовал пульс. Свой. Страх. Страх невероятный. Парализующий. Переходящий в панику. И он интуитивно нашел то единственное место, где этот страх отступал, уходил. Уткнувшись лицом в ее живот, он тонул в ее ровном спокойном дыхании. Он уже перестал вздрагивать от всхлипов. Мельтешение кошмаров в голове начинало затихать. Он еще сильней вжался щекой в ее живот и почувствовал, всем испуганным существом, каждой измученной клеткой свой он почувствовал себя ребенком. Ребенком, нашедшим абсолютную защиту и абсолютный покой. Он как-то пронзительно, молниеносно как-то понял, что был этим ребенком всегда. Всю свою жизнь. И этот ребенок вернулся туда, откуда никогда не хотел уходить*

* «Колыбельная человечества»
Александр Бабушкин

 

Post scriptum …Как тяжело говорить, что жизнь подходит к концу! Никак не усваивается, не принимается, отторгается мгновенно. И тобой – говорящим, и им – слушающим. Говоришь – сам себе не веришь. И по глазам напротив видишь – тебе не верят тоже. Потому и тему скоренько меняешь… Вот и снова мне дитя провожать. Еще одно. Пару дней тому опять ревела дурой. Обо всех детях сразу. Сколько их еще впереди в глаза посмотрят! А глаза у них… Не знаю, как их глаза тебе описать. Такими на маму, когда плохо. Когда хочется в мамин подол спрятаться. С головой. От всего. И всегда ждут, что только она одна – мама – в состоянии твое плохо руками развести и вытащить из него. Одним движением. А ты в этот момент сволочью последней себя чувствуешь. Тебе же нужно сказать совсем другое… (Из переписки 2013 – 2019)

«ТИХИЙ ЧАС» (Март. 7-е. 2015-го)

Зима ушла. По календарю пешком побрела. Место привычно весне уступила. Пройдет еще сколько-то времени – глядишь, и лето на весенние пятки наступит. Вслед ему осень пристально поглядывать станет. Издалека. Ожидая часа своего. Так все в мире устроено. Одно сменяет другое, за другим шагает третье, за руку ведет следующее. И вновь последнее становится первым…

А за окном туман. Плотный. Ни зги не видать. Скамейка подоконная почти скрылась в густоте. Тихо. Будто туманность все звуки собой поглотила. Только вот все ли… А если прислушаться?.. Если замереть?.. Теперь слышно. Тихий голос поет. Где-то совсем рядом. Я знаю, кто это поет. Сейчас расскажу. Только бахилы на ноги, чтобы Тишину собой не пугать. Время в стационаре сейчас особое. Часом тихим называется. Вся громкая суета в сторону уходит. Шумы по углам прячутся. Тишина здесь хозяйкой. Ее это время. Звуков почти не слышно. Вдоль коридора двери – налево да направо. В каждой палате своя Тишина живет – своя особая тихая Тайна.

Вот и первая налево. Здесь Максимка молча плачет. Лицо руками закрыл. Плечи трясутся. Ни то, ни другое ухом не услыхать, как ни старайся. Глазами лишь можно увидеть. Я на краю кровати сидела. Спросила: Максимушка, может, поплакать хочешь? Будто разрешение получил. И так коротко, так недолго у него это вышло. А пока плечи от слез дрожали, по голове гладила. Голова теплая, стриженая. Мальчишечья. До сих пор ежик волос под рукой чувствую. Поплакал и успокоился – и то и другое быстро. Видать, нужно ему было слезы свои наружу выпустить. Просились долго.

Следующая дверь, где двое. Тихий разговор ведут. Монах и Ирочка. Беседуют и бананы едят. Вкусные, наверное! Ира накануне поделилась со мной. Говорит, страшно ей. Да так, что даже молиться сил никаких. И батюшек спрашивала, и к матушкам обращалась. Все как один советуют – больше молись! И очень быстро убегают. По своим делам. Делов-то у каждого, понятное дело, много. Своих. А молиться и невозможно! Как ни пробуй. Уже пыталась. И не один раз. Такой страх внутри – слова в горле по пути спотыкаются. И застывают там же – на испуганном языке. А веселый монах с бананами на двоих, похоже, никуда не спешил. Чего-то ей такого сказал. Пока бананы уплетал за обе щеки. Я понапрасну не любопытствовала сказанным. Вот только слова хорошо запомнила, что сразу после бананового разговора случились. Про страхи снова спросила (я ведь тоже из пугливых). Говорит, оттолкнулась от берега и поплыла. Получается, руки от чего-то вдруг свободными стали – не цеплялись уже! – отпустили то, что до сих пор удерживали. Вот ведь какое чудо. Банановое.

Тихонько к следующей двери. В углу – у самого окна – тезка моя и коллега. А здесь – у двери – муж ее. Молча. Не шевелится почти. Только что дышит. Да и то неуверенно как-то. Татьяна здорово устала. Болеть устала. Измучилась вся. И ушла бы – да вот он никак не отпускает! Тот, что у двери. Боится без нее. И она его боится оставить. Правда, никому не признается в этом. Да и непривычно как-то. Без него. Столько лет вместе! Как же ей одной! И как им теперь – по одиночке – обоим! Одному уйти, другому остаться. Вот и держат друг друга глазами.

А в этой палате еще одна Татьяна. Танечка. Ей 70 почти. Дверь в палату тоже приоткрыта. Почти не закрывается. Спокойное и светлое лицо. Изнутри тихо улыбается. Редко так, но все ж бывает. Вот только муж – ему, родному, отчего-то несладко! Замучил себя чувством вины. Изморил вконец. И вовсе напрасно. Танечка давно уж его – Ванечку своего – и простила, и отпустила. Ему бы теперь с собой то же самое сделать. Да вот никак! Видать, только время в помощь будет.

Вроде бы и дорога по коридору не такая уж длинная. От двери до следующей – всего несколько метров, а сил много забирает. Всего четыре палаты впереди осталось – четыре Тишины послушать… В этой песня слышна. Кто-то тихонько напевает. То ли мужской голос, то ли женский. А поет славно, чисто. Не фальшивит нисколько. О четырех цветных дождях выводит. Была такая песня раньше, помню. Колыбельной вроде бы называлась. Бабушка Лена здесь. Дочка Ира рядом. Есть еще крохотная Сашенька. Их это песня – общая. Четыре дождя – на троих. Бабушка в молодости дочери пела, на руках качая. Потом внучке, чтобы уснула поскорее. Сейчас петь не может. Ирине тоже не поется. А маленькая Саша уже спит. Дома. И просто любит – маму, бабушку и колыбельную. Теперь им Тишина поет. Ту же песню. Как и раньше. Чтобы укачать-успокоить сразу всех троих. Только она так умеет. То ли мужским, то ли женским голосом – и не поймешь сразу.

Скоро Тихий час закончится. Не так уж и много времени на Тишину отведено. Впереди еще три палаты со своими тихими секретами да тайнами. Сюда попробуем заглянуть. Здесь тоже поют. Я пою. Наташке. Худенький скелетик с мягкими глазами. Всего восемнадцать. Несколько месяцев тому. Цыпленок. Всех, кто к кровати подходил, спрашивала: А еще ко мне придете? К ней шли. Многие. А некоторые не могли – их тоже понимаю. Я часто в палату забегала. Сама не знаю, зачем. Спокойно с нею было. И ей со мной… Однажды пришла так в очередной раз, а она меня в забытьи вдруг мамой назвала. Потом, правда, глаза открыла. Узнала, поздоровалась. Мама у нее далеко была. Алкоголем на стороне разбавлялась. Не до Наташки при такой-то жизни! Была еще одна мама. Новая. Но и у этой сил на колыбельную не хватало. Пятеро на руках. С ног валилась. Куда там петь! Потому вот и мурлыкала ей мелодию свою простенькую – какую знала. Мама-заменителем стала на короткое время. Чтобы хоть немного успокоить худенького цыпленка с мягкими глазами.

Соседняя палата. Всего пару метров. Там Алешка. Ему 25. С ним настоящая мама. Молча рядом. Ничего не говорит и не поет. Это он у нее сейчас настойчиво и тревожно спрашивает: Мама, неужели же я вот так?.. В двадцать пять, а?.. Мама! А мама не отвечает. Не может. Нечего сказать. А может, и есть. Вот только говорит все больше глазами. Слова к ней не идут почему-то. Нету их! Наверное, потому и колыбельная у мамы Любы не складывается.

Последняя дверь. Всего ничего для Тишины осталось. Но и на остатках времени хорошо слышны слова Человека: Галя, любимая, не бойся! Иди туда, куда должна. Я буду с тобой рядом. Это бывший политрук свою жену сейчас отпускает. Со своих рук на Руки Всевышнего кладет – ту, что дороже всего.

…А туман никуда не уходит. Как был густым, так и остается. И кто-то ведь до сих пор продолжает петь. Все же, думаю, это она. Ее мама. Уже несколько лет так поет. У входа…

Похоже, навсегда вошла в память эта странная поющая. В палате познакомились. Возле Леночки своей хлопотала. То одеяло рукой поправит, то по голове погладит, то водой губы пересохшие дочери протрет. Часы им вместе оставались. Сознания давно уже не было. К отправке готовилась. Последний выпускной экзамен. Да и вступительный… Странной она мне тогда показалась. Может, потому что не плакала и ни на что не жаловалась, голоса не подавала. До последнего мгновения молча. Рядом с единственной. Всего на несколько минут вернулась дочь в сознание. Несколько коротких минут – маму узнала. Спой колыбельную, говорит. Пожалуйста. Отпусти. И эта странная, что ни звука до сих пор… Голову дочери обняла, к себе прижала и запела. Колыбельную прощальную девочке своей. Как маленькой когда-то. Тридцать лет назад. И под колыбельную – в тех же руках – последний выдох…

В этом месте своей памяти почти всегда плачу. Недолго, правда. Что ж держать-то в себе, когда само просится! Отпускать мы всю жизнь учимся. И слезы, и боль, и обиды, и страхи. И вину свою. И дорогих любимых. И себя, конечно. Себя обязательно! Всю жизнь этому учимся. Куда отпустить?..

За окном туман еще гуще стал. Как молоко, белый и плотный. Вот ему и отдай. Примет – вреда в том туману никакого! Да и сдачи назад не вернет – обратно ничего не выдаст. Все в себе без следа спрячет. А пройдет какое время – сам и рассеется. Растает, как и не было вовсе. Станет ясно, видимо и прозрачно. Так все в жизни устроено. Одно сменяет другое. И вновь последнее становится первым. Отпустить лишь нужно. Чтобы за ушедшим новое выглянуло.

***
и это как вывернет как повернет
это с той ли ноги встану
вдруг что-то в сознании произойдет
было криво и раз прямо
это обух перешибет плетью
и вот уже и на воле
я как-то совсем не боюсь умереть
но я очень боюсь боли

и где-то в душе все ясно давно
хотя мастер всех тайн не раскроет
а я все пишу и пишу одно
про то что мир не достроен
и не умею а все равно молюсь
как сегодняшний бьюсь с вчерашним
я ведь не умереть боюсь
я боюсь умереть страшно

и сложилось всё от а и до я
и плюсом умерен минус
любая дата календаря
хоть сейчас я готов на вынос
ногами вперед головой вперед
по правилам и без правил
мне совсем не страшно что там меня ждет
мне страшно за то что оставил

(Александр Бабушкин 2014)

…А еще я сказала ему – Максимушка, чего ж смерти-то бояться! Рано или поздно – все равно с нею встретимся. Сегодня ты, завтра я. Ты вот лучше скажи мне, как я тебя ТАМ узнаю, в толпе той? Как найду? Народу вон сколько! Ты какой-нибудь условный знак подай. Рукой помаши. Либо покричи чего… Шутила, конечно. Улыбнулся. Я, говорит, спички по одной зажигать буду. И под ноги бросать стану. Чтобы Вы по моим спичкам дорогу нашли. Случайно не заблудились в темноте…

Post scriptum …Вспомнила, как недавняя знакомая, прочитав мои «шедевры», сказала – тебя самой здесь маловато. Удивила. Даже немного обидела. Тогда еще пыталась спорить. Сейчас, пожалуй, соглашусь. И потому в написанное (в дальнейшем) буду «добавлять» себя. Порциями. Как только себя встречу – так и добавлю… (Из переписки 2013-2019)

***

Конец рабочего дня. Пришла, потому что отправили. «Всё равно к кому» – то есть ко мне. Представилась – жена такого-то из палаты такой-то. Для меня? – ни о чем. С тем, кто в той палате, психологи в тесном и дружеском… «Как справиться с душевной болью» – по-моему, так прозвучало. Спрашиваю имя. Удивляется (не обо мне речь!) Следом дежурные вопросы о том, какова ситуация сейчас. Рассказывает в деталях, обстоятельно и подробно. По ходу, тонет в многочисленных подробностях, которые стараюсь не слушать. Гораздо важнее, что переживает и чувствует. Ловлю себя на мысли – детали пройденного не интересны, хотя вопросы начинаю именно с них, с формальностей. Так проще и понятнее. Минут через пятнадцать как можно мягче перебиваю – спрашиваю, что подразумевает под «душевной болью», с которой вошла в кабинет?

— Я все забываю. Все делаю не так. Неправильно. Мне с ним сложно – не туда положила, не то взяла, не так сделала. Не здесь и не это. И теперь я вообще не знаю, что и как делать. 42 года вместе. Что самое важное? Вспомнить?.. (пауза) Совсем недавно подозвал к себе, обнял и сказал «прости меня за всё» …

В этот момент лицо кривится, вот-вот готовое заплакать. Тут же себя сдерживает (ведь не за этим же ко мне!) В который раз получаю подтверждение: проще не прикасаться – к живому и больному. Соглашаюсь. Не прикасаюсь. Да и она к себе подлинной – не скоро еще прикоснется. Становится скучно. Помаленьку сворачиваю разговор (рабочий день следом). Даю совет и направление движения (она ведь за этим пришла, да?) Рекомендую таблетки. Всё. Формальная часть завершена.

А дальше?..

А дальше она забудет. И про меня. И про себя. И про все. Как забыла свой мобильный на моем столе.

Забуду и я ее. Как очередную нозологическую единицу «без имени», случайно заглянувшую в открытую дверь моего кабинета.

Post scriptum …Идея применить к моим написалкам термин «врачебная тайна» изначально принадлежит тебе. Что это означает с профессиональной точки зрения, как врач хорошо знаю. А вот твое понимание этого выражения для меня за кадром. Как ты сам понимаешь эту тайну? И почему связал когда-то со мной и моими «шедеврами»? Вопрос несколько странный, но для меня важный. Потому что сейчас вплотную уперлась в само название…

 

Для пациентов Врачебная тайна – страна непоняток и неизведанного. Там и страхи, и надежды. Терра инкогнита… Заглянуть за занавес спектакля – желание многих. Но только Режиссёр может эту завесу приоткрыть. Мало кто знает, что доктор – тоже человек. И что у него на душе.  Люди ждут, когда волшебники раскрывают свои тайны. Врачи для людей – волшебники…

 

… О врачебной тайне только сегодня всерьез призадумалась. Надо же! Столько лет о ней родимой талдычить и только сейчас задуматься. Твое мнение (вИдение) – это то, что видится не-врачом и со стороны. Потому и спросила… Для меня лично тайна, как я вообще во врачи попала. В последнее время именно об этом и думаю… Знаешь, наверное, буду писать, как оно само пишется. Если вообще пишется. Глубину собственного откровения не дозирую. Ее ровно столько, сколько именно в этот момент мне открылось. Ни больше, ни меньше. Вот с читательской аудиторией – тут загвоздка. Дневник откровений не каждому для прочтения предоставишь. Думаю, и ты с этим согласишься… (Из переписки 2013-2019)



Продолжение: Врачебная тайна — Том 2
кликабельно

Recommended articles