Татьяна Рожок (Беларусь) — Врачебная тайна — Том I

By , in Такие дела on .

Рожок
Татьяна Алексеевна

Родилась в Орше в 1965 г.
Врач-психотерапевт.
С 2006 г. врач-психотерапевт
в Больнице паллиативного ухода «Хоспис» (Минск).
Живет в Минске.

facebook



«У тебя профдеформация!»

Педагогические нотки коллеги из прошлого сомнений не допускают. Попробуй-ка, поспорь! Голос телефонной трубки насквозь пробивает барабанную перепонку, расталкивает локтями робкие возражения и оседает в мозгу хозяином положения. Температура ответных переживаний резко ползет вверх – к началу кипения. Из моей попытки промычать что-то ответное и вразумительное получаются два слова – спасибо и пока. Психовед поставил диагноз психоведу. Оправдываюсь? Обижаюсь? Злюсь? Возмущаюсь? Теряюсь? Боюсь?.. Переживания разных имен и названий устроили хоровод вокруг слов «У тебя профдеформация. И не спорь даже!»

И не спорю. Теперь только смеюсь. Согласна. Столько лет на отшибе. Порой полностью теряю всякие профессиональные ориентиры. И зависаю. В состоянии «что я вообще тут делаю!»

… Выражение лица барана, столкнувшегося с когнитивным диссонансом в виде новых ворот.

У меня профдеформация (?) 

__________________

… Написала и закрыла тетрадку. В окно сейчас… На деревья гляжу, на дома и птиц, на дорогу и мимо по ней проходящих. Пробую понять, почувствовать пытаюсь, что видел он в той своей последней скорой…
У меня? – все, как обычно и как всегда – однообразно и неизменно. Почти что одинаково, ничем не примечательно. Даже порой скучно. Может быть, потому что уверена – и завтра, и послезавтра, и еще много-много времени наперед смогу видеть то же самое. И окно и через него. Те же деревья и дома. Тех же (а может быть, немного других), привычно куда-то спешащих. У которых свои собственные окна и дороги.Да и времени впереди – тоже, наверное, много.

***
помолись за каждого кто умер раньше тебя
на год на неделю пусть даже и на минуту
помолись и не мучай вопросом меня
почему же так господи..? ну почему ты..?
помолись и не изводи себя этим зачем и на кой
чей-то стебелек ростом меньше и тоньше?
помолись
я со всеми
и я с тобой
с тем который живой
и его время дольше

(Александр Бабушкин 2015)

… Несколько лет тому юная особа (двадцати двух лет от роду): «С каждым верным шагом времени у нас становится все больше и больше».  Полагаю, хорошо знала, о чем говорила. Времени ей, по нашим привычным меркам, отведено было чуть больше месяца. Много раз задумывалась над теми ее словами. И над своим личным временем, конечно. Думаю до сих пор…

(Из переписки 2013-2019)

***

«Если по-настоящему захочется о чем-то написать, обязательно отыщется тот, кому нужно прочесть написанное – и это именно Ваш читатель» (Случайный попутчик – по завершении конференции и по дороге домой. Май 2019)

Правило «не бери в долг больше, чем способен вернуть» вошло в мою жизнь сравнительно недавно – год от силы – надежно легло в основу, что и как теперь делаю. Не взять больше, чем потяну. Не остаться должницей – заложницей взятого. Вот так и сейчас. Когда пишу, выкладывая на бумагу сиюминутное и еще текущее, а также бывшее, уже минувшее, по сути, беру взаймы у потенциального читателя время, внимание, душевные силы. Много чего беру. Верну ли? И чем?

То, что она испугалась, не заметить было невозможно. Просто встала и вышла из аудитории. Быстрым шагом. И правильно. Вряд ли здесь прозвучит ожидаемое обнадеживающее (ощущение себя обитательницей лепрозория – неприкасаемой? – стало уже привычным). Вполне возможно, я сейчас ошибаюсь. И она попросту спешила к своему маленькому сыну. Который сейчас в ремиссии.

«Ты плохой психовед. Потому что не просчитываешь наперед, как отзовутся в другом твои слова и действия» Кажется, так было сказано (?) Вздохнула. Спорить не о чем – чистейшая правда. Все движения на ощупь, по наитию. А количество ошибок и промахов прямо пропорционально числу отработанных (прожитых) лет. И будет еще больше – с этим как-то смирилась. Главное, чтобы без фальши – если уж и наворачиваться, то по чесноку – честно то есть.

Юное создание в белом халате возраста моего старшенького. Напротив. Слушает, кажется, внимает (?) Изредка что-то в блокнот. Увлеклась. Резко обрываю словесный свой ручей…

— Не знаю, зачем все это тебе сейчас говорю. Возможно, память. Я ведь тогда была первой – одной из первых – и совсем одна. Ни спросить, ни посоветовать. Все попытки упирались в единственный и неизменный ответ, ставший впоследствии рабочим (жизненным) девизом: «Помоги себе сам!» Вот с этим и двигалась – от года к году. Когда в десятку… Но частенько в совершенно иное место попадала. Что говоришь? Конечно же, были и другие. Разные. Встречались искренние, сердечные и толковые. Забегали, правда, ненадолго. Бывало, задерживались и подольше. Но все равно уходили – своей дорогой каждый. Унося с собой приобретенное и свои собственные девизы. У меня как-то дольше всех получилось. И еще эта память – о том, что трудно. Оттого, наверное, и порывы мои – подсказать, отдать, помочь, научить и… уберечь (?) Не удивляйся. Впрочем, не знаю, зачем я сейчас об этом говорю.

Желание скрыться и глухо молчать все явственнее и сильнее. С каждым годом, месяцем, днем. Сказанное вовне и вслух слышится фальшивым и избыточным. Слова – ненастоящими. Подобрать их, чтобы в полной мере выразить переживаемое, удается с трудом. А если вдруг случается, и звучит найденное именно той подлинностью, которую искала, подспудно рождается мысль о спекуляции. Не завышаю ли цену сказанному-написанному в расчёте сорвать душевный куш?.. Припоминаю годы студенческие. Она утверждала, что ее музыкальный слух при рождении остался где-то у медвежьей берлоги. Я не спорила. Тогда. Сейчас думаю иначе. Неоднократно слышала, как мурлычет себе под нос какую-нибудь мелодию, занимаясь обыденным. Выходило чистенько, вполне себе узнаваемо. Нотка в нотку в нужном ритме. Ровно до того момента, пока регулятор громкости не поворачивался в сторону усиления. И вместо ожидаемых бемолей – случайно залетные диезы. Вместо гармоничного «соль» на гора и совершенно ни к месту выдавалось «до»… Какофония звуков давила на уши и умоляла заткнуть источник. Вспомнилось по случаю. Потому как замечено – чем громче, ярче и слышнее, тем выше риск ошибки и вероятность взять не ту ноту очевидно чужой тональности. Возможно, слышать самое себя в громком исполнении много сложнее. А возможно, и я сейчас фальшивлю.

Внешнее совместительство дается с трудом. За полчаса трамвайной дороги успеть перестроиться – настроиться. На иное время, совершенно иную скорость и очевидно разную востребованность. А порой и полную ненужность… Атмосфера беседы душевная и искренняя. Только-только удалось нащупать честное. Разговор о важном с женой того, который сейчас под капельницей. Уединения нам обеим отведено не больше двадцати минут. О том, о сем. Контакт хрупкий. Одна неверная нота, одно неосторожное слово – пиши пропало. Оборвется нить доверия, замкнется в собственной боли – второй раз створки не раскроет. На высоте взаимной откровенности в кабинет без стука входит откапавшийся. Рука согнута. В локтевой ямке зажат тампон. По всему видать – торопился…

— Валечка, я тебе еще раз повторяю: главное здесь – уколы и капельницы, слышишь? А вот это «побочное» (небрежный кивок в мою сторону) нам ни к чему. Извините, доктор, ежели обидел (с легким поклоном туда же)

«Побочное» подавилось недосказанным и затихло на полуслове. Не обидел – рассмешил! Ваша правда – так меня еще никто не называл. Впрочем, вопрос самой себе «что я здесь и для чего?» довлеет уже давно – аккурат с того самого момента, когда из любопытства перешагнула порог Хосписа, назвавшись его психотерапевтом. Себя в шутку называю «старой прикроватной тумбочкой». От кровати до стены промежуток небольшой – ничем приличным дыру не заполнить – не те масштабы. Тумбочка вот – самое то! И на нее, и под нее, и в нее. С глаз долой, но при этом чтобы под рукой. Не ровен час… А по руке гадаете? Нет? А тайский массаж на обе пятки? И прогноз по звездам не можете? И даже ауру отсканировать не в состоянии?! Ну, тогда я вообще не понимаю, что Вы тут делаете!.. Уж и не помню автора. Кто, когда и при каких обстоятельствах. Смеялась, правда, долго. Давно было, но понимания с тех пор больше не стало.

Свитер долго служил верой и правдой. Совсем недавно на помойку благополучно отправился. Без выбора. Моль помогла. Истребила основательно внешний вид. Но название, что дала ему когда-то, осталось – плакательный. Потому что часто в нем и без халата. Прижимаешь к себе крепенько правой рукой случайного плачущего. Получается, что в правое твое свитерковое регулярно упираются чьи-то мокрые носы и глаза. Правое плечо всегда мокрее левого. Не просыхало почти. А моль, как известно, к сырости тяготеет.

Всего-то несколько месяцев, как ушла. Пьет много и ежедневно. Пил и раньше – в иных количествах, в ином душевном настрое и по другим причинам. Сейчас чувство вины добавилось. За многое. А еще и ненависть родилась – к живущим тогда, когда ее больше нет. Собственной смерти боится. Жутко. Наверное, потому что давненько боится собственной жизни. Просит помощи и тут же от нее отказывается. Находит множество тяжеловесных аргументов, спорить с которыми без-полезняк! Что сказала перед смертью? Просила не делать глупостей. И… продолжает пить. Ощущение бетонной стены, за которой пустота. Биться о нее – себе дороже! Телефонный звонок неожиданностью не стал. Дежурно о лекарствах вначале. С этим проще. Главное – не промахнуться с дозировками. Два других вопроса озадачили куда больше!

— Скажите, я мудак или нет? Понять хочу. И зачем… для чего мне теперь жить?..

Над ответом раздумывала сутки. Сложился сам собой – из заданных вопросов. Полагаю, жить теперь нужно для того, чтобы самому понять – так все-таки мудак? или еще не очень? И если уж жить больше не для чего, то хотя бы так.

… А еще я стала скупа. И у правила о «размерах долга», о котором упомянула выше, обнаружила еще одну сторону. Не кредитовать избыточно и без нужды – тем самым не обязывать берущего заведомо непосильным. Неподъемным.

И это тоже мое недавнее. Новое.

Postscriptum

… Землячка. Прочитала мою писанину. Трудно читать. Как выдерживаете (?) Слово «трудно» маленько смущает. Намного труднее тем медсестрам, что в стационаре сутками варятся. И санитарам нашим. Вот на их-то плечи самое трудное. Ну, а я все время сомневаюсь, стоит ли писать. Это правда. Без кокетства. Самые запоминающиеся встречи не так уж и часты. Их потом долго в себе носишь. Понять и осмыслить пытаешься – для чего были. Выносив до готовности, хочется рассказать. Однажды назвала это действо «молитвой». Молитва моя такая – благодарность за случившуюся встречу. Писать и вспоминать, правда, трудно. Вот это уж точно. Отсюда и сомнений немерено. Наверное, через все «трудно» и придется. Много раз хотела точку ставить. Но встречи до сих пор случаются. Недавно подумала – а ведь я вместе с ними пишу! Порой, когда на душе дерьмово, а в голове пусто, мысленно к ним ко всем обращаюсь: А ну-ка, ребятки, подсобите маленько со словами и памятью. Не дайте солгать. Но и лишнего чего не сболтнуть бы… Смеюсь при этом. Такая вот веселая писательская компания у нас получается.

… Все острее и острее чувствую лживость слов. Любых. Своих ли. Чьих-то еще… Пена. Грязная, мутная, светлая, радужная… Все равно – поверхностная пена. К диалогам не готова. Учитывая, что вообще ни в чем не уверена. Не могу и не хочу –бегом бегу от любой уверенности. И пишу совсем не для того, чтобы кого-то учить. Хрен знает, для кого и для чего я все это пишу! У каждого читающего своя правда. Воттолько те, кто уже ни о чем не спорит и ничего не скажет. О ком какраз-тои идет речь в моей писанине. Может быть, для них все-таки пишу (?)

(Из переписки 2013-2019)

***

Доводилось ли тебе видеть жизнь облака – всю – от самого ее начала до завершения?.. А вот мне однажды случилось. Пять лет с тех пор. В тот день я сознательно изменила своему привычному маршруту. Домой не спешилось. В душе кипело и бунтовало – с домом никак не связано. Быстрым шагом. Почти бегом. Ноги доверились глазам. Глаза выбирали самое безлюдное.

Они не хотели забирать его из Хосписа. Оставались считанные дни. Боялись – вполне объяснимо. Импульсивный, слабо предсказуемый, себе на уме. С сильнейшим болевым, с которым трудно договориться. А если и удается, то без всяких гарантий на будущее. И еще эти угрозы – себе, другим и не однажды. Бывало, и руку прикладывал. Рубцы на жене от ножевого тому свидетели. Мне говорил, что к матери хочет. Попрощаться. В деревню, в родные места. А там охотничье на стене. На взводе. Боялись все – я тоже. Договориться не получалось – ни с ними, ни с ним, ни с собой. Потому и протестовало внутри – не так должно быть! Не так!

Совсем-совсем в раннем детстве я думала, что облака в небе образуются из самолетных хвостов. Где-то далеко и высоко, на огроменном расстоянии от земли маленький блестящий от солнца самолетик, пролетая, оставлял за собой дорожку – белый пушистый след. Он долго держался, не таял, расширяясь в разные стороны. Иногда пересекался с еще одним – таким же, но уже от другого самолетика. Порой несколько хвостов сливались между собой в единое. И тогда мне казалось, что именно так создаются облака. Более того, я была уверена, что блестящие и маленькие запускаются в небо с одной лишь целью – оставить за собой облачный хвост.

Смятение и злость. Страх и растерянность от очевидной безвыходности сложившегося… Лесочком, тропинкой, кустами и деревьями. Главное – от людей подальше. Проезжающие машины, грохочущие трамваи – не помеха. Редкие встречные – мимо. Вряд ли я их интересую. Равно как и они меня… Кем он был? Военный летчик? Техник? В каком звании? Детали уже не важны. С небом связан – это точно. И это главное. Двадцать два дня. Почти ежедневно. С неизменным ритуалом – с утреца чайник на две чашки; ближе к полудню, когда завершались положенные процедуры – дежурный звонок. Сигнал к чаепитию. Ответом единственная фраза: «Приказ понял. Колёса в воздухе!» Через пять минут в кабинете за столом. С обязательными печенюшками. Исключением стал День авиации – святое! – а значит, к чаю конфеты.

Чтобы плакала, такого не припомню. Ежели и было, то совсем недолго. А вот тоски – этой заразы с избытком… Еще глубже в лес. Людей никого. Шум и грохот тоже вдалеке остались. Колёса в воздухе? Глаза вверх. Абсолютно прозрачное небо. Что пытаюсь рассмотреть? Что хочу там увидеть?

Несколько дней тому, глядя на иконы в моем кабинете, а потом глядя мне в глаза, спросил о вере. Есть ли она у меня и какая? Что ответить – не нашлась. Или не решилась. Или не смогла. Лгать и выдумывать не хотелось. А правды в себе не услышала. Так что же я ищу сейчас – в этом безупречно синем над головой (?)

__________________
«О многих не написала. Они ждут. Мне нелегко писать. Много суеты вокруг. Много пустых разговоров. Текущих сиюминутных задач. Нет Тишины. Трудно сосредоточиться. Мысли, как вспышки. Не уловила вовремя – ушли навсегда»

(Из переписки 2013-2019)

В кабинете тихо. Вечер второй смены. Передо мной тетрадка прошлых записей. Фрагменты, какие-то урывки, отрывки, кусочки, листочки, короткие обрывки. На ходу, на скорую руку. Быстро, чтобы не забыть. В надежде вернуться и состряпать из разрозненного цельное. Вернулась через пять лет. Листаю… Ничего путного. Чехарда чередующихся фраз – вот и все, что осталось от той встречи.

— Скажите, а Вы верующий человек? (молчу, соображаю) … так все-таки, верующий?

— У меня столько хороших людей в жизни было. И есть.

— Я деда про войну спрашивал – А ты людей убивал? Дед хмурился – Война была. Или ты, или тебя… И больше ни слова.

— Болит сильно. Я тут парня одного видел. Он с мешком по коридору (мочеприемник?) А я так не хочу. Лучше укол какой. Чтобы сразу…

— Об отце мне трудно… Простите, стыдно плакать… Собака на могиле долго сидела. Мужики деревенские пристрелить хотели – смотреть невмоготу!

— Она мне все время врет (жена?) Зачем? Мы ж одна семья! Говорит одно – за спиной другое. Я как-то однажды сел и стихи написал. Ей. Что вся ее суть – вот такая (заплакал, извинился) Я ведь все свои стихи и рассказы сжег. Как-то так получилось. Из-за нее. Из-за того, что она такая. А потом развелся. Но дочка уговорила вернуться. Из-за квартиры. Теперь она другая. Совсем другая стала.

— Чего боюсь? От боли пополам сложиться. И на коленях стоять – тоже не хочу… Так болит, так болит! А Вы говорите, нужно выстоять. Как?..

— С другом своим всегда последним делился. Стихи ему писал. Если помочь чего – и днем и ночью к нему летел. А увидал корысть, спросил – ты когда таким стал? Ответил, что был таким всегда.

— Они все меня переехали (фразу повторяет энное количество раз, полосуя ладонью собственное тело как раз посередине – там, где сейчас болит)

Рассказывал обо всем – по два-три часа – все двадцать два дня. И это была исповедь. Мне. И я ее принимала. Больше, как оказалось, было некому.

— Скажите, а ТАМ что-нибудь есть? (не эксперт – про ТАМ ничего не знаю)

— Обидно, что жизнь свою просрал (кажется, слова его младшей сестры?)

… Я до сих пор смотрю на самолетики теми своими детскими. Времени сейчас гораздо меньше. Скорости наоборот. Притормозить и дождаться превращения белого хвоста в белое облако не получается. Глаза вновь на землю – к земному, требующему и вбирающему в себя без остатка.

Иногда (очень редко и у редких) спрашиваю разрешения помолиться. Получая утвердительное, тут же теряюсь. Зачем спросила, ежели знаешь, что молитвенница из тебя, мягко скажем, никудышная, а все твои молитвы – в двух (трех?) словах: «Господи, помоги!» … «Господи, Ты где?» … «Господи! Ну, какого рожна, а?!!»…Скажите, могу ли я и о Вас? Разрешаете?Будто ждал. Кажется, даже обрадовался (?) А я вот сам хотел об этом попросить. И поклонился… Потом был отпуск – очередной и ежегодный. Колёса от земли оторвались именно в это время. Приказ получен сверху – приказы не обсуждаются. А данное мною обещание так и осталось прописанным в тетрадке. На пять лет.

Оно является ниоткуда. Проступает светлым пятном сквозь синее, как чернила на промокашке. Вначале робкое, едва заметное. Почти неразличимое. Растет и ширится, становится отчетливее. Смелее и смелее заявляет себя цветом, формой и размером. Еще немного времени – и вот уже ясно видны контуры и очертания новорожденного. Пройдет какое-то время – потихоньку обратное движение начинает. Тает, редеет на глазах. И исчезает, наконец, полностью, растворившись в небесной синьке. Будто бы и не было светлого пятна. Только память о нем. Такая же.

Вот и помолилась о тебе, Андреич. Как обещала. Как смогла.

Postscriptum

… Всеиначестало. После стольких лет прощаний. Ценности какими-то другими стали. Тихими. Чтобы спокойно могла сказать кому-то о возможности его (чьей-либо) смерти, нужно было самой многое потерять. И приобрести одновременно. Порой кажется, что собственные слезы высохли. И тогда начинаю бояться, что дотла сгорела. Выгорела. Мертвая. Когда удается заплакать, понимаю – пока жива.

… Порой выкинуть все на фиг хочется. И мозги зубной щеткой прочистить. Каждую извилину. Слова какими-то вымученными выходят. Искусственными. Скрипучими. Не моими. Лживыми и фальшивыми. Потому не тороплюсь. Где уж тут торопиться! Каждого заново вспомнить. Как живого. Хочешь-не хочешь, а все равно где-то заплачешь. Сопли по роже размажешь. Легче вспоминается, когда все спят. Ночью оно всегда по-иному пишется. И слышится много иначе. Когда тихо.

… У меня еще уйма чего писать. Каждый день приносит открытия. И молчала бы в тряпочку. Мне ведь так много проще. Но когда-нибудь вдруг начинаю думать – а ведь же это сказанное (написанное) кому-то в помощь могло бы быть, а! Тогда какого рожна его присваиваю! И пишу… Единственное, чего при этом опасаюсь – незрелых (читай, буквальных) мозгов.

… что с буквами слов делать – каждый сам решает… Единственное, что хотел донести – не играй в писательницу… Ты пишешь себя и себе. От того и есть у тебя читатель. Твой. Драгоценный.

(Из переписки 2013 – 2019)

***
Будет много разных слов.
Будут проводы и встречи.
Будут и костры, и свечи.
Будет много разных снов.
Будет вечная любовь.
Будет пыль и будет память.
Будет искренняя зависть.
Будет пролитая кровь.
Будет всё, как сотни раз,
как сейчас на этом свете.
Будут внуков нянчить дети.
Будет всё.
Не будет нас.

(Александр Бабушкин 1985)

… Свои зарисовки ему пишу. Хоспису. Зачем? На кой и кому это нужно? Мне? Если лично мне, то на такое дело – море дневников и записных книжек. И гораздо легче наедине с собой и с ними. Тогда кому (?) До сих пор без ответа. Хотя… Та вторая моя пациентка, почти ровесница. Мы с нею от силы минут двадцать. Всего-то один раз и поговорили. Ветврач. Сильная, умная, непробиваемая. «Ни дня без подвига»…  Не случилась меж нами доверительность. Не подпустила к себе. Но один момент короткой беседы все же поразил. Я «от-просто-так» спросила, чего больше всего сейчас боится (?) Согласна. Вопрос дурацкий. Но когда вообще не знаешь, о чем – дурацкие тоже к месту случаются. Заплакала. Для меня неожиданно. Правда, и сама смутилась.Боюсь, говорит, что обо мне забудут. Просто так – возьмут и забудут. Как будто меня никогда не было вообще… Я ведь только потом –через несколько дней поняла, это и был ответ на мой вопрос. Зачем я о них пишу? Чтобы не забыть. И чтобы запомнили те, кто остается жить.

… Не надо себя насиловать. Что-то в нас ВНУТРИ лучше нас знает, когда надо и когда не надо писать. Вслушивайся в себя. ТАМ… не обманут… Ты пишешь ОДНУ И ТУ ЖЕ ИСТОРИЮ для писателя это был бы ПРИГОВОР, но ты – не писатель ты пишешь ДНЕВНИК… ты про другое… Вот такие мои слова тебе

(Из переписки 2013 – 2019)

«БЛАГОЕ МОЛЧАНИЕ»

На рабочем столе икона. С красноречивым названием «Благое Молчание». Видна только мне. Так задумано. Широко открытые глаза. Палец плотно к губам. Как постоянное напоминание о хрупкости и ранимости сидящего напротив.Говорить или молчать? И если говорить, то что? О чем и с кем? А если молчать, то когда?..

Светлый человек. Несколько лет тому проводила мужа. Рядом до последнего. Теперь вот сама… Болезнь одна на двоих. Реалистка. Все прекрасно понимает. В моих утешениях, чувствую, не нуждается. В присутствии рядом? Трудно сказать. А еще она бережет своих детей. И просит ничего им не говорить.
— Татьяна Алексеевна, скоро должны приехать мои дети. Не говорите им, пожалуйста, что я умираю. Это сильно их расстроит.

Молчу.

На следующий день в кабинете сын и дочь. Издалека. Обоим нужно время, чтобы добраться до Минска. С мамой еще не виделись, но успели поговорить с лечащим врачом. Узнав о состоянии, зашли ко мне с единственной лишь просьбой:
— Доктор, не говорите, пожалуйста, маме о диагнозе – это очень сильно ее расстроит.

Эту фразу уже слышала. Вчера. Так все же, говорить или молчать (?) Чтобы никого не расстроить…

Как и договорились, никому ничего не сказала. Похоже, и без меня друг друга слышали.

__________________

Передо мной еще не старая женщина. В кабинет психотерапевта занесло случайно. В стационаре тихий час – пару часов скоротать. Пытаемся говорить. Пробуем. Получается вяло, формально. Я-то ей особенно и не нужна – просто дверь кабинета открыта. И нужно куда-то деться. Разговор не вяжется. Обе замолкаем. Просто нужно помолчать… Ее взгляд упирается в иконы на моем рабочем столе. Вначале долго смотрит. Продолжая молчать. Потом поднимает на меня взгляд. Глаза жестоко побитой собаки – сухие и красные от старых слез. Новым родиться неоткуда. Иссякли. И вдруг тихо произносит фразу, которая меня, мать двоих взрослых и любимых сыновей, вводит в эмоциональный ступор:
— Шесть лет назад у меня утонул младший сын. Ему было двадцать шесть. У него тогда родилась маленькая дочь. А сейчас от рака умирает старший. Ему тридцать пять. Больше детей у меня нет. Доктор, скажите, ведь Бог не может быть настолько жесток, чтобы забрать у меня и второе дитя?..

Кому вопрос? С кем она сейчас говорит, глядя мне в глаза? У кого есть что ей ответить?..

Вопрос зависает в воздухе. Кажется, плачу теперь я. Вместо нее.
__________________

Стоит только попробовать. Вообразить. Слабину маленько дать – сюрприз незамедлительно. Не из приятных. Я и рта раскрыть не успела – окатили:

— Нет! Не хочу. После вчерашнего мне хуже. Ваша помощь больше не нужна. Спасибо. Нет. Достаточно.

… Ух ты! Как отрезала. Каждая фраза камешком по темечку. Судорожно начинаю вспоминать, где вчера лопухнулась. В каком месте сказала «не те» слова. Или все же те, но «не в то» время. В незрелое-неготовое попали. И зачем она ко мне сама напросилась? Еще одного доктора в коллекцию?..

Тезка. Наша первая (думаю, теперь единственная) встреча –по ее инициативе. А вот бы и с психотерапевтом не помешало бы (?) Почему бы и нет! Всегда к услугам! Заходите. Присаживайтесь. Что привело? Любопытство или нужда? Склоняюсь ко второму – к воочию увиденному. Лицо кривится от страха. Говорит, что крепкого сна и в помине. И давно. Мысли трудные в голове табуном. Глаза, не мигая, за каждым движением моим. Неотрывно. Огромные. Как у иконы на столе. Напряжена. Говорит, что голова кругом, что земля из-под ног. Все, видимое глазу, трясется, дрожит и боится. И не озвучивается. Озвучивать пробую я. Не совсем удачно, как оказалось…

__________________
Сколько времени прошло с тех пор? Наверное, лет семь. Она сама обо мне вспомнила. Звонок в регистратуру.
— Вы меня узнаете? (Где ж забудешь! Конечно. Приходите. Жду. С радостью встречу)
-А помните, что мне тогда сказали? (Убей Бог! Разве ж я тогда что говорила? Все, что сейчас вспоминаю от той единственной –сухие выплаканные Ваши. И растерянные заплаканные мои. Вместо Ваших)
— Я тогда спросила, доктор, зачем мне теперь жить? А Вы ответили – чтобы было кому за могилами сыновей присматривать (Если честно, вряд ли такое могла сказать. О своих сыновьях тогда испуганно думала. Может, кто-то другой эти слова произнес? Впрочем…)

Все эти годы добросовестно ухаживала за двумя холмиками. Радовалась внукам, поддерживала мужа. Год как его не стало. Еще один холмик. Еще одна сцепка с жизнью ушла. Диагноз меланомы стал логичным.

— Мне еще нужно немного пожить. Ради внуков.

Немного и получилось.
__________________
Июнь 2017-го. Встречи за столом, на котором разместилось «Благое Молчание», продолжаются. Вот уже второй десяток лет. А моя телега привычно путается под ногами порядком уставшей лошади. Обгоняя ее порой на несколько корпусов. Чем изумляет, а чаще всего, раздражает, мешает и злит. Обманите меня! – умоляет. Обнадежьте, – просит. Успокойте… Не молчите! – требует. Соврите мне, в конце концов! Ну, что Вам стоит, а?.. У Вас слишком мало времени для лжи, – ответно думаю я. Вы не за этим ко мне. Другое услышать хотите. И боитесь. Ваши иконные глаза мне всю правду донесли. Вы ведь за главным сюда пришли – выпустить то, что наружу рвется. Может, попробуем, а?..

— Нет! Больше не хочу никаких разговоров. После вчерашнего хуже. Я лучше о позитивном буду думать!

О позитивном? Об этом завсегда пожалуйста. И сколь угодно, вот только… Войти-то ему некуда. В переполненное тревогой и страхами ничего больше не вмещается. А все это добро – под амбарным замком – достань, попробуй!
__________________
Привычно утершись от очередного «пошла вон», спрашиваю себя тем давним вопросом – может ли Бог быть таким жестоким? «Благое Молчание» на рабочем столе по-прежнему плотно прижимает палец к губам, оставляя наедине с вопросительными знаками.

Postscriptum

… Отработав столько лет в кошмарнике, в чудо все равно и по-прежнему верю. Хотя редко. Надеюсь. На это самое что ни на есть дурацкое! – на чудо. А вдруг… Вдруг именно в этот раз (?) Чаще всего, чудо крутит ответную здоровенную фигу. Или пальцем у виска. И неожиданно смывается. В неизвестном направлении. А ты все равно его ждешь. Упрямо. Каждый очередной раз. Без (привычной уже!) фиги.

… Мое молчание, мне кажется, другой природы. Так лучше себя слышу. Все время слушаю. Стараюсь. Чтобы не сфальшивить. Не очень-то верю обильно проливаемым слезам. Если настоящие и горькие – их совсем немного. Потому что концентрированные. А у самой давно соляная маска. Высохло. Выплакалось до дна. Устала. Но ведь жить как-то надо! Как (?) Живем по факту сегодняшнего дня.

(Из переписки 2013 – 2019)

«СТОЛКНОВЕНИЕ» (Anamnesisvitae)

— Бабушка, а как умер Саша? Почему умер? Что такое умер? А где он сейчас?..

В детских вопросах больше любопытства. Страх – вскользь. Едва лишь касается. Есть то, чего Таня не понимает. Бабушка учительница. Она все знает. Вот сейчас ответит – и снова станет правильно, как раньше. Да и вообще… Маленькие никогда не умирают. Только старенькие. И не твои. Не бабушки, которые тебя жалеют, берегут и лелеют. Это другие старенькие. Незнакомые и где-то.

Погожий летний денек. Таня на качелях, что в палисаднике папа Леша соорудил. Для своей младшенькой. Надежно, как и все, за что брались его руки. Качели прямо перед окном. Чтобы всегда на виду. Чтобы глаз не спускать. Танина песочница – там же. Под старым кленом. До проселочной всего какой-то десяток метров. Если тебе семь с небольшим, то на качелях лучше стоять. Так видно больше. По дороге, поднимая пыль, медленно и понуро бредет лошадь. Кажется, тоже необычное чувствует. Странный груз на ее телеге – длинный и деревянный. В нем маленький Саша. Усыпанный полевыми и садовыми. Таня знает, что он там, но рассмотреть как следует не может. Даже на цыпочках. Даже стоя на качелях. Саша спрятан от детских глаз в белые тряпки. А может, они обманывают? Может, там совсем не Саша?.. Позавчера только вместе по дороге бежали – мамам своим навстречу. Вечером все местные одним поездом с работы возвращаются. Тане уже семь. Саша на год моложе, и он завидует – у соседской девочки настоящая школьная форма и свой собственный портфель с книжками.

— Мама, а когда я в школу? Я тоже буду, как Таня?

В виде ответа – обещание на следующий год. Саша радостный. Но завидовать чужому портфелю продолжает. Это видно по глазам. Дети идут за руку с мамами. Каждая – в свой дом. Руки Таниной мамы в тот раз оказались надежнее… Самогонный аппарат – штука сложная, чаще всего, самодельная. Опасная. А потому обязана быть абсолютно прочной.И надежной,как качели папы Леши. На выходе – главная деревенская валюта. И это знают все. Не все только знают, что от пьяного варева нужно держаться подальше. Особенно если ты маленький любопытный шестилетник. И смотреть нужно в оба. А лучше всего, в четыре… В тот раз вторая пара глаз проморгала. Много позже Таня узнает, что Сашу заживо сварила собственная бабушка, изрядно надегустировавшись свежим продуктом.

… Удивительно, но я до сих пор не помню ни одного звука той давней процессии. Не было слышно ни голоса, ни плача идущих за телегой. А может, они все-таки обманулись? И там, в этих белых тряпках, был вовсе не Саша? Ведь маленькие не умирают. Только старенькие. И никогда не твои… И еще я не очень уверена, что звали его именно так. Саша (?)

__________________

То, что на похоронах плачут, узнала пару лет спустя. И плач таки услышала. Вернее, увидела – искренний, тихий и странный. Плакала мама. По совершенно чужой бабушке.

Лето. Мы в Орше. Совсем недавно обосновались в новой квартире и только-только привыкаем к городу. Мы – это вся наша большая семья. И я в ней – уже школьница. В городе умирают много чаще, знают об этом событии только близкие, и следуют за гробом только они. Идем по городскому рынку. С мамой и с покупками. Привычно-крепко за руку. Процессия выезжает ближайшим двором и медленно по дороге. Неожиданно мама начинает плакать. Беззвучно и горько. Я в недоумении. Мне непонятно, почему она сейчас плачет? Вернее, по кому?.. Сколько лет, как уехала из родного Зеленодольска? Пожалуй, двадцать скоро… Да нет, больше. Там – в далекой России – осталась мама. Там братья и сестры. Там родина – сотни километров от Орши. За ежедневными заботами вспоминается редко. Не досуг скучать и печалиться. Редко когда голос Зыкиной о реке Волге напоет – глаза следом туманятся. Недолго, правда. Ровно столько, сколько песня из радиоприемника льется. А здесь – на пыльной Оршанской – тоже мама, наверное, была. Чья-то. Незнакомая. Случайно напомнившая о далекой, к которой издали не прижаться, не пожалеться. Мне до слез жалко маму. Свою и эту – чью-то чужую, которую сейчас привычно по-деревенски провожаем. Начинаю реветь громко в голос. Очередь удивляться маме.

__________________

Деревушку вспомнила. Ту, где родилась. Название смешное –Ломачино. И дом, где росла, и соседей наших, ломачинцев, тоже вспомнила. Всех тогда по именам знали. В лицо каждого узнавали. Взрослые раскланивались при встрече, улыбались. Мужички друг другу руку подавали. В глаза много чаще смотрели. Что горе, что радость – все на виду и вместе. А соседняя с нашей почему-то Погостом называлась. И жители ее, соответственно, погостянцами были. Маленькая была – не ведала, что слово означает. Погост да Погост – что ж тут такого! Много лет спустя, когда новые дачи вместо обветшалых домов обосновались, переименовали Погост. Солнечным назвали. Не захотелось новым обитателям погостянцами оставаться. Теперь все они солнечные. Городские. Друг дружке почти незнакомые, а порой и вовсе чужие. Сколько их сейчас осталось – коренных погостянцев? Да, пожалуй, столько же, сколько ломачинцев– никого. Лет-то сколько прошло! Почти все коренные переехали на тихое сельское кладбище – теперь уже настоящий погост. И родные мои – все они тоже там. Теперь вот по приезду деревянным крестам да фотографиям на памятниках можно поклониться. Не чужими ведь были. И поприветствовать можно. Так же, как тогда – по именам и улыбкой. Руки в ответ, правда, не пожмут. Но, думаю, услышат…

Postscriptum

— Поверните меня в эту сторону – отсюда свет… Вы за мной пришли? А почему я? Неужели кроме меня никого не нашлось!.. (Алешка, 25)

— Всегда мечтал вырастить большой виноградник. Земли много. Виноград долго растет, а мне скоро уходить. Время и силы пока есть. Рисую сейчас сыновьям план будущего нашего виноградника. Будут растить его без меня (Василий, 47)

— Помирать? А что сделаешь, раз так надо! Сегодняшним днем жить буду. И радоваться. Хотелось бы на внучку посмотреть, как вырастет… А так-то я все сделал. Деревьев насадил. Детей на ноги поставил. Молюсь себе тихонько. И жалости не хочу (Еще один Василий, 68)

***
осеннего ухода не достать
так хочется когда бы эта старость
смогла тебя над смертью приподнять
и опустить на павших листьев жалость

осеннего ухода лишь молить
того который нас и не расслышит
и доживать так словно голосить
как письма слать тому кто нам не пишет

я так устал невидимый мой бог
пороги обивать твоих приходов
я так устал просить хотя б глоток
средь шумных богородных пароходов

осеннее — больная в русском кость
тот позвонок роняющий мужчину
когда прошив насквозь каленый гвоздь
ударом переламывает спину

В ночные удивленные глаза
во всё окно от первого мороза
ждать нечего но есть чего сказать
и есть еще в глазах немые слезы

осеннего ухода заслужить
упасть не в грязь а в солнечные пятна
последний светлый пропуск получить
и все забрать с  собою безвозвратно

(Александр Бабушкин 2016)

… Каждый день и по нескольку раз слышу звук проезжающей каталки. Специальная дорожка под навесом – от машины к лифту, из лифта в машину. Прямо под окном кабинета – в паре метров всего. Если в Хоспис, то, чаще всего, каталка стонет или кричит. А из Хосписа… По большей части, молчит. Либо домой забирают. Стало легче – можно в родные стены. Либо… Либо перевозка черный пакет в себя принимает – тоже Домой везет. Так это буднично стало, так ежедневно. За окном каталка катается. Взад-вперед. А ты кофе пьешь, на деревья смотришь, на скамейку подоконную. Или бумажки какие перебираешь. Анекдоты травишь. О Любви думаешь, о том, что сшить-связать к лету. Суп какой сварить на завтра. В кабинете своя жизнь живет, под кабинетным окном – своя. Пару метров всего – рукой прикоснуться. Смерть за окном чувствует запах моего кофе. Порой кажется, вот сейчас завалит к тебе в кабинет и потребует налить ей чашку. Попробуй-ка отказать! Просто все. Без украшений. Я ведь теперь совсем мало плачу. Можно сказать, почти. Нет слез. Притупилось внутри. Или…

Вспомнила слова одной моей пациентки. Она учила (?) благодарить. Говорит, труднее всего, когда тебе совсем хреново. Не просто плохо, а полный и окончательный п…ц. Я ей, конечно же, не поверила. Вслух, правда, не сказала, что бред примитивный несет. На себе потом проверила. Приходишь в храм и скулишь от тоски, обиды, отчаяния, жуткой злости, тяжелой пустоты. И зависти. Аж до слез завидуешь тем, у кого этого нет – того, что сейчас у тебя. Такой вот комок/клубок перепутанных чувств в себе несешь. Да и к храму ноги не несут. Просто больше некуда. Потому и плетешься в этом направлении. А записку пишешь, где твоей же рукой написано – благодарственный молебен. Типа спасибо, Господи, за то, что так обосралась в этой жизни. Слава Тебе за то, что забил Ты на меня. Напрочь. Полностью похерил всю мою жизнь… Сам ведь себе при этом лжешь, потому что в этот момент ты Бога за грудки хорошенько потрясти хочешь – какого рожна, а?! Или просто уже ничего не хочешь. И ни во что больше не веришь. Сказали сказать спасибо –я и сказал. А внутри давно мертво. И только через некоторое время… Когда напрочь забыл о том своем тупом спасибе… Вдруг понимаешь, что все изменилось. И тебе действительно хочется сказать слова благодарности. Уже без всяких подсказок со стороны.

… Все ж таки слезы у меня бывают. Но теперь где-то очень глубоко. Прямо на донышке души валяются. И очень горькие. Горячие даже от горечи. Чтобы их оттуда, из глубины, вытащить, очень больно должно стать. Сильно больно. Запредельно. Может быть, потому так боюсь сейчас появления своих слез.

(Из переписки 2013-2019)

«СЛЕДЫ» (Дневник на снегу. Январь 2015-го)

Ночью выпал снег. Много. Смотрю и радуюсь. Снегу всегда радуюсь – неповторимости той, что вместе с ним на землю падает. Рано утром, пока все спят, можно долго-долго смотреть из окна на лист снежной бумаги. Ни одной помарки на нем, ни одного следа нет – ни птичьего, ни человечьего. Это уже потом… помаленьку… ближе ко дню… когда просыпаться начнут. На безупречном и чистом появятся чьи-то следы. Вначале их совсем немного – тонкой цепочкой пройдут. На белом видны ясно и отчетливо. Потом следов станет гораздо больше. Первые затопчутся вторыми, постепенно покроются третьими, переплетутся и запутаются множеством других. Попробуй-ка, разберись теперь, где чьи. Да и снег продолжает густо падать, безвозвратно покрывая собой и первые, и вторые, и все-все последующие. Теперь уже наверняка ничьих не отыщешь… А вот я попробую. Попытаюсь их обозначить. Продлить. Пока снег времени не замел собою окончательно все и всех. Сохранить следы? Именно так. Писать дневник буду. На снегу. Дневник памяти, лиц и встреч. Каждая – след. Разными бывают. Почти незаметное дуновение, едва уловимое касание. Короткая яркая вспышка, грубая безжалостная вмятина, неожиданно злая пощечина. Брезгливым плевком – иногда случается. Долгий, как стон, глубокий, как рана. Такие тоже есть – не исчезнут ни под каким снежным слоем.

… Во вторник было. Вечером. Где-то первый год моей работы. Да, точно. Ноябрь… Она ведь тогда умирать уходила. Убили неосторожностью – невооруженным видно. И она это знала – не могла не знать. В жизни больше ничего не держало. Все отнято, все точки опоры. Все сцепки с жизнью исчезли. Меня искренне обняла. Уже у двери. Глядя в глаза, тихо сказала: «Оставайтесь. Вы здесь нужны». Не плакала, даже улыбаться пробовала. Всегда улыбчивая… была. Так искренне смеялась над моими анекдотами. И умница! Да чего там! — доцент кафедры. Религиовед. Лестно мне было? Нет. Больно. А теперь, когда вспоминаю, даже страшно. Будто навсегда здесь прописалась. И зачем сказала, что нужна!.. Это не так. А вот припечатала. Который год под ее печатью живу. Через три дня после вторника не стало –утром пятницы тихо ушла. Некому теперь сказанное вернуть – осталось со мной. И я осталась. Зачем? Вот только сейчас, спустя много лет, на этот вопрос ответить смогу – чтобы следы сохранить. Их следы. Пока снегопад только-только начался.

Аккурат напротив окна – скамейка. Рядом со старым кленом. Не сразу появилась. Больничный дворик недавно облагородили. Цветочки там всякие, клумбы. Дорожки плиткой выложили. И пару скамеек. Чтобы примоститься было куда. Вот на одну из них сейчас и смотрю. Вспоминаю. Может быть, удастся увидеть, кто на нее присядет. След свой оставит…

Первой бомжиха Тамара пожаловала! Счастливая. Улыбается. Еще бы! В больнице помыли, одели. На чистой кровати без боли и вшей уходила. И самое главное желание получила – тортика с селедкой ей почему-то тогда хотелось. Девочек-медсестер на посту просила. Так просила! На промилуй Бог! Именно тортика и именно с селедкой. Казалось, не было для нее тогда ничего важнее. Принесли – в складчину собрались. Радость Тамаре в пакете доставили. Вот и счастливая потому. До сих пор…

Следом Владимир Викторович проявился. Он ведь тогда долго не верил, что уйти может. А никто и не пытался переубеждать. Веселый такой, бодрячок. Ни в какую болезни не хотел сдаваться! Даже пробежки продолжал! Вокруг Хосписа круги наворачивал. Будто от болячки своей убежать пытался. Догнала все-таки. Мерзавка…

А это кто? Дай-ка рассмотрю получше… Господи, так это ж Света! Светочка… Я ведь и не помню, что ты мне тогда говорила. Ты много всякого рассказывала. Даже когда и не спрашивала тебя ни о чем. Не могу сейчас ни слова вспомнить. Много раз пробовала. Плакала долго после встречи – вот это хорошо запомнила. Что-то общее у нас нашлось. Вот только что?.. То ли дети у обеих еще маленькими были, погодками. То ли жить тебе сильно хотелось. Как и мне, впрочем. И ведь же не спросить тебя сейчас…

Виктор Андреевич? Узнала. Прости ты меня, родной! Запах от тебя был жуткий. С носа не снять! Куда бы ни пошел – запах так и висит. Клещом прицепился. Потому в палату к тебе редкий гость. Ты, наверное, и сам догадывался, почему все время один. В двухместной-то…

Викентий Антонович, хороший Вы мой! Долго к нам на капельницы… И откуда только силы! Поговорить за жизнь – милое дело. Медсестра моя уж очень Вас уважала. Видать, душа Ваша светлая. Брониславовна редко в душах ошибалась…

Тихонечко (незаметно почти) проскользнула Валентина Владимировна. Эту посильнее снегом занесло. Чуть узнала. И ведь говорили же о чем! И долго. И много. Только вот опять – о чем? Беда какая с этим слоем снежной пыли! Раскопай теперь, попробуй…

Вот и Светлана Васильевна, наконец. Интересно, успела ли краски по стеклу для внука купить? Рисовал он у нее хорошо…

Любочка, душа ты наша, ласковая да тихая. Ты всего-то ничего и пробыла. Запомнила тебя хорошо. Пока на койке больничной лежала, столько раз всем спасибо сказала! Всем-всем, кто к твоей кровати подходил. Даже немножко извинялась перед каждым. Вот, дескать, заболела и почему-то умираешь. Неудобства другим приходится доставлять. Лицо твое всегда приветливое. И сейчас такое же. Как и у мамы твоей. Вас ведь обоих Любами звали…

А это кто возле дерева робко стоит? До сих пор стесняется. Собой кого-нибудь стеснить. Как и тогда. Как всегда. Мария Петровна. Так учительницу мою по русскому звали. Яблоки из своего сада носила. Угощала. Улыбалась. Незаметно приходила, тихонько уходила. Мужу не нужна. Сыну не очень. Так и ушла. Вряд ли кто заметил…

Батюшки мои, Валерий Иванович! С очередным кроссвордом в руках? Головушка ясная. Вредничал, правда. На жену ворчал, огорчал. Теперь вот огорчать некому. Скучает она без Вас, так думаю. Вы уж не серчайте. Кроссвордов жизнь подбрасывает уйму – каждому. Каждый Божий день. Вот бы так же – слету – научиться их разгадывать…

Марина. Помнишь, как в Хосписе венчалась? За пару дней до… Конечно же, помнишь. Разве такое забудется! Ведро то алюминиевое, доверху белыми розами наполненное, возле кровати твоей. Его надолго запомню. Любимый тебе в тот день подарил. Там их столько! Ведро не вмещало. Пережили они тебя – розы эти. Так в ведре и остались. В пустой палате…

Ну, и кто следующий? Отчего несмело? Вы же врач, Маргарита Леонидовна! Чудесный и опытный врач. Столько отработанных лет за плечами. Смелее! Помните, как хватали меня за руку и просили – ради всего Святого! – дать какой-нибудь чудесный гипноз, чтобы от страшных мучений избавить… За любые деньги! Но только самый-самый чудесный. Помните? Я ведь крепко растерялась тогда. Гипноза такого, коллега, и в помине нет! Именно такого, как Вы от меня хотели…

Кто-то следом топает? Людмила. Задушевная собеседница нашей санитарки. С нею, обнявшись, вы частенько плакали над тобой. Припоминаешь? Самой-то тебе плакать было трудно, а с Верой Ивановной нашей – да еще и в обнимку! –оно полегче. Наташка твоя сиротой осталась. Круглой. Повзрослела быстро…

А вот и Игорь Николаевич. У него глаза говорящие – бывают и такие. Когда правду пытались сказать – самый маленький намек! – глазами умолял молчать. Таких громких глаз до этого не встречала. Рот закрыт – глаза кричат!..

Тут и смешная Мария Викторовна подтянулась. Ну, правда же, смешная! Мужа своего когда схоронила, место вокруг могилы сразу же повелела толстым слоем бетона залить. Самым толстым, каким только возможно! И супружнику покойному выдала на прощание: Спи. Еще не скоро свидимся… Свидеться пришлось через полтора года. Ох, и матерились же мужички местные, пока мерзлый бетон в январе долбили! Место освобождали…

Все идут и идут. Вон их сколько! Смотри-ка, тезка! Бывшая учительница моего сына-первоклашки. Последнюю встречу с отцом –ох, как запомнила! Залетела в палату на скорости и тормознула у двери. Лежит. Глаза широчущие, открытые. Часы оставались. А папа на кровати – в ногах своей Танечки. Лица не вижу. Но руки… Чтобы вот так крепко за руки… Прям костяшки у обоих побелели. И ни слова! Ни звука! Ни та, ни этот. Только руки намертво. В замок. Да глаза в глаза. Думаю, они у него тоже широко открытыми были. Замерла и я – там, у двери. На них глядючи. Прощались так – в Танечкиных глазах все здорово было видно…

Вот и Ирина появилась. Теперь спокойная. А тогда ее спросила: Ирочка, умирать боишься? И спросить бы меня саму, чего спросила-то? Она ответно в голос заголосила. Много-много раз повторяя: Ой, мамочки мои!!! Ой, мамочки!.. Даже напугалась от такого. По голове гладить стала. Больше уж ни о чем не спрашивала. Это хорошо, что сейчас спокойная. Может, и не напрасно тогда вопрос ей задала, как думаешь?..

И эту гостью здорово запомнила. Тоже тезка. Засмущала меня, озадачила. Я ж болтливая да крепко отчаянная. Тельняшку рвану, мозги наперевес – и в бой! А она меня слету – да сразу на место! Что Вы можете знать вообще!!! Вы ж не больны раком, как я!.. И так мне сразу перед нею неловко стало, так стыдно. Что раком не болею, как она. И потому знать того, что она знает, не могу. И ведь же до сих пор как-то неловко…

А этот мужичок – настоящий мудрячок. Смерти не боялся. И говорил о ней, как о старой знакомой. Правда, дочку хорошенько отматерил, чтобы не суетилась залишне. А она и не суетилась вовсе. Только потерять его не хотела. Потому и лишние движения…

А это кто? Известнейший в стране ученый! Почтенно так подошла, с достоинством. Красавица. Была и осталась. На нас – сотрудников Хосписа – с нескрываемой завистью смотрела: Какие же вы здесь все красивые! Как на подбор! Гордая была. Неприступная. Дочь ее старшая потом призналась. К маме смогла прижаться, только когда та сознание полностью утратила. И потому оттолкнуть от себя уже не могла. Все свои пятьдесят с лишним лет мечтала к маме прижаться. Только без сознания и получилось. Да. И так бывает…

А снег идет, не переставая. Скоро все следы-дорожки заметет. Вот и еще одна Людмила. Пятерых после себя. Близнецам младшим всего по восемь. За них не особенно-то переживала. Муж хороший – досмотрит. А за дочь, чуть постарше близнецов – вот за эту маленькую пройдоху сердце болело. Стащила у родителей тысячу евро и умудрилась прогулять с подружками. На конфеты да кино – все до копейки спустила. Ты-ка еще попробуй столько конфет слопать! – на тысячу евро. Это Людмила сама рассказала. И как там ее девочка сейчас? По-прежнему конфетами балуется?..

Ольга Викторовна неспешно подошла. Так ведь и снова ничего особенного. Снегом память здорово припорошило… Но нет. Кое-что все-таки припоминаю. Обняла на прощание перед выпиской. Поцеловала и заплакала. Не часто меня пациенты целуют. Потому удивилась. Вот свое удивление и запомнила…

Снег идет, и они идут. Вереница нескончаемая. Следы после себя разной глубины оставляют. Каждый. Следов много – снега немало. Долго еще так будут. И скамейки этой – одной на всех – всем достаточно. Никто никому не мешает… Пожалуй, и отдохнуть пора. Снегом полюбоваться. Ему-то что! – идет себе да идет. Следы, и память о них под собою прячет. Навсегда ли?..

Postscriptum

… И все бы ничего, если бы писались этакие мемуары. На досуге, сидя у камина. Если бы Хоспис остался в прошлом. Но я сейчас в нем. И пока не знаю, сколько… А люди продолжают приходить, проходить через Душу и навсегда уходить. И каждая такая встреча для меня становится все более и более мучительной. Потому что заранее знаю, как и чем будет завершаться. И чувствую отчаяние что-либо изменить. И мне плохо от своего без-помощного без-силия

(Из переписки 2013-2019)

***
Мой друг дорогой.
Я хотел написать тебе,
лето
наступит.
Куда ж оно денется.
Боль отойдет.
Мы купим билеты.
Куда?
Мы прочтем на билетах.
И поезд нас или корабль
повезет, понесет.
Куда-то туда,
где иные слова и приметы.
Куда-то туда,
где не так,
всё не так,
всё не то.
Мой друг дорогой.
Попроси отпустить тебя Лету
на лето одно.

(Александр Бабушкин 2013)

Одну вещь тебе скажу. В отличие от тьмы строчил… твои тексты – кому надо тексты… Люди у края и за краем – потому и читают твоё, как свидетеля. Их собственного отчаянья. Потому и твоё отчаянье им понятно. Туточки всё сурьёзно. Не до литераДур. Ужас тут и тоска. И ты, Таня – где надо. Со всеми своими буквами… пиши и не гневайся на лит судьбу. Она у тебя состоялась… Держись своего читателя. Связочка-то смертельная.

… Смертельная связочка это верно. Но я бы сказала иначе – мощнейшая жизненная связочка. Когда о смерти по-взрослому задумаешься, на жизнь другими глазами посмотришь. И увидишь. Совсем уже по-другому. Эта прописная истина, как только открывается и понимается, многих сразу же успокаивает. И тонизирует одновременно. Смерть еще когда-то – да, обязательно будет. Но когда-то. А сейчас жизнь. И херить ее или нет? Нужно с обязательной оглядкой на будущую (свою собственную) смерть.

(Из переписки 2013 – 2019)

«МАМА, ТЫ ПРИШЛА?..» (Хроника «настоящей» мамы)

Резкий звук приближающейся сирены выдернул из плотных мыслей. Внутри привычно дернулось и оборвалось. Четвертый год. В который раз. Взгляд в окно – скоро конечная. Пытаюсь на слух определить, откуда покажется (?) Похоже, из-за спины. Значит, будет обгонять. Скорая. Нарастающий вой. Почти словами…

– Посторонитесь! Пропустите!!! Господи, мне б успеть! Да какого ж вы тут, а?!!

Стараюсь не думать о том, кто сейчас внутри. Раньше пробовала – результат всегда один. Разбитая окровавленная голова. Без сознания и без документов. На волоске. Две с половиной промили в крови и всего только двадцать пять. Следом за обгоняющими проблесковыми летит уже мое…

– Господи помоги! Только б успели! Только бы пропустили! Довези, Господи! Только б не заорать…

__________________

– Настоящая!.. Почти одновременно выдыхаем и удивленно переглядываемся. В схожести сказанного ни грамма сомнений! Настоящая мама только что вышла из кабинета. Тихим концентратом тоски и отчаянной надежды. Надеяться не на что.

– Вы не думайте, я сильная. Своих от всего и всегда ограждала – могут не выдержать! Боюсь думать… хотя все понимаю. Плачу только когда одна. Вчера пару часов повыла. Дома. Когтями стенку поцарапала, кулаками постучала. Полегчало чуток. Заснула потом. Трудно смотреть, как мучается. Прошу (кого?) чтобы легче стало…

Ей страшно произнести другое слово. Ей страшно всех своих слов. Ей вообще страшно. Как и мне.

– Хоть бы заплакала!.. Заведующая стонет. Смотреть невыносимо. Настоящая мама не плачет. Ей некогда. Ей к сыну. К единственному, что у нее пока есть…

– А можно к Вам еще приду? Больше мне не к кому. Одна осталась. И еще таблеток… Чтобы уснуть. И хоть сколько – для всех остальных. Чтоб не плакали. Сыну так спокойнее.

Конечно, приходите! Другого не предусмотрено. Боже, дай ей сил. И мне тоже…

__________________

В приемном покое – как на вокзале – одних привозят, других увозят. Большинство все-таки сами – двоими своими. Шум, суета, стоны, маты… «Самые неспешные врачи – реаниматологи», – сказал однажды коллега по цеху. Здесь тоже не торопятся. Больше часа ожидания. Порой кажется, про нас забыли (забили?) Все это время сидит, скрючившись, обхватив голову руками. Раскачивается из стороны в сторону. Тихо постанывает – слышу только я. Руки от головы отнимает, когда подступает рвота. Мозговая. Почти непрерывная. В промежутках, когда можно хоть что-то сказать, торопится. Будто чувствует – не успевает. Все обо всем и сразу…

– Какая ж я сука!.. Мам, а как там Антон?.. Ты только правду бабушке скажи, хорошо?.. Папу жалко. Я его обидел… Это меня Бог наказал! Сука я!.. Мама…

Мама сидит молча. Редкие слова из внутреннего оцепенения выходят кособокими, неуклюжими и невпопад. В одной руке пакет, куда рвать. Другой осторожно глажу по голове и скрюченной спине. Господи…

__________________

Сегодня двадцать девять. Было бы…

– Татьяна Алексеевна, не знаю, что ему сказать! Не могу об этом говорить. Даже думать боюсь. Простите, что прошу в такой день…

Не лжет и не лукавит. Действительно, боится. И скорее всего, не знает, что говорить. А я что знаю?.. Но соглашаюсь. Жалею ее и понимаю. Внутри бурлят сомнения – найду ли нужное? смогу ли донести? сумею ли услышать его боль за своею?.. Моя собственная где-то давно и глубоко. Дремлет либо вид делает. Никуда не уходит, не исчезает. Прячется за повседневными заботами, маскируется и хитрит, пытаясь отвести от себя взгляд любопытствующих (до сих пор не рехнулась? странно…) Надо сказать, ей это неплохо удается. Редко когда о себе заявит. Всегда внезапно. Хлопком наружу. Прорывается коротко, невооруженным глазом незаметно. Кривит рот, жжет глаза, сводит горечью горло. Кажется, вот-вот захватит, овладеет полностью (?) Фигушки! Вдох на подольше задержать. Лицом к ветру – туда, где никого. Короткое привычно-трех-словное «Какого рожна, Господи!» И снова под контролем. Своим чередом. Сегодня черед осиротевшего отца… Руки сжаты, будто держим ими друг друга. Прием безотказный.

– Доктор, ведь не должно же так быть, чтобы дети раньше родителей! Правда? Не должно так! И как же нам теперь, а?..

Трясущимися протягивает мне фото сына. Смотрю на чужого ребенка, пытаясь разглядеть в нем своего. И как же нам теперь?..

__________________

Сегодня ровно четыре года тому телефонному…

– Алло. Да, это квартира… Когда?.. Где сейчас?.. Жив?..

События дня в деталях. Отрывками. Открываю поутру глаза. Мгновенно захлестывает и почти парализует жгучая мысль о предстоящем. Операция плановая, хоть и вынужденная. То, что обойдется без нее, не обещано изначально. Но вероятность вкупе с надеждой были. Не случились. Тридцать три дня оставшейся жизни распорядились собой по-своему. Приятели, невесть как попавшие в отделение без дверных ручек (и ведь же до сих пор загадкой, от кого те ручки прятались? кому/куда вход/выход запрещали?). Побеги «на волю» к привычному стакану (забыться в такой компании проще/легче). После страшной ночи падения выжить не был должен. Но, видать, у Всевышнего иная точка зрения имелась – даже на такой случай жизненная заначка отыскалась. На удивление всем остальным. Результатом? Сломана правая. Так ведь не смертельно! Пара-тройка месяцев – и вновь, как прежде. Безвозвратно зрение правого? Конечно, хуже. Впрочем, и с одним глазом люди как-то справляются. Сложнее, но… В решетчатой трещина? А вот здесь, парень, не балуй! Это уже мозги. И последствия, сам понимаешь… Они и случились. К двадцать шестому дню наблюдения (если таковое слово здесь уместно). Стало однозначно – без вмешательства никак! Еще неделя жизни и ожидания. Боже! Терпения нам всем – не пожалей, а!..

__________________

Приемные покои городских больниц знакомы со мной воочию. Не по одному разу и не только по роду профессии.

… Грязное, пьяное создание сидит на кушетке в углу и так же грязно матерится. Мутными глазами завидев меня, замолкает. Ненадолго. С трудом сдерживаюсь, чтобы не кинуться с кулаками. Острое желание порвать засранца на мелкие клочки. Недоумение и крайнее удивление коллеги. Поверх очков в мою сторону.

– Точно врач? И вот это Ваш сын?.. Ну, ты даешь, мамаша!..

Чувство стыда похоже на огромный тяжеловесный молот. Стыд делает тебя гвоздем. Молот бьет по твоему плоскому. С размаху и сверху. Входишь в землю по самую шляпку – только она одна наружу. По ней, даже если тебя и заметят – вряд ли узнают! Шляпки у всех гвоздей одинаковые. Господи, вбей меня в землю сейчас – по самую мою шапочку!..

__________________

Порой случаются встречи, которые называю зеркальными. Потому что вижу перед собой себя. Согласна – зеркала частенько кривыми встречаются. Уродующими и уродливыми. Но ежели приглядеться внимательнее к первичному зеркало-искажению, обязательно увидишь что-то свое – то, что даже от себя прячешь.

– Когда сын пил и надо мной издевался, жить не хотела. Смерти у Бога просила… Умираю теперь. Допросилась. Сильно о глупости жалею… Поздно.

Несколько лет и несколько раз в одиночестве – с «надежными» таблетками в горсти и пустым взглядом в точку перед собой. Жгучая боль изнутри и уничтожающие мысли довеском… Гнида! Ты ничего в своей жизни хорошего не сделала! Тебе вообще жить не показано! Сдохни, сука! Исчезни навсегда!.. Однажды вдруг поняла, что я это сделаю. На высоте раздирающих Душу переживаний точка напротив непомерно разрослась и запечатала меня в глухой бетонный колодец. В котором не было уже ничего – только я и убивающая меня мысль. Без посредников. Нас осталось двое… Таблетки полетели в унитаз и больше в руки не просились. Не задавай мне лишних вопросов, Господи! Сам все видишь…

__________________

Утро в сизой дымке, будто январское. На календаре конец июня. Значит, морозная дымка внутри. Земля из-под ног. Ощущение собственной отстраненности от всего – от себя в том числе. Спешу. Не опоздать бы на прием. Мыслями далеко и не здесь. Давление, зараза!.. Впервые пришлось внутривенно купировать. Хорошо, что все под рукой. Начало двенадцатого. Телефонный. Вам нужно срочно подписать согласие на завтрашнюю операцию сына. Все-таки мозг. Мало ли… Как себя чувствует? Да нормально, вроде. Приедете – увидите сами… Хорошо понимая, что такое «мало ли» и «все-таки мозг», даю обещание незамедлительно. Сворачиваю беседу с коллегой и бегом через весь город. На другой его конец. С морозной дымкой в собственных мозгах. Господи, дай ума умом не двинуться!..

__________________

– А как Вы определили, что она настоящая? Разве другие матери другими бывают? Есть какие-то особые признаки-критерии этой настоящести?..

Озадачила вопросами. Чувствую, крепко обижена. Возможно, даже ревнует. Что ж ей ответить-то (?)

… Всего несколько часов как ушел. Настоящая мама тихонько заходит в кабинет. Садится на стул. Ее почти не слышно. Ее всю трясет… Сейчас я заору! – шепчет и впивается побелевшими ногтями в стол. Несколько минут абсолютной тишины… Нет. Не заорет. Справится (да и стол тоже!)

– Вчера перед самым закрытием мне разрешили остаться на час. На один час дольше, чем всем остальным. И он был только моим, понимаете?.. Долго стонал и метался. Звал на помощь. Понимал уже все плохо… Сделали укол – заснул. И вот тогда я смогла обнять его. Сонного. Наконец-то смогла! Тихонько ползала по нему. От макушки до пятки. Руки целовала. Ноги. Голову… Гладила… Сыночек мой! Сыночек!.. Он мне не разрешал до себя дотрагиваться. Что ты со мной, как с маленьким!.. Не позволял. А тут уже не смог оттолкнуть… Я буду все время рядом с тобой, сыночек!.. Я столько раз его перекрестила, что уже от одного этого он православным стал!.. Сказали, что ночью звонить не будут. Утром… Я все поняла. Понимаете, у меня ж еще были силы! Я ж могла за него еще бороться! Но вот так получилось…

Психотерапевту плакать не положено (?) Господи! Ты поплачь вместе со мной. Тебе это тоже нужно.

__________________

13:40… Время обеденное, святое. Из четырех постовых на месте ни одной. Понятное дело – трапеза! Да мне от них ничего и не надо. Спасибо, хоть дверь без ручки открыли. Сразу в ординаторскую. Доктора усердствуют – писать нужно много (еще б не знать – сама ж доктор!). Только что ввели контрастное. Завтра операция – особенности дефекта нужно знать в точности (да-да, помню – «все-таки мозг!»). Разговор короткий (доктора отвлекать нельзя). Согласие подписано быстро (выбор?) – бегом в палату … От неожиданности роняю мобильный возле кровати. Плюхается прямиком в рвотные массы (тебя рвало?) … А еще упал. Прямо у двери палаты, когда встать пытался. Кроме соседей по таким же кроватям поднимать некому (одни трапезничают, другие пишут). Впрочем, справились без особого. Живого веса, как у тощего барана. Уложен заново на прежнее.

– Мама, ты пришла?..

Фраза, ставшая единственной и последней. Дальше по слову. Потом только взглядом. Пока и он не изменился. По нарастающей. Единичные локальные переходят в полноценный статус. С пеной у рта и полопавшимися сосудами глаз. В коротких промежутках силится что-то сказать. Получается одно только «ма». Второе съедает судорога (лицо в мелкую клетку, перекошенное до самой последней подкожной, еще пару лет будет стоять перед глазами, а последнее «ма-а-а…» буду видеть и слышать еще не одну ночь… потом… позже…). Чтобы снова не упал, держу в охапку. Понимаю, что-то идет не так. Остатками ума пытаюсь дозвониться до врачей по мобильному. Вялым голосом дают знать – все по плану и под контролем. Второй звонок… Третий… «Ма» уже не получается. Да и промежутков почти не остается. В руках выгнутое дугой тело сына. Все, на что меня хватает, крестить его голову, целовать и тупо шептать одно и то же: «Скоро станет легче, сынок… Потерпи, деточка…». В надежде, что еще слышит… И вот этот момент. Его тоже запомню. На всю оставшуюся… Сломанной своей рукой изогнутый, как мост через речку, дотягивается до нательного креста и зажимает его в кулаке. Как единственное, за что еще можно ухватиться в этой жизни.

14:40… В палату, наконец, входит все-написавший-доктор. В руках история болезни. Неожиданно выясняется, что к завтрашней плановой далеко не все обследования проведены (ох же вашу мать, коллеги!!!) … Через несколько минут влетает реанимационная. Меня выставляют. «Мамин час» закончился. С 15:00 во всей больнице – тихий.

… Если меня когда спросят о надежде, отвечу – самая что ни на есть последняя и самая живучая. Даже когда все предельно ясно и очевидно (кому?)

… Лечу в церковь. Надеюсь на завтрашний. Помолиться о сыне, об оперирующем враче и самой операции. Господи! В Свои руки бери и не отпускай – не выпускай! – ни под каким предлогом! Сам понимаешь – все-таки мозг!

… Очередной телефонный вошел гвоздем в 17:35. Нам очень жаль. Примите соболезнования. Приняла… Господи, со мной это все или кино такое страшное?..

__________________

Хватает меня за рукав халата и почти силой прижимает к стене больничного коридора. Участливо заглядывает в глаза, будто сканирует.

– Ты мне честно скажи, он хоть не сам? Руки на себя… Нет?..

Не сразу догоняю, о чем спрашивает. На всякий случай, соглашаюсь (с руководством спорить – себе дороже!)

– Нет. Не сам. Несчастный случай. Очень-очень несчастный…

– Ну, слава Богу! Хоть молиться сможешь, как все. От греха подальше, сама ж понимаешь…

Внезапно понимаю. И… мгновенно отказываюсь понимать (?) Господи, дай сил сейчас не заскулить!..

__________________

Истошный вопль в трубку мобильного буквально вывернул нутро…

– Помогите ему! Ради Бога! Помогите ему уйти! Хоть чем, чтоб так не мучился… Больше не могу это видеть! Пожалуйста…

Что такое «не могу это видеть» – знаю. Три года тому – тем же путем. Только вот кричать мне было некому. А может, это я не сумела?.. До сих пор грызу себя временами – надо было тогда орать, матюгаться, бить кулаком в стену, в двери… Чтобы хоть одна живая и неравнодушная услышала (?) Нет. Не помогло бы.  Вокруг были глухие и мертвые…

Разговор двух врачей в ординаторской накален до предела. Испуганные медсестры то и дело заглядывают и тут же ретируются. Как бы под раздачу не угодить! Дело-то, видать, не шуточное. Раз такие разборки. Психотерапевт кроет матом (?) В кои-то веки!

– Почему Вы не назначили этот препарат? Струхнули? Не прописан в протоколах? Но ведь есть же опыт выездной службы! Мы ж с Вами врачи! Иногда и вопреки инструкциям нужно, понимаете?.. Когда такая ситуация…

– Вот взяла бы и назначила! Сама! А еще лучше – оторвала б свою задницу и приехала бы прямо на место. Тогда бы я на тебя посмотрела! Умная нашлась! Хорошо героем в кабинете сидеть! И вообще… Давно хотела сказать… Мне кажется, смерть сына Вас сильно поменяла. Даже изуродовала. Окончательно. Просто Вы со стороны себя не видите. Никто не виноват, что с Вашим ребенком так случилось…

Вот так. Под дых. Парализована. Полностью. Возвращаюсь домой раздавленная. Подходя к дому, смотрю на небо и скулю – Господи, подумай обо мне как-нибудь. На досуге!

__________________

Postfactum. Разговор со следователем долгий и мучительный. С каждым по очереди. Адовы переживания по новому кругу. Вопросы, которые хочется забыть. Ответы, которых не хочется давать. И от того и от другого в себя возвращаешься долго.

– Считаете ли вы, что в действиях имеется состав?.. Хотите написать заявление о возбуждении?.. Дело примет иной оборот. Нет?.. Имейте в виду, у вас в запасе еще три года. В любой момент, если вдруг передумаете…

– Спасибо. В виду имеем. Не передумаем. Новых оборотов не нужно – нужен покой. И вам всего доброго.

Боже, где ж сил-то взять, а?..

__________________

Дорога свободна. Солнечно и тепло. Машина катится легко – никто и ничто не препятствует. Внезапно по тормозам и на обочину. Навзрыд. Наконец-то. Сейчас можно. Рядом только я…

– Птичку слышала? (Ты о чем?)

– А я слышал. Когда над ним Владислав молился. Где-то вверху запела. Высоко. Разве не слышала? (Не слышала. Значит, пела только для тебя)

Потом частенько просыпалась в ночи от беззвучных слез рядом. Через полгода отнялась правая. Та, которой когда-то наказывал. Несколько месяцев плетью. Затем левая. С этой возни еще больше – думали, окончательно…

– Прости ты себя! Не наказывай так жестоко. Ты хороший отец. И был, и остаешься – не сомневайся! А то, что не смог… Так ведь и я ж не смогла! Оба старались. Но это его дорога. Короткая. Он по ней без нас пробежал. Быстро.

__________________

– Мама, а это какая машина?.. А это?.. А вон та?.. А почему?.. А куда?.. А это какая?..

Восторгу за моей спиной нет предела. Машины вечером потоком. Носом в окно. Птичий щебет в полупустом троллейбусе не умолкает. Мама молодчина – отвечает терпеливо. Кажется, даже с удовольствием (?) Птичке не больше четырех. Что-то знакомое, но давно забытое. И вдруг…

– Егорка, сынок, нам выходить!

Егорка. Еще один. С разницей навскидку в двадцать пять. Смотрю вслед выходящим. И впервые за четыре года произношу. Молча и светло (думала, никогда больше так не смогу) …

– Господи, благослови этого! В память о том…

Вот и конечная. Выходить всем оставшимся. Жизнь продолжается.

Postscriptum

… Написала выражение «инфицировать жизнью». Его услышала не так давно. Но чтобы заразить кого-то желанием жить, нужно такое желание иметь в себе. И в избытке. Периодически куда-то пропадает. И тогда начинаю думать всякое. Зачем живу вообще? Зачем и кому нужна? И стоит ли?.. Потом что-то внутреннее берет верх. Противодействует мыслям о смерти. Ищет жизнь в себе самой. А когда находит, заставляет снова и снова отдавать. И так много-много раз. Желание жить беру из себя. Больше брать неоткуда.

(Из переписки 2013 – 2019)

***
с этой прозой рваного стиха
с этой рифмой пережитой прозы
с этим чувством липкого греха
впившемся в сознание занозой
с этой ночью
злой кромешной тьмой
на тебя уставившейся в стёкла
господи
как больно быть с тобой
будто бы тобой за что-то проклят
или не твои мои глаза
а тоски едва сквозящий лучик
что же жизнью ты хотел сказать
от каких открытий этот ключик

мается соринками ума
в космосе ничтожная планета
кто-то в темень смотрит из окна
смотрит темень на окошко это

(Александр Бабушкин 2014)

«Х-О-С-П-И-С» (Начало. Июль 2018-го)

Вчера впервые произнесла слово «хоспис». По-другому. Вслух и несколько раз. Хос-пис… хо-спис… х-о-с-п-и-с… Сама удивилась. Будто бы со стороны свой голос услыхала. В отдельности от себя. На двенадцатый год. Наконец-то.

Запомнили? Будете продолжать в той же дозе еще пару-тройку месяцев. Потом потихоньку снизим суточную до поддерживающей. Еще какое-то время. Кстати, где Вы сейчас? Давненько в регистратурном окошке не появлялись. Хоспис? У нас разве есть? Про детский наслышана. Другой? И кто главврач? Да что Вы говорите! Может, и психотерапевт нужен? Да я шучу! Мне и здесь на своем месте. Нет-нет, я, и правда, пошутила. Давайте-ка лучше еще раз по схеме лечения. На прием через пару недель. Медсестра Вас запишет. Еще каких полгода – и про лекарства и про меня забудете. Подумать? Вот же язык мой враг! Нет, говорю же! Из любопытства больше спросила. Да бросьте! Найдется и без меня. Рецепт заберите. Всего доброго. Кто следующий?

Алло! Здравствуйте. Да, вчера случайно узнала. Вы там теперь главным? Зайти для разговора? Думаете, будет о чем? Завтра после приема могу. К половине четвертого? До встречи.

Не знаю, что и сказать. Интересно – врать не стану. Это что-то совсем иное. Но боязно, если честно. И как-то странно. Хотя, в большей степени, наверное, любопытно. А что с зарплатой? Онконадбавка? Пригодится и второй диплом? Хорошо. Завтра к экономисту. Сразу к вам? Да ну! Так не могу. Да и вообще… Там, где сейчас, мне нравится. Перемен не планировала. Можно пробовать внешнее совместительство. Двадцать минут трамваем от нашей восемнадцатой. Но пока не уверена. Не могу обещать.

Татьяна Алексеевна, да что это сегодня с Вами! На Вас же лица нет! Дома-то, как, а? А как вчера отработали? Сколько уже в Хосписе? Две недели завтра? Ну, и как? Да Вы хоть слышите меня сейчас?.. Похоже, не здесь. Зря Вы туда. Сразу говорила. На кой оно сдалось! Я ж вижу – трудно!

Ну, и правильно, что уволилась. Я тебе с самого начала говорил – не потянешь. За копейки эти. Сидишь себе в поликлинике – вот и сиди! Не рыпайся. Че дергаться-то! Тебе ж твоя работа нравится! Зачем новое искать? Была б зарплата – тогда понятное дело. А то шиши какие-то! И дома тебя почти нет. Сама думай.

Все-таки решились? Ну, и слава Богу. А я знала, что вернетесь. Идите в отдел кадров. Оформляйтесь. Полторы ставки по двум дипломам. Потянете.

Что-то говорит о своем состоянии. Жалуется. Пытаюсь подобрать ответное утешающее. И вдруг… «Что Вы можете знать вообще!!! У Вас же нет рака, как у меня!» Ощущение, что подавилась сказанным. До кончиков волос заливаюсь краской стыда. Мне стыдно, что я не болею раком, как она? Совестно, что это не я умираю?.. Заткнись, Таня! Ты ведь сейчас жутко испугалась. Ты просто боишься.

Во вторник еще улыбалась. Губы у зеркала подкрашивала. Надеялась. Хотя умом понимала. Да только ум надежде не хозяин. Через полчаса ее убили. Всего две (три?) фразы. В десятку и наповал. Просто времени было мало. Доктор торопился – в глаза не глянул. Просто не повезло. Другой человек из кабинета вышел. Безулыбчивое лицо оттуда вынес. Уже мертвый. Две улыбки всего и остались. Одну мне подарила. Вторую – через три дня – своей сестре – в наследство. Пятницей в последний раз тихо улыбнулась… Что-то скверно мне сейчас. И гадко. На свой белый халат растерянно поглядываю. Нужно будет постирать. Освежить. Пожалуй, на выходные домой заберу.

Вот так и врезала бы ей! От всей Души! За него. Плачущего от без-силия. И вот этой. За того. Который сейчас домой хочет. К внучке маленькой. И этому бы наваляла по полной! За ту. Которую ты, подлец, в болезнь загнал, а теперь страдальцем себя мнишь. Несчастность свою всем кажешь. Ох, и кипит же во мне! Ох, и бурлит! От греха бы подальше…

Таня, я не хочу умирать! … Шепчет так, что заглушает все звуки вокруг. В лицо мне, не отрываясь. Ровесница. Насквозь смотрит. Глаза широко открыты. В них – тихим криком … Таня, я не хочу умирать! … С силой сжимает своими худыми и горячими мою. Я не в силах выдержать напор взгляда. Отворачиваюсь к окну. Смотрю на ближайшие деревья, на крыши домов и подоконных воробьев. На облака. На хоть куда! – только не ей в глаза. С нею и не с ней. Ухожу, уплываю в свое … А ты, Таня, готова сейчас умереть? … Паралич мыслей.

Только час тому со своим шестилеткой по мобильному говорила. Спрашивала, как дела в школе? Что сегодня на завтрак кушал? Получается ли писать буквы в тетрадке?.. Только час. Синеть стала внезапно. И задыхаться… Девочки! Родные мои! Помогите! Хорошие… Хоть кто-нибудь!.. Помогите… Мне еще пару дней… Помоги… Хрипит. Падает… @дь!!! Завтра же заявление на стол! Хватит Хосписа! Обожралась! По горло сыта! @дь!..

Когда ты приходишь, мне веселее. А почему ты выбрала именно меня, а?.. Знаешь, однажды шла на свою четвертую (седьмую?) операцию и увидела, какого цвета небо. Почувствовала, чем пахнет ветер. И траву под ногами заметила. И ворон с воробьями. И удивилась. Где все было раньше? Почему не видела?.. Сегодняшним днем буду считать счастливые лица навстречу. Сколько-то их, наверное, встречу (?)

Апельсин хотите? Нет? Ну, и правильно. Мне больше достанется… Татьяна Алексеевна, а Вы когда-нибудь улыбаетесь?.. Жить так хочу! И вина хочу выпить.

Он уже выходил из кабинета, как вдруг неожиданно обернулся. Стоял напротив. Смотрел в упор… Скажите, Вы верующий человек?.. Бывает такой взгляд, от которого никуда и никак. Даже не пытайся! Не выйдет! Вопрос задан. Ответа не было. Таким глазам лгать невозможно… Не знаю, что ответить. Боюсь соврать. Пробую думать о своей вере. Что-то мне сейчас подсказывает – она у Вас гораздо больше моей (?) Вот и я не знаю, верю ли я. Спасибо, что не лжете.

Она сидит на больничной кровати и улыбается. Восьмидесятилетние старушечьи морщины солнечными лучами – во все стороны. Вся светится. Изнутри… Ох, и надоел же мне этот ваш хиёпс!.. Скоро внуки за мной приедут. Домой хочу.

Столько лет в Хосписе? Это же так трудно!.. Трудно? Не совсем так. Просто по-другому… Хос-пис… Хо-спис… Х-о-с-п-и-с… Хиёпс…

Postscriptum

… Еще школьницей. В семье правило – утром (перед выходом из дома на занятия) ровно пять раз (на пятерку!) мне повторяли одну и ту же фразу «Слушай внимательно учителей!» … Мама, папа, брат, сестра, бабушка. По очереди или вместе. Шуточный семейный ритуал. Главное – пять раз. Ни больше, ни меньше. Давно это было. В последнее время часто вспоминаю. Учителя меняются. Уходят одни – приходят другие. Стараюсь слушать каждого, как и тогда, внимательно. Равно как и себя. И плотно-плотно рядом. Каждый из тех, что сейчас перед тобой – в первую очередь, ты сам. Каждая встреча – всегда для тебя первая, всегда новая. Твой (очередной) личный урок.

(Из переписки 2013 – 2019)

«НАДИР» (Anamnesisvitae)

Сколько ей было? Мама говорила, лет пять с довеском. А может, и того меньше. Поездки на родину редкие, потому запоминающиеся. Из деревни – в ближайшую Оршу. Оттуда ночь поездом до Казанского. А там билеты до родного Зеленодольска. Сборы долгие. Дорога дальняя, утомительная. Встреча долгожданная. Застолье? – как водится. Радость – через край. По-русски. За разговорами время пролетает –заметить не успеваешь. А замечать нужно. И не только его. Трехкомнатная хрущевка– на пятом. Такой высоты обзора в деревне нет. Внизу дорога, смешные маленькие человечки, машины. Много интересного, от чего дух захватывает, а любопытство зашкаливает. Лето жаркое – балконная дверь настежь. Под шумок громкого разговора Таня ползет в интересующем направлении. Старается никого не тревожить. Все делает тихо – так тихо, что только приличное время спустя присутствующие замечают ее отсутствие. Вертят головами по сторонам. Где? Там!.. Теперь очередь по-пластунски ползти взрослым. Не дай Бог спугнуть! Не оглянулась бы… Таня сидит на тонких балконных перилах, свесив ноги. Любуется городом с высоты. Наверное, чувствует себя птичкой (?) … Если честно, ничего такого не помню и мало этому верю. Помнила до подробностей побелевшая от ужаса мама. И кто-то из родных, успевший доползти. Чтобы в охапку и нежно. И чтобы не испугать птичку. Думаю, именно эти, нежные и спасительные, не дали запомнить, на каком тогда волоске… Зеленодольская высота, которая совсем-совсем не вспоминается. Или все ж таки…

Падения опасалась всегда. В своих глазах, в чьих-либо еще. Личного, профессионального. Любого. Во всем на отлично. Школа? Медаль золотая – и только. Вуз? Диплом пунцовый. Или почти. Ниже? Хуже? Ни в жисть! А уж если лестница – обязательно вверх! И под ноги не смотреть. Пока взбираешься. А ну как голова закружится! Не вовремя да на самое дно? Крах. Полный. Конец всему. Потому только к зениту! К звездам. К которым через тернии…

Музыкальный слух был. Видать, медведю уши не приглянулись. В хоре – альтом. Но чтобы не выделяться. Негромко и чистенько выводить… «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…» Главное – вместе со всеми. Еще лучше, ежели перед тобой в первом ряду высокий сопрано расположился. За него, при случае, спрятаться. Подальше. Понезаметнее.

Уши руководителя напряжены. Навострены даже. Скоро отчетный концерт, а солистка, как назло, с ангиной слегла. Кем заменить? Может, эта мышь справится?.. А ну-ка, мелкая, выйди на всеобщее! Давай теперь одна. Под фано… Да не потей ты! Че краснеешь, как рак в кипятке! У тебя ж хорошо получается. Только тихо. Смелее! Еще раз… Все, хватит. Будешь солировать. Через две недели концерт. Занятие окончено. На следующей неделе, как обычно, по расписанию.

Несколько ночей без сна. В ужасе от предстоящего. Никому ни слова. И решение. Папа, мама, я ухожу из музыкальной. Впереди выпускной класс. Нужно тянуть на золотую. Все силы – туда. Музыкой заниматься некогда. В медицинском предмет не обязательный. Родительская растерянность. Но приняли. Еще долго велись переговоры. Баян. У Татьяны слух, поймите же, наконец! Нельзя оставлять инструмент! Наверное, была еще одна растерянность (?) К музыке больше не вернулась. Не дай Бог еще раз солисткой, да на виду! Уж лучше под плинтусом. Оптимальнее– вдоль него. Чтобы слиться. И тебя незаметно.

Один и тот же сон. Много раз и много лет подряд. В разных вариациях. В одиночестве. На хрупком и ветхом мосту. Над пропастью. Противоположного берега не видно. Знаю, что есть. К нему, собственно, и двигаюсь. Медленно, трудно, опасно. Сейчас на высоте. Середина пути. Страх неимоверный. Вокруг мрак и густой туман. Под ногами бездна. Мост раскачивается во все стороны. Ухватиться не за что – перил и в помине!.. Стоп. Просыпаюсь от ужаса предстоящего падения, так и не добравшись, куда намеревалась. Сердце бьется в горле. Хорошо, что сон! Облегчение. На короткое время. И все ж таки, что там – на той стороне, куда никак не дойду? Ведь ежели иду – и уже не один год! – значит, мне туда нужно?..

Однажды, устав-таки бояться, сознательно (во сне?) решаюсь покинуть привычное. Прыгаю. Вниз. Прямиком в бездну. В невидимое. Куда до этого жутко боялась провалиться. Неожиданно мягко приземляюсь. Открытия поразительны. Огромная, залитая светом поляна. Цветы. Светлые приветливые лица. Надо же! А сверху-то совсем иначе! Изменения и во мне самой. С удивлением обнаруживаю необычную легкость. И способность летать (?) Именно так. Возвращаюсь вверх – к прежнему, пугавшему ранее. Вот оно! – то место, где долгое время в одиночестве. В страхе предстоящего падения. В ожидании потери привычной опоры. Место кажется скучным и унылым. Покидаю без сожаления. Легко достигаю другого берега, куда раньше так трудно, долго и без-успешно. И здесь ничего примечательного (знать бы!) – гораздо привлекательнее то, что раньше пугало. Стоило рискнуть (?)

Надир. Не так давно слово в моем личном словаре обозначилось. От арабского «напротив». Направление, указывающее вниз. То, что противоположно зениту. Надиром называют порой самую низшую точку душевного состояния. И не только душевного.

— Ты не можешь всю жизнь просидеть под плинтусом!!!

Звонкая хохотушка Лена смотрит без улыбки. Ровно через год я вспомню ее слова. Но ответить уже не смогу. Просто верю. Хочу верить. У нее опыт надира был. Я же к своему только-только прикасаюсь. И пока мне по-прежнему хочется альтом. Во второй ряд. Не приведи Господь солисткой!

Postscriptum

… Хочу хоть немного прикоснуться к этому совершенно новому и незнакомому для меня миру – миру слов (которым владею не ахти). И не только прикоснуться, но и попробовать найти себя в нем. Отыскать что-то – только свое. Свой язык. Свою душу в словах. До сих пор ищу.

… Может, это и лишнее (как-то раз писал уже – и это мое жутко субъективное мнение): я б выкинул все богоизображения (Бог не в этом), все ладони к ладони, все цветочки, всех ангелочков, орлов-чаек, прочие лирические водопады-небеса. А что б оставил? Свои (твои) тексты-исповеди без душещипательных оформлений (для того и тексты). Оформлять можно самими фотками хосписа… Сами тексты писал бы жестким профессиональным языком с деталями, понятными профессионалам. Парадокс, но когда педалируются эмоции – градус напряжения и доверия падает… Я понимаю – тогда станет страшно. Но ведь так и есть… Когда научаешься отстраняться и смотреть на свое без придыханий – хочется все сжечь… писать без нерва нельзя… Без высоты эмоциональных всплесков – мыло; пластмасса мертвых отточенных формулировок… Пишется все только для себя. Как только просекаешь, что пишешь для публики – конец. Ни для кого писать не надо – только себе. А публика? Случайный свидетель… Верю, что все будет о’кей.

… Есть у меня одна особенность, которую нельзя назвать ни хорошей, ни плохой. Зависит от задачи, поставленной передо мною. Я очень легко подстраиваюсь под что бы то ни было и под кого бы то ни было. Это правда. Быстро становлюсь «конгруэнтной» … Помогает в работе, в общении. Во многом. Но порой полностью теряю саму себя. Даже не порой. Слишком часто растворяюсь. Бывает, начинаю подражать чему-то (кому-то) неосознанно. Соответствую.А вот саму себя найти никак не могу. Так и в моих написалках. Однажды ты сказал, что у меня сложилась своя «химия слова» (?) До сих пор пытаюсь расшифровать эти мудреные химические формулы.

(Из переписки 2013 – 2019)

«КОЛЮЧКИ ПАМЯТИ» (Трудные встречи)

— Ты мне не нужна! Вали отсюдова! Пошла вон!

— Пусть она ко мне больше не приходит!

… Господи, какое счастье, что туда больше не нужно! Хотя…

Сколько, в общей сложности, длилась та единственная? Не больше двадцати минут. Зачем пошла в палату? Ничего вразумительного. Просто попросили. Сказали, ребенок совсем. Чуть-чуть ему, и не верит. А ты сам попробуй! В двадцать три неполных. И еще сказали, что странный. Татуировками усеян. Может, стоит все ж таки прозондировать на предмет устойчивости (?) Мало ли!.. Работа есть работа. Кому признаюсь, что ноги не несут! Что каждый такой напоминает мне… Короче, я уже там. Конец тихого часа. Парень, и в самом деле, необычный. Клоун-смертник – проскользнула злая мысль. Паскудная и внезапная. Первое впечатление?.. Зеленоватый от печеночной недостаточности. По телу пятна кровоизлияний. Пробиваются мелкой крупой сквозь множество цветных татуировок. Руки. Плечи. Грудь. Стопы. Спина… Мудреные узоры. Сложные завитушки по больной коже. Сплошняком.

Меня не замечают – похоже, спит. На глазах маска от яркого света, чтобы спать не мешал. Абсурд какой-то! Будто на пляже устроился, а не на больничной койке. Маска сдвигается на лоб. Глаза недовольно на меня. Ну? Че надо?.. А чего мне, и правда?.. (Опять я хуже татарина!– незваная) Напускаю врачебную важность – выдавливаю правильные вопросы. Узнает, что психотерапевт. Злость и разочарование. Не нужен такой врач! Со мной в порядке! Вы лучше скажите, когда меня отсюда выпишут? Обещали – еще можно химию делать. Только организм немного укрепить (Ага! Именно у нас!) Так мне скажите, я тут поправлюсь?.. (Вот же дурацкий вопрос!) Глаза в окно. В него всегда и пристально, когда дурой безответной себя чувствую. Молчу. Он продолжает. На меня тут все как на смертника смотрят! (Чую, злится не на шутку) Что, крест на мне уже поставили?!! … Продолжаю и я. Глазами в окно. Потом говорю (Господи, помоги!) Понимаешь, у меня сын этим же болеет. Понимаешь?.. Видать, напрасно сказала. Обида и зависть к живущему. Или показалось (?)

Дольше сидеть в палате смысла нет. Разговор со злым клоуном не клеится. Сказать нечего. Слушать не хотят. Встаю уходить. Что-то было вслед. Вроде, не приходите ко мне больше! Кажется. Или снова показалось. Или так подумал – я услышала. Другой бы обиделся, а я… В палату каменными ногами. Из палаты – пинком налегке. Вот и славно, что не нужна! Потому что мне с тобой… Страшно. Так и есть. Я тебя не вижу! Я ведь не тебя вижу! Ушла. На следующий день мне передали его слова – пусть она ко мне больше не приходит! Пожала плечами. Так, значит, так. Значит, не показалось. Почти обиделась.

Еще сколько-то дней. Другие люди. Другие встречи. Женька больше не вспоминался. Просто пролетала по коридору. Дверь в палату настежь. В носу кислородные трубки. И глаза… Господи, где-то и когда-то я их уже видела! Точно такие. Давно. Но где?.. И почему не затормозила? Почему не подошла? Обиделась на «пошла вон!»? Испугалась заново окунуться в свой затаившийся ужас?.. Не затормозила. Не подошла. Просвистела мимо. Следующим днем он ушел. Так сказали. То ли притупилось что-то, то ли застыло. То ли устало. Ну, нет так нет. Сколько их таких еще впереди. Которых потом нет. А на посту (промежду-прочим) сестры душевно сообщили. Парень отродясь был тихим и спокойным. Мамина единственная отрада. В армию хотел. Служить и защищать. На медосмотре болячку нашли. Узнал, чем болен – ударился во все тяжкие. А заодно художественно раскрасился. Прервал курс лечения. Стало хуже. Было поздно.

Глаза… Где ж я их такие уже видела? В пол лица с тоской. Где?..

Вечером по дороге домой накатило. Июнь 2013-го. Мы с младшеньким на приеме у онколога. После первых химий Антон совсем лысый. Колобок. Спокойный. Сидит рядом. Готовится к очередному. Коридор узкий и длинный. Стулья вдоль стен. Недалеко напротив парнишка. Немного младше. Глаза… От ужаса не мигая, смотрит на моего лысого. Видать, только в самом начале. Переполненные страхом зрачки ребенка. Внутри желание подойти, обнять, успокоить. Унять тревогу. Этого не делаю. Не поймут. Неловко. Стыдно. Отчего ж сейчас всплыло в памяти?.. Та встреча с испуганными глазами была слишком короткой. Лица не помню. Имени не знаю. Давно это было. Давно?..

Не подошла в тот раз, стыдясь. Ушла сейчас, обижаясь. Желтый татуированный клоун мало походил на испуганного ребенка. Или это я его не рассмотрела за боевым раскрасом?..

Две встречи с перерывом в несколько лет увязались воедино. Глазами тоски.

__________________

День рабочий к концу. Попросили зайти в стационар. Тоже ерунда – формальность простая. Коррекцию схемы лечения своей записью в карточке подтвердить и попутно глазком глянуть.

Ей 80. Ни семьи, ни подруг, никогошеньки. Неизвестно, кто и хоронить-то будет. Бывшая медсестра. Почти коллега. Сока ей принесла. У меня на тот момент оказался лишним. Она еще стеснялась брать просто так – все деньги мне какие-то совала. Смешная. Была… А вот сейчас лежит. Заострилась. Я к кровати подошла – говорит уже еле-еле. Снова пить попросила. Сушит во рту. То ли от лекарств, то ли болезнь досушить старается. Когда через поильник водой, как маленькую, поила, подушку приподняла одной рукой. Получилось, будто обняла ее за голову. Второй воду даю. А она в глаза доверчиво смотрит. И пьет. Понемногу, правда. Если много – давится. Глотает уже плохо. А потом по голове зачем-то погладила. Ничего ж больше не делала. Только это. И к чему вдруг вспомнилось (?)

__________________

— Татьяна Алексеевна, гляньте в тридцатой. Неадекватный какой-то. С персоналом воюет. Мочой разбрасывается, плюется. Может, гасить будем, а? Как бы ни натворил чего. Похоже на MTS. Дальше хуже будет.

Гасить. Это такое условное. Означает, подобрать препараты, купирующие патологическое возбуждение и психическую неадекватность. Чтобы хуже не было. Гасить? Чем-то работу пожарных напоминает. Принимать решение нужно быстро. Желательно, безошибочно.

Тридцатая – двухместная. Справа уходящий. Уже не здесь. Гасить нечего. А этот… Этот на вид годков на восемьдесят потянет. Смотрю в историю болезни. Всего шестьдесят с небольшим. Болезнь постаралась – состарила качественно. Лежит тихо. Глазами в потолок. Чего-то там губами себе под нос нашептывает. Пальцами одеяло перебирает. На меня внимания ноль.

— Вы меня слышите?

Реагирует. Глазами в мою сторону маленько повел. На всякий случай, держусь подальше. Уж больно не хочется мочой в физиономию.

— Как Вы?..

Несколько вопросов. Отвечает. Коротко, правда, и односложно. Но, в целом, верно. Почти верно. Вполне адекватен. Ну, или почти. По крайней мере, сейчас. Спит, правда, неспокойно. Так это ж поправимо. И что вдруг так потянуло (?) Рука сама погладила по голове. Так маленького ребенка гладят. Иль плачет когда – чтобы успокоить. Иль похвалить чтобы. Или поддержать. Все одно – рукой по голове. По волосам, по лбу. Оно, и правда, здорово успокаивает. Поддерживает. Вот и с чего бы это! И про мочу не вспомнилось. Просто так – взяла и погладила. Погасить, наверное, хотела, пока там до таблеток дело дойдет. А этот странный – непонятного возраста – с мочой своей и глазами в потолок – вдруг обеими, иссохшими от болезни, порывисто мою схватил и к губам своим – старческим, до крови потресканным– к губам крепко прижал. Руку мне поцеловал и, не выпуская из своих, заплакал. Просто так – взял и заплакал. Рука у губ, глаза в потолок, две слезы по щекам. Крупные, медленные. И я застыла. Замерла, затихла. Оба мы в этот момент затихли. Каждый со своим. И мои глаза куда-то тоже стали смотреть. Не в потолок, нет. Уж и не вспомню сейчас, куда. Может, в себя?..

__________________

Гладить по голове. Это действо закрепилось после ухода отца. В реанимации. Впервые июлем 2010-го. К тому времени почти неделю на ИВЛ.Надеялись. Думали, вырулит. Всегда выруливал. А тут не смог. Рак съел тихо и без-симптомно. Мозг выносящей боли испытать не довелось. Наверное, повезло (?) Зав. реанимацией снимок показал – от легких почти ничего. Одно большое пятно, где основной процесс цвел. Спросил, что делать будем?.. Фактически, за мной стало окончательное решение – отключить аппарат и прекратить отцовскую жизнь. В палату зашла. Наверное, и он меня увидел. Не уверена. Мутный был от седатиков. А лоб горячий. Видать, температура зашкаливала. Я ему всегда и до этого маковку целовала. Бывало, обниму за голову и чмокну в середину лысины. Всегда колючим был, но только не со мной… Рукой провела по голове. Как маленького, погладила несколько раз. Потом доктору на вопрос ответила. Вот и все. Через десять минут мне позвонили. Всё наступило. Потом еще долгое время размышляла – а правильно ли поступила? Успокаивала себя снимком легких, которых не осталось. Не уверена, что до конца успокоила…

В Хосписе частенько по голове глажу. Некоторых (ставших очень близкими) за голову, как отца когда-то, обнимаю. И целую. Обнятую чью-то голову. Удивительно при этом, как серьезные, вконец изболевшиеся взрослые под гладящей рукой становятся маленькими и удивленными. Почти не сопротивляются. Наверное, потому что врасплох… А этого – с мочой – я еще долго потом в себе несла. Кажется, и он меня врасплох застал.

***

Ее ладонь была теплая. И с каждым прикосновением к голове он чувствовал пульс. Свой. Страх. Страх невероятный. Парализующий. Переходящий в панику. И он интуитивно нашел то единственное место, где этот страх отступал, уходил. Уткнувшись лицом в ее живот, он тонул в ее ровном спокойном дыхании. Он уже перестал вздрагивать от всхлипов. Мельтешение кошмаров в голове начинало затихать. Он еще сильней вжался щекой в ее живот и почувствовал, всем испуганным существом, каждой измученной клеткой свой он почувствовал себя ребенком. Ребенком, нашедшим абсолютную защиту и абсолютный покой. Он как-то пронзительно, молниеносно как-то понял, что был этим ребенком всегда. Всю свою жизнь. И этот ребенок вернулся туда, откуда никогда не хотел уходить.

«Колыбельная человечества» (Александр Бабушкин 2013)

Postscriptum

… Как тяжело говорить, что жизнь подходит к концу! Никак не усваивается, не принимается, отторгается мгновенно. И тобой – говорящим, и им – слушающим. Говоришь – сам себе не веришь. И по глазам напротив видишь – тебе не верят тоже. Потому и тему скоренько меняешь… Вот и снова мне дитя провожать. Еще одно. Пару дней тому опять ревела дурой. Обо всех детях сразу. Сколько их еще впереди в глаза посмотрят! А глаза у них… Не знаю, как их глаза тебе описать. Такими на маму, когда плохо. Когда хочется в мамин подол спрятаться. С головой. От всего. И всегда ждут, что только она одна – мама – в состоянии твое плохо руками развести и вытащить из него. Одним движением. А ты в этот момент сволочью последней себя чувствуешь. Тебе же нужно сказать совсем другое.

(Из переписки 2013 – 2019)

«ТИХИЙ ЧАС»

Зима ушла. По календарю пешком побрела. Место привычно весне уступила. Пройдет еще сколько-то времени – глядишь, и лето на весенние пятки наступит. Вслед ему осень пристально поглядывать станет. Издалека. Ожидая часа своего. Так все в мире устроено. Одно сменяет другое, за другим шагает третье, за руку ведет следующее. И вновь последнее становится первым…

А за окном туман. Плотный. Ни зги не видать. Скамейка подоконная почти скрылась в густоте. Тихо. Будто туманность все звуки собой поглотила. Только вот все ли… А если прислушаться?.. Если замереть?.. Теперь слышно. Тихий голос поет. Где-то совсем рядом. Я знаю, кто это поет. Сейчас расскажу. Только бахилы на ноги, чтобы Тишину собой не пугать. Время в стационаре сейчас особое. Часом тихим называется. Вся громкая суета в сторону уходит. Шумы по углам прячутся. Тишина здесь хозяйкой. Ее это время. Звуков почти не слышно. Вдоль коридора двери – налево да направо. В каждой палате своя Тишина живет – своя особая тихая Тайна.

Вот и первая налево. Здесь Максимка молча плачет. Лицо руками закрыл. Плечи трясутся. Ни то, ни другое ухом не услыхать, как ни старайся. Глазами лишь можно увидеть. Я на краю кровати сидела. Спросила: Максимушка, может, поплакать хочешь? Будто разрешение получил. И так коротко, так недолго у него это вышло. А пока плечи от слез дрожали, по голове гладила. Голова теплая, стриженая. Мальчишечья. До сих пор ежик волос под рукой чувствую. Поплакал и успокоился – и то и другое быстро. Видать, нужно ему было слезы свои наружу выпустить. Просились долго.

Следующая дверь, где двое. Тихий разговор ведут. Монах и Ирочка. Беседуют и бананы едят. Вкусные, наверное! Ира накануне поделилась со мной. Говорит, страшно ей. Да так, что даже молиться сил никаких. И батюшек спрашивала, и к матушкам обращалась. Все как один советуют – больше молись! И очень быстро убегают. По своим делам. Делов-то у каждого, понятное дело, много. Своих. А молиться и невозможно! Как ни пробуй. Уже пыталась. И не один раз. Такой страх внутри – слова в горле по пути спотыкаются. И застывают там же – на испуганном языке. А веселый монах с бананами на двоих, похоже, никуда не спешил. Чего-то ей такого сказал. Пока бананы уплетал за обе щеки. Я понапрасну не любопытствовала сказанным. Вот только слова хорошо запомнила, что сразу после бананового разговора случились. Про страхи снова спросила (я ведь тоже из пугливых). Говорит, оттолкнулась от берега и поплыла. Получается, руки от чего-то вдруг свободными стали – не цеплялись уже! – отпустили то, что до сих пор удерживали. Вот ведь какое чудо. Банановое.

Тихонько к следующей двери. В углу – у самого окна – тезка моя и коллега. А здесь – у двери – муж ее. Молча. Не шевелится почти. Только что дышит. Да и то неуверенно как-то. Татьяна здорово устала. Болеть устала. Измучилась вся. И ушла бы – да вот он никак не отпускает! Тот, что у двери. Боится без нее. И она его боится оставить. Правда, никому не признается в этом. Да и непривычно как-то. Без него. Столько лет вместе! Как же ей одной! И как им теперь – по одиночке – обоим! Одному уйти, другому остаться. Вот и держат друг друга глазами.

А в этой палате еще одна Татьяна. Танечка. Ей 70 почти. Дверь в палату тоже приоткрыта. Почти не закрывается. Спокойное и светлое лицо. Изнутри тихо улыбается. Редко так, но все ж бывает. Вот только муж – ему, родному, отчего-то несладко! Замучил себя чувством вины. Изморил вконец. И вовсе напрасно. Танечка давно уж его – Ванечку своего – и простила, и отпустила. Ему бы теперь с собой то же самое сделать. Да вот никак! Видать, только время в помощь будет.

Вроде бы и дорога по коридору не такая уж длинная. От двери до следующей – всего несколько метров, а сил много забирает. Всего четыре палаты впереди осталось – четыре Тишины послушать… В этой песня слышна. Кто-то тихонько напевает. То ли мужской голос, то ли женский. А поет славно, чисто. Не фальшивит нисколько. О четырех цветных дождях выводит. Была такая песня раньше, помню. Колыбельной вроде бы называлась. Бабушка Лена здесь. Дочка Ира рядом. Есть еще крохотная Сашенька. Их это песня – общая. Четыре дождя – на троих. Бабушка в молодости дочери пела, на руках качая. Потом внучке, чтобы уснула поскорее. Сейчас петь не может. Ирине тоже не поется. А маленькая Саша уже спит. Дома. И просто любит – маму, бабушку и колыбельную. Теперь им Тишина поет. Ту же песню. Как и раньше. Чтобы укачать-успокоить сразу всех троих. Только она так умеет. То ли мужским, то ли женским голосом – и не поймешь сразу.

Скоро Тихий час закончится. Не так уж и много времени на Тишину отведено. Впереди еще три палаты со своими тихими секретами да тайнами. Сюда попробуем заглянуть. Здесь тоже поют. Я пою. Наташке. Худенький скелетик с мягкими глазами. Всего восемнадцать. Несколько месяцев тому. Цыпленок. Всех, кто к кровати подходил, спрашивала: А еще ко мне придете? К ней шли. Многие. А некоторые не могли – их тоже понимаю. Я часто в палату забегала. Сама не знаю, зачем. Спокойно с нею было. И ей со мной… Однажды пришла так в очередной раз, а она меня в забытьи вдруг мамой назвала. Потом, правда, глаза открыла. Узнала, поздоровалась. Мама у нее далеко была. Алкоголем на стороне разбавлялась. Не до Наташки при такой-то жизни! Была еще одна мама. Новая. Но и у этой сил на колыбельную не хватало. Пятеро на руках. С ног валилась. Куда там петь! Потому вот и мурлыкала ей мелодию свою простенькую – какую знала. Мама-заменителем стала на короткое время. Чтобы хоть немного успокоить худенького цыпленка с мягкими глазами.

Соседняя палата. Всего пару метров. Там Алешка. Ему 25. С ним настоящая мама. Молча рядом. Ничего не говорит и не поет. Это он у нее сейчас настойчиво и тревожно спрашивает: Мама, неужели же я вот так?.. В двадцать пять, а?.. Мама! А мама не отвечает. Не может. Нечего сказать. А может, и есть. Вот только говорит все больше глазами. Слова к ней не идут почему-то. Нету их! Наверное, потому и колыбельная у мамы Любы не складывается.

Последняя дверь. Всего ничего для Тишины осталось. Но и на остатках времени хорошо слышны слова Человека: Галя, любимая, не бойся! Иди туда, куда должна. Я буду с тобой рядом. Это бывший политрук свою жену сейчас отпускает. Со своих рук на Руки Всевышнего кладет – ту, что дороже всего.

… А туман никуда не уходит. Как был густым, так и остается. И кто-то ведь до сих пор продолжает петь. Все же, думаю, это она. Ее мама. Уже несколько лет так поет. У входа…

Похоже, навсегда вошла в память эта странная поющая. В палате познакомились. Возле Леночки своей хлопотала. То одеяло рукой поправит, то по голове погладит, то водой губы пересохшие дочери протрет. Часы им вместе оставались. Сознания давно уже не было. К отправке готовилась. Последний выпускной экзамен. Да и вступительный… Странной она мне тогда показалась. Может, потому что не плакала и ни на что не жаловалась, голоса не подавала. До последнего мгновения молча. Рядом с единственной. Всего на несколько минут вернулась дочь в сознание. Несколько коротких минут – маму узнала. Спой колыбельную, говорит. Пожалуйста. Отпусти. И эта странная, что ни звука до сих пор… Голову дочери обняла, к себе прижала и запела. Колыбельную прощальную девочке своей. Как маленькой когда-то. Тридцать лет назад. И под колыбельную – в тех же руках – последний выдох… В этом месте своей памяти почти всегда плачу. Недолго, правда. Что ж держать-то в себе, когда само просится!

Отпускать мы всю жизнь учимся. И слезы, и боль, и обиды, и страхи. И вину свою. И дорогих любимых. И себя, конечно. Себя обязательно! Всю жизнь этому учимся. Куда отпустить?.. За окном туман еще гуще стал. Как молоко, белый и плотный. Вот ему и отдаем. Примет – вреда в том туману никакого! Да и сдачи назад не вернет – обратно ничего не выдаст. Все в себе без следа спрячет. А пройдет какое время – сам и рассеется. Растает, как и не было вовсе. Станет ясно, видимо и прозрачно. Так все в жизни устроено. Одно сменяет другое. И вновь последнее становится первым. Отпустить лишь нужно. Чтобы за ушедшим новое выглянуло.

Postscriptum

… А еще я сказала ему: Максимушка, чего ж смерти-то бояться! Рано или поздно – все равно с нею встретимся. Сегодня ты, завтра я. Ты вот лучше скажи-ка мне, как я тебя ТАМ узнаю, в толпе той? Как найду? Народу вон сколько! Ты какой-нибудь условный знак подай. Рукой помаши. Либо покричи чего… Шутила, конечно. Улыбнулся. Я, говорит, спички по одной зажигать буду. И под ноги бросать стану. Чтобы Вы по моим спичкам дорогу нашли. Случайно не заблудились в темноте…

***

и это как вывернет как повернет
это с той ли ноги встану
вдруг что-то в сознании произойдет
было криво и раз прямо
это обух перешибет плетью
и вот уже и на воле
я как-то совсем не боюсь умереть
но я очень боюсь боли 

и где-то в душе все ясно давно
хотя мастер всех тайн не раскроет
а я все пишу и пишу одно
про то что мир не достроен
и не умею а все равно молюсь
как сегодняшний бьюсь с вчерашним
я ведь не умереть боюсь
я боюсь умереть страшно 

и сложилось всё от а и до я
и плюсом умерен минус
любая дата календаря
хоть сейчас я готов на вынос
ногами вперед головой вперед
по правилам и без правил
мне совсем не страшно что там меня ждет
мне страшно за то что оставил

(Александр Бабушкин 2014)

***

— Покысай меня, бабушка…

Таня никак не может успокоиться. Ну что взять с шестилетнего ребенка! Да еще летом. Да еще в деревне днем. Когда хочется бегать по теплой траве среди взрослых, всегда чем-то занятых. Бегать, прыгать и визжать от восторга. Потому что сейчас у тебя нет никаких забот. Потому что ты – самая среди всех маленькая и самая любимая. Но взрослые говорят Тане, что маленькие должны больше спать. Потому как они растут во сне. Таня верит взрослым. Послушно ложится на бочок. Наверное, хочет вырасти. Только вот…

-Покысай меня, бабушка…

Покысать– это такое слово. Условный сигнал между Таней и бабой Маней. Что-то среднее между поглаживанием котенка и дружеским похлопыванием по плечу. Не то, чтобы успокаивает. Нет. Просто уносит твое непреодолимое внутреннее желание бегать и прыгать. Легонько прихлопывает тебя к одеялу и уводит в сон. Засыпается при этом незаметно. Когда тебя кысают.

Старческая рука тепло и нежно выполняет ребенкину просьбу. Кысает. И поет свою странную колыбельную. Единственную, что знала тогда баба Маня – старшая дочь в многодетной дворянской семье, почему-то совершенно не умевшая читать, но до своих девяноста лет сохранявшая еще одну странную способность – не прогибаться. Кувшин с водой на ее голове при движении не потерял бы, наверное, ни одной капли. Странная колыбельная до сих пор вспоминается Тане отдельными строчками: «А отец твой – старый воин – закален в бою… Спи, дитя мое родное… Баюшки-баю…»

Это потом, уже много лет спустя, Таня узнает, что уснуть в детстве ей помогала не только баба Маня, но и Михаил Юрьевич. Потом узнает. А пока…

-Покысай меня, бабушка…

Postscriptum

Часто вспоминаю один примечательный случай. Пару лет тому ехала в автомобиле с мудрым человеком в виде попутчика. Летнее время. Самый разгар июльской жары. Дорога долгая, утомительная. Всех укачало. Одолевала дрема. И поспали бы, да не тут-то было… По салону автомобиля летала назойливая муха – маленькая, вредная и верткая. Наглым образом садилась на сонные лица. Громко жужжала в сонные уши. Жалкие попытки поймать скверно-летающее создание были тщетны. Муха изящно уворачивалась от шлепков-хлопков и смеялась в лицо противно-мушиным смехом. И тогда мой попутчик произнес сокровенное: «Татьяна, оставь. Мы проиграли. Проигрывать нужно уметь» (Урок Мухи)

«У КРАЯ»

… Вчера особенно скверно. Слава Богу, успели. Пояском от халата. Видать, совсем невмоготу. На шее странгуляционный след. Хрипит. Потом немного отошла. Чего-то говорить пробовала. Сына ждала. Повидать хотела. А если бы не спасли? Если бы не успели? Если бы вовремя поясок не сорвали?.. Стою рядом. Глажу по ежику на голове. Паскудно и гадостно на душе. Ей ведь и так дни. Легких почти нет. А тут поясок. Сейчас наблюдение. Вроде бы все утряслось. А у меня из головы не выходит ее плачущий и растерянный сын. Когда вот так хреново… Как выдержать, а?!.

__________________

Признаться, и раньше не хотела «озвучивать». Да и сейчас много сомнений. Хорошо поймет тот, кто хоть однажды пережил. Сразу же прошу прощения у людей чувствительных и ранимых. За жесткость и оголенность повествования. Болезнь такая есть. Глаукомой называется. Внутриглазное давление по всяк-разным причинам повышается. Один из самых неприятных и мучительных симптомов – сужение поля зрения. Получается, вокруг тебя всего и всякого много. И все вокругоб этом говорят. Но ты, как ни старайся, всего этого видеть не можешь. Тебе? – лишь узкий участок. Впереди. Как в туннеле. Попробуй-ка, посмотри в трубку с непрозрачными стенками. Что видно?.. Вот именно такое у тебя сейчас все. Болезненно-искаженное. Узкое. Выбирать не приходится. Не из чего.

Есть еще одно поле – особое. Поле душевного зрения. К несчастью и по разным причинам – тоже меняется. В очень сложных жизненных обстоятельствах у человека, волей случая попавшего в таковые, именно душевное поле начинает сужаться. Либо постепенно, когда все меньше и меньше замечаешь вокруг. Исчезают потихоньку краски, звуки, запахи. И кто бы и что бы ни говорил о них – все мимо. Все без-полезно и не для тебя – ты просто не веришь. Не можешь поверить. Не можешь увидеть, услышать, прочувствовать. Твоего «поля» слишком мало. А может и так случиться, что поле твое душевное сузится внезапно. Молниеносно. И тогда в конце туннеля, ослепнув от душевной боли, видишь для себя лишь один страшный выход.

Хоспис –территория рисковая. Его звали, как известного русского военачальника. А сам пациент шутил, что к армии имеет прямое отношение. Поскольку родился 23 февраля. «Суворов» поступил в стационар далеко не ослабленным. Немного откорректировать обезболивание. И все ж попросили – встретиться и побеседовать. Так. На всякий пожарный. Потому как «из риска». Несколько месяцев тому – попытка. А значит, теперь «лучшим другом» Суворова (до завершения земных дней) будет психический терапевт.

Довольно легко познакомились. Маленько поговорили за жизнь вообще. О семье, о детях. О погоде, об урожае грибов прошлого года и ценах на нефть нынешнего… Долго не решалась задать тот самый вопрос. Ради чего, собственно, и пришла. И вот, наконец…

— Расскажите, пожалуйста, что произошло ТОГДА?..

То, что ответил и каким тоном, «вставило» головной мозг. Пожалуй, и не подберу иного подходящего слова. Замечательная семья. Тихая, заботливая жена. Взрослые дети – со своими семьями. Трудяжка. Спокойный, уравновешенный. Всю жизнь мастером у станка. Без вредных привычек. Повторюсь… Сильный, надежный, спокойный, уравновешенный. Однажды узнав, чем болен и на какой стадии, решает «освободить» от себя. От предстоящих сложностей, забот и вынужденных затрат. Не быть обузой и кому-то в тягость. Делает это страшно и надежно. Двойной суицид – «правильные» таблетки плюс ножом в живот. Чтобы уж наверняка (О, Господи!) Повторно прошу прощения у чувствительных, ранимых и утонченных. При таком раскладе шансов выжить у «Суворова» никаких. Задохнувшись от услышанного, только что и смогла:

— Как же удалось остаться?!!

Спокойным голосом, однажды прикоснувшегося к смерти, как к горячему утюгу, и вовремя отдернувшего руку:

— Нож, который должен был убить (и убил бы обязательно, если бы случайно не вернулась домой жена), неудачно разрезал желудок. Таблетки, которые должны были убить (и убили бы наверняка), вытекли с кровью и всеми желудочными прелестями. Потому жив. Немного помолчал и еще тише:

— Наверное, Богу пока не нужен.

… Мне трудно добавить что-либо еще.

«Когда подойдешь к краю пропасти – сядь и попей чайку». Кто, когда и при каких обстоятельствах сказал –разве так это важно (?)

***
не важно все это
наверно все это не важно
что как-то не внешне
а внутренне как-то живем
не важно как каждый
ты просто проснешься однажды
и больше не спишь
все глядишь и глядишь в окоём
и тянет
не манит
а именно тянет и тянет
уйти за него
оборвать пуповину с землей
и боль первородства
уже не саднит и не ранит
а просто добитого
молча ведет за собой
простите меня
и уже ничему не учите
ученый картошкой печеной
всего не забыть
и в белую дверь
покидает тюрьму заключенная
ей по небу плыть

(Александр Бабушкин 2013)

«КАК МОЛИЛАСЬ ОСА»

Как это было? Вот так и было. Несколько лет тому – в моей родной Орше. На Воскресной Литургии в стареньком храме – в том, где еще меня и мальчишек моих позже крестили. В Ильинке. Летнее время. Фрукты повсюду лежат в открытом виде. В самом храме тоже. Яблоки. Груши. И очень много ос. Очень. Жужжащие полосатые тучи. А я их боюсь. Не просто боюсь… О-о-очень боюсь! И вот же… Надо было такому случиться. Один, вероятно, не самый везучий «осёнок» как-то неудачно пролетал возле горящей свечи. Не повезло ему, по всей видимости. А может, подтолкнули жадные собратья. В общем, подпалил полосатый парень свои осиные крылья. И взлететь уж не мог. Нечем ему взлететь. Только все жужжал да неуклюже ползал по полу. Я-то его сразу заметила. А то как же! И поскольку даже ползающая оса меня ужасно пугает, старалась отодвинуться от «ползуна» подальше. Чтобы (не приведи Господь!) не заорать от страха во время Богослужения. Но из виду осу не выпускала. Ни на секунду. Двигаться-то особенно и некуда. Народу – тьма. Да и оса тоже путалась. Не соображала, куда ей ползти. Кругами все вертелась – от ног людских уворачивалась. Даже жалко стало – вот-вот сейчас растопчут… И тут наступил момент, когда зазвучало «Отче наш» … Народ хором, как положено. И я тоже. С народом. И на осу смотрела. А она… Она вдруг замерла. В одну секунду. В одно мгновение. Перестала ползать. Перестала вертеться волчком. Как-то странно сложила лапки. Будто голову свою осиную ими прикрыла. Почти наклонилась вся. В сторону алтаря. Обожженные крылья прижала и ни с места. Я ж таки просто застыла, глядя на нее. Даже молиться забыла – не смогла. Просто смотрела на молящуюся осу. Несколько коротких минут. Пока звучало Слово… В таком положении полосатое обожженное чудо находилось до самого окончания молитвы. Как только прозвучали последние аккорды, оса развернулась из клубочкового состояния и… поползла в мою сторону. Нет. Не совсем в мою – в сторону стенки. Туда, где нет ног. Где уже наверняка не растопчут. Я ее взглядом проводила. И потом еще долго думала. О чем? О том, как молилась оса.

***

Сижу на диване. Поджав ногу под себя. Она – напротив. В той же позе. Пьем кофе. Вернее, я пью. У нее иной рацион. Шея в корсете. Патологический метастатический перелом позвоночника. Говорит быстро и тихо. С небольшим присвистом. Говорит трудно. Не хватает воздуха. Метастазы в легкие и плевральную полость. Но говорить, судя по всему, ей нужно. О многом. Делает это взахлеб. Старается успеть.

… Прошу его – побудь со мной! Ну, пожалуйста. Ты ведь мне сейчас нужнее, чем когда-либо. Неизвестно, сколько нам еще вместе. Пожалей меня. Обними. Давай побудем вдвоем. Давай просто помолчим. Ну, куда ты опять уходишь! А он в церковь убегает. Понимаете? От меня убегает в церковь. И опять остаюсь одна. Выйти из дома уже не могу. Даже по квартире – и то во все стороны шатает. Углы головой цепляю. Из церкви придет – акафистами и молитвословами обложится и бубнит себе что-то под нос. А как же я?..

В глазах слезы. Плачет редко. Или не умеет, или стесняется. Плачет тихо. Слушаю молча. Возразить нечего.

… Понимаете, он говорит – давай-ка, быстрее выздоравливай! Денег в доме нет. Иди работать. Как будто не понимает, что болезнь особенная. Что, наверное, никогда уже не стану прежней. Но он будто ослеп. И эти церковные книжки вокруг. Вот так по столу их разложит (показывает обеими руками), обложится ими, а меня в упор не видит. Нету меня для него.

Ловлю себя на мысли, что сама в церковь почти не хожу. Почему? Трудно ответить. Сейчас попробую. Тишина оттуда потихоньку уходит. Наверное, так. Книжек, и правда, много продается. Правильных. Про Тишину написанных. А ее самой там совсем мало осталось. Я ведь именно к ней туда хожу – к Тишине. А она сама там редкий гость. Вот и не встречаемся.

… Вот я и не верю в того Бога, которому раньше безоговорочно. Только книжки одни и остались. И обида на мужа. Которому Бог оказался важнее.

Этим и закончилась недавняя встреча. Наверное, снова приду к ней пить кофе. Пока силы есть. И пока еще жизнь остается. Мне с нею честно. С нею правильно. И кажется сейчас, что Тишина, которую мы обе искали и продолжаем, в тот момент вместе с нами кофе пила.

***
Ви́денье мира,
виде́ние – мука,
скука
без стука вошедшего звука,
хитрая штука
и злая игра –
произведенье сведенья с ума.
Тянет ли, вытянет слабая воля?
Перенесет через грозное море?
Но встрепенется,
оставит без сна
злое искусство сведенья с ума.
Взбесится спесь
от бесславной работы:
«Кто ты, меня изводящий?
За что ты?»
Теплая клетка,
но – клетка,
тюрьма,
жуткое место
сведенья с ума.
Не оставляй
с этой проклятой долей.
Не изводи
невозможною волей.
Где она, воля?
Звезда да сума –
крест непосильный
всю жизнь без ума.
Всю свою жизнь
у себя на закланье,
ночью ли, днем ли –
сплошное терзанье.
Всеизводящая пропасть
без дна –
крестная доля
сошедших с ума. 

(Александр Бабушкин  1991)

… Выходной. С утра метнулась в Хоспис. Шла и думала над фразой о крестах, выпавших на долю. Мне, тебе, нам, кому бы то ни было. Не могу сказать, с каких пор возникло стойкое отвращение (?) Нет. Скорее, недоверие. Или… И все ж таки отвращение. Отворачивает – отталкивает от вконец избитой фразы «неси свой крест». Будто бы мозоль на мозгах. От дежурных и часто повторяемых слов. Суют в разговор всюду, где ни попадя. А что за ними? – разобраться еще. В каждом отдельном случае. Мой крест… Мой… Мой… И руки по швам. Глаза в пол и ни пальцем при этом. Чтобы еще хоть чуток самому побарахтаться. Прям фатальность сплошная. Удрученность какая-то. Слушаю и не то чтобы не верю в смирениеговорящего. Совсем нет! Просто чувствую фальшивую искусственность произносимого. «Секондхенд» словесный, тиражируемый многократно. А порой и преждевременность. Сказал раньше, чем к тому созрел. Иногда и лень где покажется. Пассивность. В общем, много чего за дежурными словами. Пассивность? –да, вот это, пожалуй, самое отталкивающее. Для меня лично. Чего так пространно об этом? С тех самых пор, когда отталкивать стало, одновременно ищу подходящую, достойную и приемлемую замену этим, в общем-то, хорошим и правильным словам. Но именно такую, чтобы не парализовала безысходностью. Не лишала права действовать и ошибаться, действовать и снова ошибаться… И все равно действовать. Крест?.. Называю теперь жизненной задачей. Которую самому решать.

… Все эти несколько часов раздумывала над словом «предательство». Привычно с именем Иуды. Частенько задумываюсь. Почему именно он удостоился?.. Ведь Петр трижды, а этот всего-то один раз (?) Да и остальная братия не на высоте. Разбежались в самый пиковый момент. Так почему ж все-таки Иуда? Мне кажется, самое чудовищное – даже не то, что он указал на Другого, тем самым предав и продав за вполне определенную сумму, а то, что предал в итоге самого себя. Самоотказался. От себя подлинного. Сейчас трудно словами передать тебе то, что чувствую. Просто однажды подумалось – все мы в той или иной степени Иуды. Когда отворачиваемся от сути своей и от ценности. От собственной подлинности. Предаем в угоду чему-то и чьему-то внешнему. Вот это, пожалуй, самое скверное. Так думается сейчас

(Из переписки 2013-2019)

 

***
А знаешь,
ничего я не могу.
И ничего давно не понимаю.
Я знаю только то, что я бегу.
Что от себя все время убегаю.
И где тот я, что грезил превозмочь,
мечтал и западал от перспективы?
Глухая ночь кругом, глухая ночь.
И гиблые тоскливые мотивы.
Отдал бумаге.
Большего не смог.
И, видит Бог, иного не умею.
А знаешь, я до судорог продрог
в своей постели.
Зашаркаю на кухню.
Пусть кипит.
Сейчас заварим.
Этот лысый чайник
Затянется.
Ведь он всегда дымит.
Печальник.
И знаешь, вот и весь ее секрет,
вся мудрость многокнижного развала –
семь тысяч бед, и проклятый ответ:
нет разницы жил много или мало.

(Александр Бабушкин 2013)

… Вспомнила, как недавняя знакомая, прочитав мои «шедевры», сказала – тебя самой здесь маловато (?) Удивила. Даже немного обидела. Тогда еще пыталась с нею спорить. Сейчас, пожалуй, соглашусь. И потому в написанное (в дальнейшем) буду помаленьку «добавлять» себя. Порциями. Как только найду (как только себя встречу) – так и добавлю.

(Из переписки 2013-2019)

… Несколько лет тому состоялось приглашение. По случаю. В аудитории –слушатели Духовной семинарии и их преподаватели  (читай, рукоположенные). О чем речь? О Хосписе и его содержимом. О моем личном и профессиональном. И, конечно же, о встречах. Подобные выступления не в новинку. По тому времени – почти что наизусть. Одно и то же. Разбуди ночью – повторю слово в слово, не собьюсь. Но на этот раз незначительное отклонение. Лично для меня. То ли аудитория собралась соответствующая, то ли саму себя рискнула ковырнуть поглубже. Мысль родилась и озвучилась в процессе говорения.

— В тот самый момент, когда одновременно сдаются два экзамена – выпускной (за курс жизненной школы) и вступительный (в Вечность) – именно в это время происходит самая главная наша встреча (абсолютно у каждого – без всяких исключений). Встреча, от которой не улизнуть, не спрятаться, не отсрочить. Лицом к лицу. Нос к носу.Встреча с самим собой. И это, пожалуй, самый трудный экзаменационный билет. Не вытянуть который– без шансов.

(Anamnesisvitae)

… Начало нулевых. Женский кризисный центр. Вошла в кабинет робко и неуверенно. Старается неслышно. Какая-то вся – неслышно/невидимая, неприметно/незаметная. Что случилось, родная? Давай-ка, рассказывай. Муж изменил? Эка невидаль! Жить не хочешь? Да ты что! А ну-ка, подробнее!.. И начался рассказ – длиною в несколько недель…

Одноклассники. Любовь. Первая, яркая, единственная. На всю жизнь. Ее жизнь. Свадьба сразу после школы – в спешном порядке сменила выпускное на свадебное. И навсегда растворилась в избраннике. Для него – один из Минских вузов – с отличием. Успешная диссертация. Хорошая должность. Престижное научное учреждение. Взрослый сын –тоже умница, как и папа. А она?.. Все совместные 35 при них. Стирала, мыла, чистила – до блеска! Утюжила – под линейку! За пылью охотилась. Чтобы ни одна пылинка – ни-ни! Готовила? – позор столичным ресторанам! Даже калории считала, чтобы не только вкусно, но и полезно. А как иначе!.. Да. И это, думаю, главное. Муж – алкоголик – настоящий запойный профессионал. Она – спасатель.Тоже настоящий (так и тянет сказать – запойный). Пока любимый погружается в очередные научные открытия, любящаяищет специалистов – анонимных и не очень. Находит, конечно, кто б сомневался! Готовит бутерброды (с учетом калорий– будь они благословенны!),встречает «у проходной». За руку – на очередное АА. Добросовестно ждет свою «половинку» у двери. Потом домой – и тоже за руку. Следом – контроль «домашних заданий»… И так годами… Боже правый! Пока все в подробностях – меня по чеснокузатошнило. От избытка и переедания. Даже мне тошно – а ему-то каково!.. Вот и случилось. Ну, как же так, а?.. И откуда вдруг взялась та никудышно-разбитная?!! Любительница выпить и гульнуть. Страшненькая, как атомная война. Глупенькая, как… Ну, в общем, откуда? И почему? И, наконец, за что?!!

— Каждый раз говорю: Делай выбор – я или она!!! И каждый раз падает на колени: Ты лучше всех! От тебя никуда! … И правда, никуда – несколько последующих дней. А потом снова к разбитной. И вновь: Делай выбор!.. И опять: Ты – лучшая! (и ведь не врет!) …

Несколько недель об этом. На каждой очередной встрече – с возмущением, со слезами, с горечью и обидой. И (энная по счету) моя попытка убедить изменить – не его – себя! Впустую. Не слышала. Пока… Пока однажды и внезапно не накрыли изумление и растерянность:

— Татьяна Алексеевна, а ведь он меня уже много лет никак не называет!

— То есть, как это никак?

— Ну, да… Никак. Только местоимение. «Ты». Я совсем недавно отметила. Представляете? Никак! Ни дура, ни дрянь, ни любимая, ни корова, ни по имени… Никак! И об этом сказала вчера. А он удивился: Ты здесь на кухне одна. Неужели ж непонятно, что говорю с тобой! Больше-то, вроде, и не с кем!.. Представляете? Я для него – НИКТО (???)

Теперь уже не плакала. Удивляться только продолжала. А мне в ответ захотелось самых-пресамых ярких красок. И раскрасить – размалевать ее всеми немыслимыми цветами. С ног до макушки. Чтобы заметили. Чтобы саму себя, наконец, заметила.

__________________

… Во многом помогает опыт Хосписа. Последние слова, что слышу. Жизненная хрупкость, которую вижу. Ежедневно. Как-то так выходит, что когда мне самой невмоготу – полные кранты, кажется, вот-вот наступят. Именно тогда навстречу попадается тот, кому сейчас плохо. Нет, ему не хуже, чем мне – просто плохо. В этот момент мое собственное «плохо» куда-то ненадолго улетучивается. Начинаю трепыхаться и делать что-нибудь! Чтобы этому, который сейчас навстречу, стало хоть на йоту легче. Просто забываюсь – на необходимое другому время… Привыкла забываться. Трудно порой даже понять, чего ж сама-то хочу. Глупая такая профдеформация (?) Нужно будет подумать над этим. При случае.

(Из переписки 2013-2019)

***

На двоих

И утонул, а начинал по капле.
Сначала первый, после нервный срыв.
А сколько раз везли, чего-то капали,
и зашивали мозговой нарыв.
А ты молчала, а ночами плакала.
Ведь горе, как и счастье на двоих.
Да лучше б ты кричала, что-то вякала,
тарелки б била, об пол била их.
И год за годом круг за кругом адовый –
глядеть как бьется лысой головой.
И падали надежды, тихо падали.
– Садись за стол.
(какой ни есть, а мой)
И бился, все летел за блядской музою.
Чего-то там ловил на виражах.
А приземлился одичавшим лузером.
Со всем, чем только можно, на ножах.
Какими мы их видим? Ну какими?
Во что вгоняет нас природный псих?
Мы сами женщин делаем такими,
за что потом так ненавидим их.
И вдребезги сосуд тот Заболоцкого…
И пустота пустая красота.
И бродит по геномам шобла плотская.
А держит лишь святая простота.
И нечем крыть, когда все изувечено.
В колени падать старой головой,
вжимаясь в то, что с дуру покалечено.
И тихо выть: «Спасибо, что живой».
От удали ошметки, и Иудою.
Покуда окаянен, есть вина
откуда ты, не ведая откуда я,
меня взяла и молча увела.

Ссутулишься.
До одури обкуришься.
И до утра чего-то там строчишь.
А за окном седое небо щурится.
И ты за стенкой одиноко спишь.

(Александр Бабушкин 2013)

… Глубокая поглощенность зависимым.Созависимость. Я – созависимаяв кубе. Мама алкоголика и«профессиональный спасатель» по двум дипломам. На груди ярким светом (и днем и ночью)– три заветные 911… Горят, не гаснут. Хорошо знаю, что значит «умирать вместе».Неоднократно пробовала «умереть вместо».Но сейчас не о себе –о той, что несколько лет назад на приеме.Почерневшая от горя, от мучительного чувства вины, от парализующей пустоты и полного непонимания, а зачем теперь жить?.. О той, в которой неожиданно увидела себя. И в поезде собственной жизни для этой пассажирки выберу особое место. Отдельное купе. Куда периодически буду заглядывать, чтобы спрашивать, КАК ЖИТЬ НЕ НУЖНО (?)

… Тихо вошла в кабинет. Прошло довольно много времени после потери, но оправиться так и не смогла. Что еще может держать в жизни? Для чего и для кого теперь?.. Вдуше огромная дыра – и нечем ее заполнить. Ей 62. Муж на десять лет моложе. Алкоголик. Грубый, жестокий, циничный, деспотичный. А она… Верная жена/мама в одном лице – спасающая, контролирующая, согревающая, опекающая и всяко-разно другая (вряд ли любимая).

— Всегда опекала и тянула за уши. Привыкла заботиться только о нем.У меня не жизнь – сущий ад.Он не муж, но как сын, детей-то у нас не было.Только позовет – к нему со всех ног –и так всю жизнь. Издевался надо мною очень… (записанопо свежим следам)

Около десяти лет тому заболела сама. Онкология. Тяжелая операция. И не одна. Думать о себе некогда. Время и силы в одном направлении – спасать алкоголика. Много лет. Вплоть до времени, пока не заболел сам – той же самой болезнью. Когда узнал о диагнозе, посчитал, что жизнь закончена – стал пить с удвоенной силой. Страшно стал пить. А злость и ярость – ей – любящей и заботливой: Сука! Не смей говорить про мою болезнь! Ты сдохнешь раньше сама!..

— Выполняла все его прихоти. Обучилась всем медицинским манипуляциям. Сама ухаживала за ним – никому не доверяла. Он позовет – со всех ног бегу… (уже было – см.выше)

Не хочу и не буду повторять гадости, что делались напрочь забывшей о себе. В рассказе был момент, поразивший особенно сильно. Муж продолжал пить, даже когда не мог глотать. Заливал водку в желудочный зонд, предназначенный для кормления – по три бутылки ежедневно.Чтобы отключиться. Вкуса не чувствовал. Давно не брал ничего в рот. Рак гортани. Водки нужно было много. Много и каждый день. Она не отказывала – послушно шла в ближайший магазин за очередной порцией доступного «антидепрессанта». Но все ж таки придумала, как уменьшить отравление любимого…

— Все равно не чувствовал вкуса. Потому тайком разводила водой. Все ж меньше гадости.

Запои стали злее, чаще и длительнее. Умирать начал внезапно. На глазах.От начавшегося кровотечения. Пока ждали скорую, держал ее за руку, не выпуская из своих…

— Помню, как сейчас, испуганные глаза, когда смотрел на меня. Долго метался. Потом затих.

Скорая отвезла обоих в больницу. В приемном покое врач, глядя на совершенно измученную, в жесткой и категоричной форме приказал отправляться домой.Не разрешив остаться на ночь. Хорошенько выспаться и приходить только утром. Утром мужа не стало… Что сейчас? Чувство вины, что не осталась возле. Тогда – в последние часы. Хотя сама чуть стояла на ногах от крайней усталости и мучительного страха…

Созависимая–коня на скаку.Да в горящую избу. И на амбразуру, конечно, обогнав-опередив Матросова.Подумалось – в том приемном покое Всевышний,пожалевистерзанную горем и усталостью, попросту выгнал руками строгого врача. Чтобы дать ее мужу возможность –один на один и без посредников – наконец-то, встретиться с самим собой. Со своей собственной жизнью и ее завершением. Может быть, я и не права (?)Ведь трижды созависимая ия люблю его. Но однажды тревожно-суетливой курице твердо было сказано: Таня, не путайся у Бога под ногами – не мешай Ему действовать…

(Anamnesismorbi)

__________________

«ЭТЮДЫ ЛЮБВИ»

***

Ему 45. Большой ребенок. Нижняя половина отказала. Полностью и мгновенно. Дома один. Внезапно упал – так и остался. Несколько часов, пока с работы не вернулась жена. Не знает и всячески дает понять – не хочет знать о диагнозе. Полагает, недомогание временное. Все еще придет в норму – и снова, как и прежде – муж, отец и повар. Первоклассный. Не теряет надежды, верит, даже уверен – вот-вот… совсем чуть-чуть! – встанет на ноги и будет заботиться (мужчина ведь должен заботиться, правда?)

Пожалуй, самый «долгоиграющий» в моей практике пациент. Девять месяцев стационара. Как срок беременности. А что ж так долго-то! Больничную прописку объяснял «невозможностью» близких позаботиться. Жена на руководящем посту – всегда занята. Оставить работу – даже на короткое время – никак. У единственного сына – гражданский брак. Забота и внимание – гражданской жене. А ну как чего не додаст! По большому счету, обиды ни на кого. Даже наоборот – оправдывал домочадцев. И искренне радовался, что в Хосписе заботятся «по-настоящему» …

— Молодой мужик, а вынужден какать под себя. Это ж стыдно! Унижение какое! А здесь у вас все одинаковы.

В течение беседы время от времени достает нательный крест, внимательно смотрит, что-то тихонько шепчет и целует. Неожиданно говорит:

— Встану на ноги, обязательно приду в Хоспис – людям служить буду!

На ноги не встал. Все девять месяцев жена регулярно писала просьбы о продлении сроков. Еще… еще… и еще… По «социальным показаниям». Однажды, не выдержав, задала ей «трудный вопрос» – в лоб! Почему не заберет любимого человека домой? Ведь это и его дом тоже! И родные лица – не больничные стены. В родном-то окружении все легче!..

Как выглядит испуганный хомяк? Стоит столбиком, глаза навыкате. Не дышит. Как бы уже умер. Так стоять может долго. Потому что смертельно испугался. Вдруг заметят!.. А так вроде бы и не слишком. Просто столбик. И не дышит.

***

А этому 50. Очень хочет домой. Там любимая дочь и крохотная внучка. Только о них речь. Жена (очередной и важный сотрудник «какого-то министерства каких-то дел») категорически и сразу отказалась забирать домой. Состояние критическое. Метастазы в средостение – бурное кровотечение в любой момент. Точно так же – письменные просьбы оставить на подольше. Бумага терпит все. И не только она!.. Однажды зашла в палату в момент, когда «важный сотрудник» ее покидала. Ненадолго пересеклись в дверях – женщина спешила. Подошла к кровати… Его лицо… Красное. Искривленное болью. Злые слезы. Скрыть даже не пытается. Зажав в кулаке больничную простыню…

— Боится, что ковры кровью залью!!! Сука! С того света приходить стану! Ты меня еще вспомнишь!..

Уходил тяжело. Задыхался, метался. Лекарства не срабатывали. Смотреть невыносимо. Возле уходящего в крайней тревоге (зачем-то с вентилятором в руках) суетилась «руководящая». Вероятно, ей казалось, что так дышится легче. Когда стал совсем плох, дабы унять неполезную суету – в руки молитвослов – для почитать «особую» молитву (и оставить, наконец, в покое вентилятор). Поразительно! Руководящая дама даже в такой ситуации осталась верна себе. Бегло взглянув на текст, ткнула пальцем в какой-то абзац и голосом, не допускающим возражений: Досюда читаю – и хватит!

***

Невзрачная. Растерянная и неприметная. Чуть больше шестидесяти, думаю. Впрочем, возраст в Хосписе частенько с погрешностью плюс. Внешне почти не помню. Встречу где – вряд ли узнаю. Хоть бы глазу за что зацепиться! Их – тихой тенью скользящих – таких много. По коридору неслышно. У кроватей незаметно. Обеими к сердцу – не оторвать! – дорогих своих… Колю, Сашеньку, Игоря, Ванечку, Виктора, Петеньку… Звуков от неприметных – по минимуму. А вот в глаза – так лучше бы и не смотреть! – себе ж спокойнее. Случается, редко и вдруг начинают говорить…

— Мучает меня, что сюда отдала. В первую же ночь, как только одна осталась, за окном мокрый снег. По подоконнику каплями. А мне спросонья показалось, что Коля в кровати ворочается. Вскочила, побежала смотреть и только потом поняла – нету его там. Хочу забрать домой, а мне говорят, чтобы сама отоспалась, пока в больнице. Все время слышу внутри – забери его… забери… забери… Проходит время – немного утихает. Потом снова – те же слова. А мой внутренний голос не обманывает. Верите?.. Всю мужскую работу по дому делала, когда заболел. Балкон вагонкой обшила. Сама шкафчики выпиливала. Руки хоть и слабые, но надо. Знаете, какой у него взгляд был в машине, когда мы в Хоспис ехали? Будто прощался со всем, что по дороге видел. Деревья, дома, люди…

Еще пять дней жизни. Вчера вечером забежала в палату. Глазами реагирует. Глажу по голове (жест, привычный до автоматизма). Она у кровати с краснющими – то ли от слез, то ли от недосыпу. Спрашиваю, принимает ли назначенные накануне таблетки? Смущается, говорит, что уже купила. Обещает (завтра же!) начать лечение. Не верю! – о себе забудет ровно через минуту. Обнимаю ее правой, крепко прижимая к себе. Не отстраняется и не отталкивает. Кажется, даже опирается. Обездвиженную его руку удерживаю своей левой. Некоторое время – посредником за руки – между ними. Обе видим – уходит… 20.00… Время посещения к концу. Ей пора, а как? Говорю, что нет большой разницы, где по-настоящему рядом быть – здесь либо дома. Если что и случится, ночью тревожить не станут. Телефонным звонком и только утром. Послушно уходит. Собственно, и все…

***

Смущенно улыбается, будто извиняется. Два месяца, как его не стало. И вроде бы, спать теперь можно – от боли рядом не стонут. А сна и нет. Ушел. Слезы, напротив, пришли. И откуда только взялись! Ведь не было ж до сих пор! Не до слез тогда. Учительницей начальных классов в молодости. Тихая, миловидная, деликатная.

— Мы вообще старались никого не тревожить. Зачем же понапрасну людей обременять! Сами справлялись помаленьку. В последний раз видела накануне. Без сознания. Но как подушку стала поправлять – почувствовал, улыбнулся. Что самое важное сказал? Не плачь, говорит. Только это и запомнила. А так-то ничего особенного. Помню, за два дня… Слабый был, руки почти не двигались. Уходя вечером, уже в дверях палаты сказала – ну, Ванюша, жди меня завтра. А он – и откуда только силы! – поднялся и поцеловал. Последний раз получилось. А еще попросила… Вань, вот мы ж с тобой не знаем, есть ли там что? Если сможешь – дай о себе знать. Как-то сижу дома одна, книжку читаю. Слышу, тихонько в дверь постучали. Это Ванечка мне знак такой подал, как и просила. Я его по стуку сразу узнала.

***

А вот тут с именами совсем никак – промелькнуло коротко и быстро. В двухместной слева. В ожидании финала. Худой, желтый и скрюченный, как осенний лист – того и гляди, ветром унесет. Еле-еле держится. Кажется, уже?.. Нет, еще дышит. Значит, пока здесь. Рядом она. Гладит худые ноги, машинально поправляет одеяло. Хотя, чего ж его поправлять! – давно не движется. Кажется, кроме него для нее сейчас никого и ничего. И ее самой – тоже нет. Только он. Тихонько прикасаюсь к плечу, вывожу из палаты. В кабинете и плакать проще и говорить хоть немного получается.

— Недолго болел. Боролся, не жаловался. До последнего надеялся. Что главное? Говорит однажды: Не плачь, пожалуйста. Это я ухожу. Мне легче. Тебе труднее. Внучку растить, на ноги поднимать… В пятницу сознание потерял. А в четверг вечером попросил – говорит, можно с тобой рядом лягу? Больше ничего сказать не смог. Последние слова были.

***

Еще до Хосписа. И тоже про Любовь. Рабочий день в поликлинике. На приеме. За советом пожилая женщина. Беда со старшей сестрой. Старческое слабоумие.

— Что делать? Куда определить? За ней теперь присмотр. А делать-то кому? Все работают. В разных местах каждый. Может, поможете, доктор? Чтобы как-нибудь в интернат, а?..

Ее привели следующим днем. Маленький ребенок 80-ти лет от роду. Улыбается. Осматривает кабинет. Изумленно вертит головой. По всему видно, не может понять, что это, где это… Две спелых вишни мягко и ласково смотрят на доктора.

— Дочушка, родненькая моя, ты в нашей деревне живешь? Что-то я тебя не припомню. Да и ладно. Знаешь, какие у меня в саду яблоки! Ты-ка приезжай ко мне летом – я тебе целое ведро насыплю. Приезжай. У тебя лицо доброе.

Смотрю в вишневые глаза. Слушаю теплое детское лепетание. И доктор во мне начинает говорить «неправильное» …

— Послушайте. Не выбрасывайте. Не отталкивайте. Погибнет. Быстро. Очень быстро погибнет в новых и совершенно незнакомых условиях. Старое дерево не пересаживают. Не приживается на новом месте.

… Пауза. Всего в несколько минут. Все эти минуты на меня продолжали смотреть ласковые детские вишни слабого ума. И вдруг заплакала. Та, у которой был ум. Потому что вдруг вспомнила, как во время войны их – шестерых малолетних, оставшихся сиротами после расстрела родителей – приютила, накормила, согрела и спасла именно она. Старшая сестра. Забывшая о себе и ставшая всем шестерым – и матерью, и отцом… Вопрос закрыт. Вишни остаются в родном доме.

***

— У нас это второй брак. На работе познакомились. Знаете, как он на меня смотрел? Такими глазами!.. Сашенька, Сашенька мой! Люблю тебя… Смотрю сейчас из окна, как за ручки взявшись идут, и плачу. Мы тоже когда-то вот так. Теперь этого не будет. Никто так, как он, на меня больше не посмотрит. Что помню? Говорит, жалею, что шубку норковую тебе не купил… Ведь я уже все знала, все перед глазами. Но может, что-то все-таки не доделала, а? Он так мучился, просил – Ниночка, сдай ты меня куда-нибудь! Тяжело тебе со мной! А я тихонько молилась – забери его, Господи!.. Не могу до сих пор свыкнуться, что Сашеньки больше нет. Задыхаюсь от вины, что он ушел, а я осталась…

***

— Скажите ему, что Вы его любите…

Злой взгляд пустых глазниц. Уходит – ускользает из рук кошелек. Выжать больше нечего и не из кого. Теперь рассчитывать только на себя. И прежней лафы уже не светит. Крутись, как можешь! Ты о какой-такой «любви» мне сейчас бормочешь, а?.. Через пару месяцев в интернет-пространстве промелькнет кляуза. Обвинение в несусветном и смачный плевок в сторону Хосписа. Оно и понятно. Когда дерьма в тебе самом с избытком, поделиться – в порядке вещей. И тут уж не важно – с кем именно.

— Скажите ему, что Вы его любите. Сейчас это самое главное. Для него. Для вас обоих. Ну?..

Смотрит на меня, будто сказано на китайском и не переводимо. Смотрит сквозь меня. Пустыми глазницами… Интересно, и как это я ему такое скажу!.. Действительно – как?..

***

— Мы Петеньку нашего никуда не отдали. У меня на руках ушел, когда собиралась очередной укол делать. Было – он в туалет, а я на тумбочке возле двери сижу, караулю. Так все пять лет на тумбочке и просидела. Если бы можно было, порвала бы сейчас душу свою руками и за ним бы, за Петечкой своим полетела… Смотрит на меня. Думает, не верю (?) Верю. Разорвала бы точно. И полетела. Вот только, куда?..

Postscriptum

Ему 35. Ей чуть меньше. В одном отделении и недолго. Ей ампутировали ногу. У него забрали руку. Жить обоим – всего ничего. Две души нашли друг друга? Можно сказать и так. Безногая шутила с безруким – Сережка, нам скоро умирать. А вдруг там, куда попадем, будут самые настоящие танцы? Представляешь? Я хорошо танцую. И тебя обязательно приглашу на Белый танец. Ты же мне не откажешь, правда?.. Она через неделю. Он – следом – через месяц. Вот и думаю сейчас – а вдруг ТАМ, и правда, танцы? И вдруг – именно сейчас – они танцуют (?)

__________________

А этот эпизод коллега в шутку назвала «мастер-классом». На нас обеих случился – обе отхлебнули.

— Татьяна Алексеевна, срочно поднимитесь в стационар! Психолог одна не справится.

В кабинет влетает раскрасневшаяся младшая. За плечами не один год работы. На такие просьбы внутри буря: А что сразу я – «911», что ли? И почему каждый очередной геморрой должен стать и моим тоже!!! У меня что – семь пядей на одном месте? (уфффф…) И страх, конечно. Что ж там такое особенное, с чем опытный профессионал совладать не может! Мысли мгновенны. Не уверена, что отразились на моем лице. Молчу. Так же молча – кабинет на ключ и на второй этаж. В трехместной двое. Слева у окна вышел на финишную. Тот, что у двери, трясется от страха – есть от чего! На свободной кровати напротив финиширующего расположилась его супруга. Заходится в злом крике: «Хай бы ёнпамёр на капельнице! Пачэму вы яго не колите!!! Делайте што-нибудь! Калите ягобыстрэе!!! Хоцьчэм калите!» (???) Голосит на трасянке и вне себя от ярости. Рядом трясется и клацает зубами ничего не говорящая и ровно столько же понимающая их общая дочь. Кажется, есть еще старший сын. Похоже, единственный в этой семье в приблизительном адеквате. Не уверена… Судя по всему, мужичка попросту спровадили из смежной структуры. Дабы не портить статистику и показатели. С его супружницей, как теперь понимаю, дел никто не хотел иметь. Самое простое – нужны «особенные» капельницы, а такие только в Хосписе. И благополучно выпроводили вон.

… Багрово-синюшные пятна по телу. Брадикардия. Судорожное дыхание через раз. На обращение не откликается. Ни на что уже не реагирует. Внешне. Что при этом переживает внутри – одному Творцу под силу… «Трасяночница» не унимается: «Яго нада было пароць!!! Пароцьягонада! Я на вас усиху суд падам! Я ужо знаю – ад людей наслышана, што вы тут робите – у сваим хоспису. Калите яго! Прамасичас! Вы яго тут без капельниц два дня дяржали, а ягонада было калоть! Пусть бы ёнпамёр на капельнице!» (???)

Злая глупость визжит, размахивает руками, брызжет слюной. Еще больше пугает свою и без того обездоленную дочь. На обоих запястьях браслеты с иконами святых. Вперемешку с какими-то амулетами и красными шерстяными нитками от сглаза. Глаза пустые Многочисленные попытки донести до орущей, что «пароць» (делать внутривенные инфузии) изначально было уже некуда да и незачем – зачем добавлять страданий истерзанному телу! Слова обламываются на полпути и прерываются злыми воплями. Дурная баба из Пушкинской «Золотой рыбки» (совсем не к месту вспомнилась сказка). В перерывах междупалатнымивизгами делает короткие пробежки по коридору стационара, не убавляя громкости, не меняя интонацию и содержимое воплей. Привлекая тем самым испуганное внимание пациентов и близких. Мы с психологом – неотступно по пятам. По ходу пытаясь спокойно урезонить и пригласить вернуться в палату. Главная задача – не впустить в другие – не пугать других. Нужны зрители – ей все равно, где вопить. Снова влетает в многострадальную трехместную. Тот, что у двери, вжимается в матрас, думая, что по его душу. Психолог садится рядом и мягко успокаивает. Наша героиня в очередной раз подлетает к супругу, хлещет его по щекам, хватает посиневшего за плечи и трясет изо всех сил. Кажется, скандалит уже с ним. На без-сознания и закатившиеся глаза ноль внимания. На мои увещевания – приблизительно столько же. Неожиданно отталкивает от себя мужа и бросается к шкафу, резко меняя тематику своих криков. Вышвыривает одну за другой упаковки памперсов и воет – теперь уже о напрасно потраченных деньгах. И еще о том, что хоронить пока не на что. И снова о том, что надо было «пароць у вены», пока скопила бы денег на похороны… Тихо прошу пожалеть мужа – не кричать о смерти, пока живой. Сверкнув глазами в мою сторону, рявкнула, что ему теперь все равно. Что уже ничего не слышит… Кошмар, абсурд и все, что угодно – в одном лице. Растерянно переглядываемся с психологом – эту тетку только пристукнуть – словом не унять. Но главная задача – удержать в палате до приезда сына. На него последняя надежда.

Была б моя воля… Но воля не моя. Взгляд на подоконник. В углу за шторой маленькая потрепанная бумажная иконка. Они у нас в каждой палате – в укромных местах ютятся. Подальше от впечатлительных и принципиальных. Иду ва-банк. В очередной раз не зная куда идти вообще. Разворачиваюсь тылом к вопящей и клацающей зубами. Лицом к уходящему, закрывая его собой от них. И потихоньку, начиная одними губами, тихим шепотом, потом вполголоса, а следом как обычно. Выразительно. Стараюсь как можно медленнее. Произношу слова молитвы. Получается плохо – трудно унять собственную бурю внутри. Молюсь наизусть – тем, что по ходу вспоминается. Отрывками, кусками. Спотыкаюсь, путаюсь. Много раз повторяю одни и те же места. Главное – не останавливаться…

То ли я ухожу в молитву и уже не слышу прежнего визга (вообще ничего не слышу), то ли его действительно становится меньше, а вопли приглушеннее и реже. В паузах, пока перевожу дыхание, глажу уходящего по голове и тихонько – в умирающее ухо: «Беги, мужик, отсюда! Смывайся и как можно быстрее! Вот только сына дождись и бегом! Даже не оглядывайся!» …

Сын, отдать ему должное, не задержался. Через пятнадцать минут палата свободна. От вопящих, клацающих, испуганных, вспотевших и озадаченных. Еще немного времени – и в Путь отправился наш страдалец. Прихватив с собой на дорожку и на посошок парочку моих псалмов. Очередной мастер-класс. Чей?..

__________________

… Пару дней тому с психологом. В кабинете. Не помню уж, о чем шла речь. Под окном – привычный звук каталки. Вначале одна. Через некоторое время вторая проехала. За ночь двое. Вроде бы и привыкли уже к дребезжащему металлическому звуку колес. Стали вспоминать, кто сегодня (?) Оказывается, кандидат психологических наук. Чудная, светлая, чуткая, человечная. И бомж. Злобный матерщинник. Всех на@… посылал. С завидной и регулярной последовательностью.Психолог – о сокровенном: Вот она – философия нашей жизни. В одинаковых пакетах – кандидат наук и бомж. Ничем особым теперь уже и не отличимые.

(Из переписки 2013-2019)

***
и что с того? она уже мертва остыла так должно быть холодна природа ничего не упускает и жадно как на пачке сигарет затяжкой манит тот неэтот свет надеждой что куренье убивает всё это рок и рак и всплески рук над пропастью парящий виадук во лжи скажи зачем нам эта повесть? а он молчит да что тут говорить? и сдохнуть рад но приказала жить через дефис написанная со-весть

(Александр Бабушкин 2016)

 

«ПОСЛЕДНЯЯ ПРОФОРИЕНТАЦИЯ»

Много букв. И так и этак верчу уже написанное. Переписываю, сокращаю, обрезаю многобуквие. Перечитала. Плюнула в сердцах, оставив как есть. Из пережитого ничего не выбросить. В деталях помню – деталями и напишу.

— А ведь мы с Вами могли и не встретиться… То ли спрашивает, то ли утверждает. Соглашаюсь. Могли. В стационаре я теперь гость редкий. По амбулаторному, в основном, приходится. Второй этаж – если только позовут. С привычной уже задачей – на предмет риска прозондировать. Душу вручную прощупать. Скучное это дело, нудное. Потому как вынужденное, по большей части своей. Вопросы стандартные – ответы разные. Разговоры короткие – чаще нехотя. Не хотят об этом. Ежели опасности не предвидится, то и действий никаких. Своим чередом пойдет. А если все же?.. Тогда без художеств. Наблюдать пристальнее (по возможности), говорить чаще (если захотят и позволят). Да еще таблеток – чуть боле обычного. От боли и дури (если таковые вдруг обнаружатся). Вот и все, что от меня. Редко, правда, случается по-другому. Совсем иначе выходит. Вот как на этот раз…

— А ведь мы могли и не встретиться… Профессор правȧ. Не должны были. С ее историей знакома заочно. Неделей раньше рассказом психолога. Выезжала на дом. О том о сем. Поделилась позже. Впечатлений крохи – то ли разговор на бегу, то ли голова в других мыслях. В стационар – потому что хуже стало. Меня к ней? – на всякий случай. Иду не торопясь. На долгий и доверительный не рассчитываю – после психолога не приходится. Но любопытно. Собственным опытом знаю – наш психобрат по-особенному путь проходит. Знакомлюсь. Маленькая. Хрупкая. Глаза внимательные. Взгляд, правда, немного странный – то ли в себя смотрит, то ли в тебя. Двойного направления взгляд. Начинаю разговор с дежурного. Внезапно привычные вопросы осыпаются. Какое там! Слушай, Таня, и до запятой запоминай…

— Что было с мамой? От боли мучилась. Сил терпеть никаких – не вынести. Потому та доза инсулина была большой и стала последней (глаза говорящей краснеют, но слез не рождают). Напоследок сказала: Доченька родная, ни в чем себя не вини. Ты все делаешь, как я того прошу. Только клубники себе купить не забудьте. Скоро сезон к концу, а клубники так и не поели. Не забудьте про клубнику, дети…

Господи! Так она?.. Собственноручно?.. От этой мысли не по себе. А я? Смогла бы так? Не уверена. Не потянуть. Здесь Любовь решает. Ей одной под силу.

— О чем жалею? О ненаписанном. Книгу свою так и не успела. Много лет вынашивала. Другие были – честные, но на заказ. Душа к ним не лежала, а время поглотили. Своя в наметках так и осталась.

И тут меня пробивает – попросту несет…

— А я ведь тоже хочу. Свою. Вот только недавно захотела. О чем? О ком, вернее. О тех, кого встретить довелось. О памяти. О себе тоже. Еще точно не знаю. Да и слово «книга» основательностью своей пугает. Так пока – по зернышку в копилку. Медленно и трудно. То ли условий особых жду, то ли тишины не хватает…

Заложница собственной болтливости – зачем я об этом! Но обратный путь теперь заказан. Сказала А – слушай Б. По глазам вижу – в десятку. Учитель учуял ученика. Которому можно отдать.

— Пишите сразу, как только желание родилось. Мысли, слова отдельные, фразы. На листах, клочках, обрывках. На чем угодно под рукой. И складывайте в одно. Не ждите особенного настроя или времени – их может долго не случиться. Из разрозненного целое потом соберется. Все уляжется и воедино свяжется. Ждете и желаете себе тихого и уединенного? Такое придет когда-то. Но если не трудился… Если не накопил и не собрал – тишину наполнить будет нечем. Пустая она для Вас выйдет. И обязательно рукой писать. Своей. Каждую букву слова. Несовершенно? Ну и пусть! Это же Ваше – ничье больше. О возможных читателях не задумывайтесь – Ваш читатель сам найдется. Что говорите? Резко и жестко критикует? Если раньше редактором был – объяснимо. Они многое на корню. Все равно не сдавайтесь. Душу свою слушайте – никого больше. И совершенства от себя не требуйте – такого не будет. Хотя стремиться можно и, наверное, нужно. У некоторых способность увидеть себя со стороны напрочь отсутствует. А у других этого добра в избытке – слишком много рефлексии. И то и другое – плохо. Мера во всем нужна. И еще… Хорошенько запомните. В любом деле нужно уметь ставить точку. Завершать. Пусть даже совсем малое и незначительное. Одна-единственная точка в конце. Чтобы к чему-то следующему двигаться…

Пока говорит, глаза по-прежнему двояко: то ли в себя – слов зачерпнуть – то ли в меня – вложить поглубже. Пауза. Вижу, что устала, но не вмешиваюсь. Жду. И наконец…

— Думаю, любой человек должен оставить после себя что-то хорошее и доброе, правда? А Вы как считаете?

Киваю головой согласием. Молча обнимаю и выхожу из палаты. Как из школьного класса. Во мне сегодня оставлено много. Спешу в кабинет – успеть записать свежими следами.

День первый. Уроки.

— А ведь могли и не встретиться… Теперь под сомнением. Вчерашнее записано дословно. Думано-передумано. За сутки – море вопросов. Спешу к ней. Палата другая. Минувшей ночью несколько человек. В том числе соседка. Каково-то сейчас?.. 29-я. Кровать слева. Лицом к окну. Говорит, что видит там картину Шагала. Тоже попробовала – не удалось. В оконном проеме — небольшой кусок неба непонятного цвета. Голые ветки и несколько соседних крыш. Шагала не узнала.
— Пришла сказать спасибо. Над вчерашним много размышляла и благодарна.

Что слышит – не уверена. Продолжает смотреть в окно…

— Знаете, она умерла так тихо. Даже незаметно. Мучилась-мучилась и перестала. Я тоже так хочу. Без боли. Ее трудно переносить (пауза… не отрываясь от окна). У меня с детства со зрением что-то непонятное – совсем цвета не различаю. Потому в картинах и художниках разбираюсь плохо. Но, случается, идешь мимо множества. И вдруг среди них – одна. Остановишься и замираешь. Стоишь перед нею. Мыслями о своем куда-то – и уже не здесь.

Снова в окно. Мутный обрывок неба в оконном обрамлении. И как это она своим без-цветным Шагала там узрела, а?.. Ей виднее. Им всем – лицом к окну – много больше видно.

День второй. Шагал за окном.

— Могли и не встретиться… Задумалась. Почти десять дней. Смотрю на больничный дворик. Моя новая знакомая совершает прогулку, опираясь на руку спутницы. Оживленно беседуют. Любопытно, о чем?.. За эти дни заметно полегчало. Своим присутствием старалась не обременять. И без того было о чем поразмыслить. В кабинете привычно тихо. Того же любопытства ради проштудировала виртуальный мир на предмет поиска ее имени. Когда, кого и чему учила. Область интересов – профориентация. Вот и ответ. Могли ли мы не встретиться. Продолжаю прокручивать в голове уроки наших встреч.

Сложный у меня сейчас период. Запутанный и растерянный. Надломилось что-то по пути и застряло. Молчит и не двигается. То ли не хочет, то ли не может. Видать, направление утеряно. Оживленная беседа за окном продолжается. А в моей голове толчея вопросов о ненаписанном. Так и не рожденное так в ней и осталось. Почему? Что помешало проявлению главного? Чье неосторожное вторжение стало вредоносным? В угоду чему не нашлось времени для сокровенного? Чем и ради чего пожертвовала?.. Тьма вопросительных знаков. Сожаление и горечь от когда-то возможного, но упущенного и навсегда ушедшего. Горечь и сожаление. Чьи?..

— Ты врач, а не писатель! Запомни и не строй из себя!.. Нечем заняться, дорогуша, потому и сублимируешь. Меняй работу и дурью не майся… Выскочка!.. Любите эпатаж? Нравится шокировать? Доставляет удовольствие раздевать себя прилюдно?.. Не играй в литературу! Так дешево и пошло писать нельзя! Только на любителя…

А вот это уже мое. Для меня было. И парализовало. Стоп! Теперь вспомнить, что прозвучало десять дней тому. Ну?.. Есть. Точка. О знаках жизненного препинания речь тогда шла. Нужно уметь (научиться!) ставить точку. Ее слова. У меня же, по большей части, многоточия выходят. Две к одной – хроническим довеском. А нужна одна. Единственная. В конце. Как итог. Как завершение. Как отсечение отжившего, отслужившего, отработанного или… чужого. В том-то и загвоздка. Многоточием прошлое тянется – настоящему места не дает, будущее заслоняет. Точка. За нею – горькие обиды, грубые вторжения, безжалостные оценки, циничные насмешки и без-церемонные замечания.

День третий. Знаки препинания.

— Разве могли мы не встретиться?.. Вопрос себе. Позади еще неделя. В стационар повторно. О текущем состоянии в пол-уха. Снова иду к ней. Пожалуй, теперь бегу. Сама толком не понимая, зачем. По пути хватаю со стола флакон с маслом лимона. Забрасываю в карман халата. Зачем? Ослабла. Потухла. На краю кровати в кислородных трубках, окутанная Тишиной – такой плотной, что сквозь нее с трудом. Тихо. Обычный мой голос кажется сейчас избыточным, слишком лишним. Говорить не нужно. Ей. Нужно мне. Я спешу. Боюсь упустить и не услышать еще что-то важное. Сейчас я – впитывающая губка. Ловлю каждое слово. Их немного. Из внутренней отрешенности рождаются. По одному и на вес золота. Дороже. Смотрит на меня, будто тоже чего ждет. Осознаю очевиднуюдурацкость собственной суеты. Чем-то себя занять. Масло лимона оказалось кстати. Мягкий массаж отекших ступней. Разогреваю ладонями ледяные пальцы, что-то попутно пытаюсь говорить – из того, что первым влетает в пустую голову.

— В детстве брат тоже сказки рассказывал. А косы у меня были длинные. Две толстых рыжих косы (под непрерывную мою болтовню думает о своем… я замолкаю) Как думаете, ТАМ что-нибудь есть? И что именно ТАМ? (у кого сейчас спрашивает – у меня?..ТАМ я еще не была – ответить нечего). Однажды моя маленькая племянница спросила: «Скажи, а зачем это небо над головой? Зачем цветы и деревья? И все вокруг. Зачем?» Тогда не нашлась, что ответить.

Долгая пауза. Сейчас мне тоже нужно задать ей один вопрос. Тот, что годами гложет.

— Когда-то, еще в самом начале работы в Хосписе, один человек попрощался со мной словами «Оставайтесь. Вы здесь нужны». Через два дня человека не стало, а меня с тех пор сомнения одолевают – зачем? Зачем я здесь?

Отрешенность улетучивается мгновенно. Взгляд в упор и строгое «профессорское»…

— Никогда! Слышите? Никогда больше не задавайте себе этот вопрос! Раз она сказала, значит, так и есть.

Масло лимона на два выходных отправляется в тумбочку. Сегодня не встает. Пока слышит и отвечает. Но глаза уже нездешние.

— Вы видите, что со мной?

Вижу. Я все вижу. А что вижу? И вновь у нее – зачем? Ведь мимо шла! – другими делами. Масло лимона вспомнилось Что-то теперь сказать нужно. Опять о благодарности пытаюсь. Благодарность искренняя – слова пустые.

— Знаете, другим я этого не говорила, а Вам скажу. Не это главное…

Сейчас. Вот именно в эту минуту прозвучит, наконец, то, ради чего я здесь. И зачем столько раз. И вообще столько лет… Вся напряжена. Ну?.. Ну, говорите же! Молчит. Теряя терпение, подталкиваю вопросом: «Так в чем же главное? Так и не сказали. В чем?»

— Если бы кто знал…

Вновь отрешена. А плотность Тишины становится такой, что я ее слышу – ощущаю всем телом. Глажу по голове, по когда-то рыжим волосам. Крепко сжимаю руки и, глядя в глаза, произношу: «Все будет хорошо». Говорю так, словно сама в это верю. Все будет хорошо. То ли показалось, то ли и она мне поверила.

День четвертый. Масло лимона.

— Мы должны были встретиться! В этом нет сомнений. Несколько последующих часов ношу на себе клочья той тихости, что вынесла вчера из палаты. Сегодня снова тянет к Тишине. А еще смутное предчувствие предстоящего. Зовут на второй этаж. Не к ней. Спешу. Пролетаю мимо палаты. Мне дальше. Зайду позже. Краем глаза цепляюсь за ее взгляд. Еще пару метров вперед и… назад. Мечется.

— Скажите, а у Вас время для меня есть? Почему ж так тяжело, а? И почему именно мне? Задница болит. Разрывается (произнести слово «задница» ей? – равносильно мне выдать на гора трехэтажный)

Снова крепко за руки. Сцепкой.

— Наверное, сейчас Вы раскалываетесь, как орех. Жесткая и твердая скорлупа сдирается с Вас, чтобы Душу на свободу выпустить (Боже, что я несу!)

— Как правильно сейчас сказали! Я всегда была жесткая и неподатливая. Почему ж так тяжко, а! А может, надо кричать? Ругаться? Но я не умею. Хотя нет. Ночью я иногда кричу. Зову на помощь (говорит быстро, почти взахлеб) Скажите, о чем мне молиться? Я не умею. Я не знаю, как и о чем мне просить. А о чем бы Вы просили перед смертью? (ну, ни фига ж себе!.. ледяным душем ужаса по темечку… о собственной смерти редко… но вопрос задан… пробую представить себе свои последние часы – ерундень какая-то выходит!)

— Наверное, я бы просила, чтобы моя задница от боли не разрывалась.

— Научите меня молиться. Я готова умереть (нашла кого просить! – молитвенница из меня, как пуля из дерьма – с тем же эффектом!.. ну, и денек выдался!)

Что-то пробую лепетать. Хоть как-то ответить на ее просьбу. Внезапно прерывает меня необычным напором (почти приказом): «Вы должны написать свою книгу! Обязаны. Вы никуда отсюда не уйдете, пока не напишете!» Звучит с такой силой и утверждением, что возразить даже не решаюсь. Пауза недолгого молчания. И снова быстрое…

— Научите меня молиться! Я еврейка. Нас, евреев, никто не любит. Я это знаю (какую хрень Вы сейчас несете, профессор!) Помолитесь обо мне! Научите! Я не знаю молитв. Вы должны! Именно Вы сейчас должны что-то важное для меня сделать! Только Вы можете!

От такого напора просьб меня саму начинает трясти. Судорожно соображаю, что можно еще. Иду ва-банк.

— Что могла – уже сделала. То, что просите – не в моих силах. Если хотите, могу пригласить священника. Из тех, что всегда под рукой. Думаю, он сможет больше.

Говорю и чувствую себя спекулянткой. Но это ее решение, в конце концов! Пусть даже и вынужденное страданием. Она согласна. Изумление накрывает не только меня, но и ее близких. Православный к еврейке? (Господи, а вот мне интересно, Ты у всех, к Тебе приходящих, национальность пытаешь?) По счастью, всем в тот день хватило мудрости – отдаю им должное. Проходит еще час – и у меня четвертая крестница. Наваливается колоссальная усталость. Наверное, так чувствуют себя в родзале, где после долгих мук новая жизнь себя заявляет. Светлое и спокойное лицо.

— Принесите мне завтра нательный крест. Пожалуйста.

День пятый. Крестница.

… В конце рабочего дня захожу в палату. Беру за руку. Склоняюсь низко, чтобы видеть взгляд. Мы прощаемся. Чувствую. Она тоже. Утирает рукой глаза «Что-то они у меня туманятся» Слез нет. За все время не было ни разу! Мне нужно что-то еще сказать – то, что подведет итог и положит начало.

— Знаете, профессор, а ведь нам с Вами предстоит еще много трудиться. Книгу вместе писать будем. Никто халявы нам не обещал.

Обнимаю ее за голову, целую и тихонько на ухо: «Мне пора. Вам тоже»

— Никто халявы не обещал (повторяет за мной эхом). То ли показалось, то ли улыбнулась. Шесть дней одной встречи.

Последняя профориентация.

__________________

***
другой
я пошарю в карманах
огниво
огонь
затянусь
есть штука такая
тоскливо
такая привычная грусть
такое
и не возрастное
я мальчиком в звезды глядел
оно и тогда
без покоя
и может тогда
поседел
не верьте что все это осень
а если и осень
навек
внутри что-то ноет и просит
чего не поймет человек
но знает
что спустятся кони
вернуться со звездных лугов
промчатся
и может обронят
крупицы неведомых слов

(Александр Бабушкин 2013)

Postscriptum

… Порой кажется, что он действительно зажигает и бросает мне под ноги горящие спички. Как и обещал. По одной – на каждый очередной шаг. Освещая. Чтобы собственную дорогу из виду не выпускала. Не сворачивала и не останавливалась. Как и обещал.

… И когда тебе вдруг покажется, что все исчерпало себя…
Если почудится, что впереди уже ничего не осталось,
или подумается, что больше ждать от жизни нечего…
Вот именно тогда вдруг окажется, что это совсем не так.
И в твоей жизни проявится большая глубина,
новое направление, от-Душина.
Только не торопись…

(На посошок.Из переписки 2013 – 2019)

 

 

 

 

Recommended articles