Семён Крайтман
…родился в Одессе. …учился. …армия.
…окончил Свердловский политех.
…с 1990 года в Израиле.


.
.

***
по вечерам над ресторанами
укутаны в размер строкИ,
летают ангелы багряные.
закат дымит, но, вопреки
унылой этой зимней оптике,
я вижу лица их, они —
печати, горельефы, оттиски,
морщины городской возни,
сюда глядящие участливо
из перистых своих седин…
«мы жили долго и несчастливо.
и даже умерли в один…»
 
2017

.
.
***
мои друзья,
я не ответил вам…
не знал, что говорить,
не мог, и надо ль..?
нет, не был пьян,
а, впрочем, да, был пьян.
и тени апельсинового сада,
вытягиваясь в шёлковую нить,
опутывали горло.
в хлипком стоне
слова какие можно различить?
что стыдно жить?
что я вас недостоин?
всё это правда.
я её храню.
укутываю ночью в одеяло,
и после, днём,
верней, сто раз на дню
прошу меня простить.
о, как мне мало
для этой жизни слов.
как мало фраз.
как тесно, как отчаянно и тесно…
мне снился Бог.
он был зеленоглаз.
(смешные песни мёртвой поднебесной…)
я в нём летал и не любил людей.
и этой «л» выпрашивая малость,
смотрел на мир.
и мир внизу гудел
и копошился.
вот, как испарялась
душа моя.
с тетрадного листа
она текла
за кроны грузных пиний
и кедров,
и, дымя,
как кислота,
небесный разъедала алюминий.

2017


.
.
***
семь чистых капель,
семь нечистых капель…
семь сотен, тысяч, миллиардов… дождь.
входите, я окно своё оставил
открытым.
пусть
топтание, галдёж
и сутолока.
мы — потоп и лодка,
мы два в одном,
мы даже три в одном,
включая небо,
где до подбородка
укрытый тучей
смотрит, как плывём,
открывший шлюзы.
смотрит, как плывём мы,
как нас качают пасмурные волны,
как «бочку омулёвую» поём.
как выживем, воспрянем, расплодимся,
как после безбоязненно умрём
и как потом друг другу пригодимся.

2017


.
.
***
та девочка,
какую из-под тел
в лесу отрыли псы
Мухтар и Тёртый,
та, с кожею белей, чем школьный мел,
ползла три дня и…
в общем, на четвёртый,
но выползла к отряду партизан.
к их лагерю.
потом её любили.
два месяца была при командире,
потом при всех.
когда же наказал
её Господь торчащим животом,
то политрук, хлебнув пол-кружки браги,
за первым же попавшимся кустом
сей белокожий хлам привёл к присяге.
под ситцевый, лесной, прозрачный шум.
под пряное, раскидистое лето.
взлетела птичка и пропала где-то…
«где грифель мой? я это запишу.»

берёзы вкруг поляны, да осины…
вот дети, дети, женщины, мужчины
в моче и страхе.
мы — лесная вонь.
всё молча, делово и беспонтово.
хотя бы слово,
ну, хотя бы слово…
ну, например: «идущие в огонь
приветствуют…»
пусть страшный, но театр.
он — мир людей.
нет, не мечом — лопатой,
какою шмАты влажные земли
уже потом на лица нам бросали
и этим самым, как бы отлучали,
да, верно — отлучали от Земли.
не чёрного чужого чернозёма,
но от Земли.
созвездье Ориона
мы сирые, безглазые прошли,
а там направо,
там уж Млечный Путь.
оставив за спиной холодный атом
покинутой планеты — в новый свет
мы шли, и наш Патологоанатом
к нам выходил и говорил:
«привет.»

а те, кто по случайности остались,
до самой смерти жизнью прикрывались.
я знаю имена их, знаю лица…
и тоже жизнью пробую прикрыться,
хотя уже давно живу в раю.
шмаляю дурь да ползаю по древу,
подкатываю нагло к голым девам
и песенку «эх, яблочко…» пою.

2017


.
.
перечитывая Т. Кабирова
«…а наш-то, наш-то — гляди, сынок –
а наш-то на ослике — цок да цок…»
смерть воевать да тьму.
нашу смерть воевать.
ослик — цок да цок.
наш-то, наш-то, смотри —
хоть бы кто помог.
помоги ему.
ты не плачь, сынок,
расчехли топор.
ты силён и быстр,
и топор остёр —
раззудись плечо.
наш-то, наш-то на ослике —
цок да цок.
одесную с топориком ты, сынок,
я ошую, с мечом.
пособим с тобою нашему победить.
как пойдём рубить да в трубу трубить,
да кропить песок.
как расчистим для битвы со смертью путь,
тем в затылок пулю, а этим в грудь…
ослик — цок да цок.

2017


.
.
***
а кто не знает русский языка,
тому свободы не видать в натуре.
литературе, дуре, рецептуре,
комендатуре…
там течёт река
длиннее жизни.
а другие реки?
длиннее смерти,
времени длинней.
гиперборея, в ней гиперборей,
о нём ещё классические греки…
так далеко, что слов не подобрать,
ни памяти, ни моря не хватает,
и пустельга туда не долетает,
а в прочем и не хочет долетать.
ей скучно,
а еси на небеси,
а он отсчитан по другой оси,
по той оси , где даты совпадают,
в зависимости от того, как ты
глядишь на мрамор скорбная плиты.
и ветер чист и бабочки летают.

2017


.
.
***
обломанные зубы городов.
когда на них,
когда на них с холмов…
когда глядишь.
и солнечного света
слюна блестит.
и ювелирный лом
течёт поверх
противошумных пломб.
и где-то скорой помощи карета
на тесных перекрёстках истерит.
и где-то в небе парусник летит,
летит безвольно, не меняя галса.
вдоль ветра, облака,
слепого солнца вдоль.
скрипит на днище высохшая соль…
я так старался , мама, так старался.

2017


.
.
***
вот пальцы пахнут липкою травою…
вот за окном античные герои,
красивые, как статуи, а Трою…
им Трою взять, что поле перейти.
в зрачках их — блеск божественной отваги.
их женщины нагИ и пОлны влаги…
и это только после пятой «тяги».
а то-то будет после десяти.
а после десяти, а на десятой
отверзнутся сияющие врАта,
и ангел светлоглазый и крылатый
с тетрадкою вихрастых рыжих нот
под звуки рассыпные тамбуринов
к окну подрулит, распугав павлинов.
ах, ангельский прикид ультрамаринов
и солнечен, и так ему идёт.
и мы соприкоснёмся рукавами,
одеждами запутаемся, с нами
такие чудеса и трали-вали
осуществятся, что о них посметь
задуматься — равно безумству,
Боже!
ненужную перечеркнувши кожу,
взлетим, и сердце
более не сможет
болеть, болеть, болеть, болеть, болеть.

2017


.
.
***
морозной ночью
тонкая звезда
скулящим и безропотным светила.
алмазная дрожала паутина
над крышами.
слова, слова, слова…
снег был не снег —
размолотая соль.
он разъедал.
в снегу под небесами,
облапана чужими голосами
лежала боль.
моя лежала боль,
та самая, какую я предал,
отдал на поругание румяной
прохожей фене —
«мама мыла раму…».
боль корчилась,
текла звезда из раны
и боженька за ними наблюдал.

2017


.
.
***
так розовые ирисы росли.
так, накоротко стрижены, оливы
корнями комья сгорбленной земли
скрепляли.
так,
черны и молчаливы,
летели птицы, выдыхая пар,
который нам казался облаками…
а это просто небо выдыхали,
летели так
и так,
по их стопам
любовники в измученной постели
тела свои меняли и смотрели
на зимний свет, всходящий из окОн.
свет разнимал стекло и был кромешен.
и мир был безутешен и безгрешен,
был скорбен взгляд его и удивлён.

2016


.
.
***
как же им не холодно, этим чайкам?
как не холодно лапкам их, крыльям, клювам?
отчего по утрам над морем туман печален?
окунаю в воду весло, шепчу себе: «любо, любо…»
облака просыпаются, собираются в длинные стаи.
в облачных перьях свет близорук, рассеян.
утро тает. небо над морем тает.
Акка Кнебекайзе летит на север.
а Израиль всё шамкает вечное своё чтиво,
о безликом Боге распевно картавит строки.
море же у Израиля молчаливо.
Бог же у Израиля одинокий.

2017


.
.
***
тысячу лет любил её.
тысячу зим.
с тех самых ночей,
когда ещё ворожили
змеи слепые
в опаре лесных низин.
до последних слов любил,
до смертных их сухожилий.
крики блестящие, паутинные огоньки,
скомканный свет алюминиевых изюмин…
тысячу лет я касался её руки.
ненаказуем, свободен, ненаказуем.

2017


.
.

***
Бульонский Готфрид здесь поставил зАмок.
зелёный холм. внизу течёт ручей.
и конский храп, и лязганье мечей…
теперь здесь труб и жестяных болванок
заводик хилый, вроде мастерской.
тут, в девяностом, пасмурной зимой
Аркаша в будке (сутки через двое)
помятые ворота запирал
и сионисткий рай свой проклинал
и головой курчавою качал.
и сплёвывал курчавой головою.
я подъезжал.
Аркаша выходил.
он выходил и песню заводил,
что та Катюша.
маленький и тонкий.
«зачем нужна была мне эта гнусь?
зачем я сука, блядь, покинул Русь?
зачем шелOм продал на барахолке?»
я пенился.
я говорил ему:
«тебе, тебе, казатинскому чму
земля обещана, а ты…,а ты…, урод ты.
бык, гнойный пидор.»
так я говорил.
и мимо нас, мерцая проходил
с собакою своей
Бульонский Готфрид.
Аркаша брал в ладошку ржавый нож.
сужался мир.
Аркаша был похож
на волчью шкуру, если против ворса…
я спотыкался, падал, умирал.
а он мне под нос нашытырь совал.
не ссы шептал.
не ссы шептал, прорвёмся.

2017


.
.
***
и захочешь писать про то, но когда не то
видишь вокруг….
даже если себя, как пальто,
вывернешь наизнанку назло природе,
не зальёшь свою в мировой океан струю,
где костры-кресты пылают,
и смерть поют
нежным голосом стаи
придонных морских уродин,
кистепёрых капеллы
античных, слепых ундин.
так и будешь один, как челюскинец среди льдин,
немоту свою выть,
чувствуя, как трясутся
в горле слова,
будто кто на язык типун…
океан — водяная плоскость,
а «лютый» твой не — Нептун,
не гоняется
за печальной треской с трезубцем.
и взмычишь, и увидишь, как
раздвигая страх
немоты,
от звезды
отделяется медсестра
в тонком халате, в блестящих тугих лосинах.
говоря: родной, к чему тебе этот вой?
ты, как муха в янтарь, впаян в картавый свой.
и халат расстегнёт нА две пуговки грандаксина.


2015


.
.
***
тут такое дело, такое дело…
сколько дней как солнце не выходило,
сколько лет, как птица в окно влетела,
и когда влетала, стекло разбила.
вот и смотрят деревья зимой сквозь пальцы
на осколки серые дождевые,
да на мягкий камень — небесный кальций,
где мы машем крыльями, как живые.

2016


.
.
***
вроде закончилось.
перестало стеною…,
вроде
так, по капле,
щёлкает, копошится.
как ты там, мама,
средь бескрайних этих угодий?
как тебе спится?
нечем делиться.
никакою особой «новью».
вот, погода…
интересна ль кому погода?
правда моя оказалась моей любовью.
вера — свободой.
время моё
суетливым взошло и мелким.
я не слышу себя даже, когда кричу.
и от газовой, как и прежде, прикуриваю горелки…
и соседка в окне, молясь, зажигает свечу.
и глядит на меня
глазами испуганной белки..

2016


.
.
***
тогда, когда над пологом луна….
когда ты мне была посвящена.
когда не воздух, но прохладный бархат.
когда внутри созвездия Лисы…
когда стоят песочные часы.
когда приходит время патриархов.
о, чей зрачок, чей мутноватый глаз
глядел на нас, на тех, кто был до нас,
на тех, кто будет после, будет нами.
приподними фату, лицо открой,
мгновение ещё, и мы с тобой
пожалованы будем именами.

2016


.
.
***
виноградною ягодой
в серой сухой пыли
перегретую жизнь и других муравьёв тревожа,
в близорукую мякоть солнечный свет залив,
спрятав его под янтарною тонкой кожей,
покачусь на закат…,
на «когда-нибудь», на «потом»…
кланяясь в пояс родителю за покатость,
за сутулость,
за спину, которая «колесом».
в тёмно-красном своём
будет петь для меня мой Танатос,
но главы не склоню,
виноградный такой герой.
сладкозвучной слезой
прольюсь под его ногою…
«виноградные кости свои
в тёплую землю зарой».
виноградные кости свои
в тёплую землю зарою.

2016


.
.
***
в отсутствие окраин городских
и слякоти как нарисуешь стих?
как сковырнёшь запёкшуюся ранку?
чтоб гной потёк и вместе с ним душа?
чтоб крикнуть: «жизнь моя..!»
ан, ни шиша,
другой пейзаж.
не заведёшь шарманку
опять про то, как терпеливо рос,
как: «дяденька, купите папирос» —
канючил «синяку» у гастронома,
про очередь в коричневых пальто,
в мохеровых беретах,
 
и про то,
как Мишка-сварщик гнал жену из дома.
к чему писать о мёртвом?
ностальжи?
о, юность потонувшая во лжи.
кузнечик, ишь ты, с мухами дружил,
и фигуристы шли в народ с «калинкой».
я тоже жил среди кирпичных труб,
я тоже зуб давал, и брали зуб,
я тоже был сисястою блондинкой.
поэзия, конечно, Бог, а он,
он будущее.
тетраграмматон
 
маячит предо мною в каждом слове,
вот в этом слове, в этот самый миг…
 
— хуйня-война, — кричит мне Раджи Сингх,
кончавший офицерские в Тамбове,
и жмёт на кнопку.
я шепчу: пиф-паф.
и дым в ночи среди пустынных трав
похож на оседающую пудру.
и будущее с посвистом летит
по Раджи Сингхом данному пути
со скоростью семь выстрелов в секунду.
хотя оно, согласно ТТХа,
 
быстрее может,
но тогда в стиха
размер, как ни старайся, не ложится.
— что делать, Сингх?
— да брось ты, не морочь,
вот тетраграмматон, вот мы, вот ночь…
всё кончено, куда нам торопиться?
как мягко звёзды падают в песок.
и никакого выстрела в висок,
слезу с соплёй рифмуя и рыдая.
нет прошлого, и не сыскать концов,
и мёртвые хоронят мертвецов,
и часто снится мама молодая.


.
.
***
а я ведь тоже жил в Одессе пыльной…
и позже тоже жил в Ташкенте пыльном.
всю жизнь свою я жил в каком-то пыльном…
и эта пыль так плотно влипла в поры,
что изменила их.
что заменила.
и было
так прикольно, так умильно —
куда подует ветер, там и город,
в котором я такой пылеобильный
живу.
а после скажут: «это жило
там за углом.
и там, за тем углом.
пыля, касалось мягких женских листьев
и прилипало к пурпуру цветов,
не оставляя никаких следов».
а вот мой друг, умEрший Божьей волей…
а вот та женщина, какая Божьей волей
заполнила собой мои слова,
невзрачные, как зимняя трава,
как мелкий дождь
над бесконечным полем,
она и он… им ветер нипочём.
слова и смерть — не суетливый чёлн
на вОлнах,
не
безвольный воск огарка
свечи.
когда же
всё произошло?
когда мне сердце холодом свело
и обожгло
глаза электросваркой?

2016


.
.
***
по городу бродил и стены трогал.
ощупывал,
как тросточкой дорогу
слепой,
не веря собственной руке,
прислушиваясь к шуму вдалеке
и в пустоту боясь поставить ногу,
ощупывает.
так строка к строке
подходит осторожно,
так украдкой…
и пробовал найти пустОты в кладке,
и спрятаться,
и стать одним из них —
прохладных, жёлтых, вытертых, сухих
камней стены,
приобретя повадки
вещей недвижных, верных и простых.
где слово «камень» — на поверку — камень,
и полнить воздух ложью и стихами
не надобно.
горланил муэдзин…
у Шхемских — рынок. яблоки и груши.
забиться в стену,
слушать, слушать, слушать-
«Израиль, падло,
— Бог один, один.»

2015


.
.
***
мы смотрели в лицо инфанте.
она — на нас.
(знаю, что плохо читается.)
правила этикета
позабыв, мы держались зА руки.
от детских недобрых глаз
краска отслаивалась.
за окнами бесновалось лето,
и корабль на пристани
выбирал скрипучие якоря.
и по палубе капитан
наматывал злые метры,
нас ожидая …
и молил подателя словаря
о попутном ветре.

2016


.
.
***
я полагал, что внутренняя речь
есть внешняя.
что между ними знака
отличия не сыщешь,
и рассечь…
ни меч, ни луч, ни день, ни ночь.
однако,
никто её…, никто и никогда,
хотя бы слово, не сказать про фразу,
не слышал
и
не замечал следа
её.
во мраке
гайморовых пазух
она урчит на странном языке,
как перекаты грома вдалеке,
как серых волн осенних перекаты.
и самолет, сорвавшийся в пике,
взмывает в небо в царстве тридевятом.
но всё-таки хвала карандашу.
о, как блестит у слёзного канала
надежда, что и я произношу,
продавливаю сквозь налипший шум
какое-нибудь божье «погоняло».


.
.
***
так товарищ мой умирал,
скалил липкие зубы.
трУбы из-под серой казённой робы
везде торчали.
одна была закручена на манер валторны.
увидев её, я невольно подумал про флейту
в городском саду.
за окнами шло на убыль.
я просил тебя, чтобы быстрее, чтобы…
вытащи, говорил, его из печали,
напои снотворным.
хотя бы раз пожалей, хотя бы раз пожалей ты.
ведь можешь и лозу виноградную или какой картофель…
жена его вышла поговорить с врачами,
чтобы морфий,
или что там у них, ему закачали.
а пока мы вдвоём, лучше я тебе почитаю.
это то, что я лучше всего умею
из того, что я не умею лучше.
станет день, и это исчезнет под твёрдой обложкой,
а пока что послушай.
время
над головою твоей словно песок взлетает,
осыпается перед тобою сухою крошкой,
и вновь мы идём набатейскими городами,
говорим «слова», из пятой главы, к примеру,
говорим слова седьмого её стиха.
шевеля шагами,
осторожными, словно шаги сапёров,
миру
машем рукою, спасибо за всё.
пока.

2015


.
.
***
так облака по небу тянет,
как пёс калечный
больную лапу.
так путями
ходил и млечным
был каждый путь,
и каждый словно
был взят и поднят
от Евуса до Рыб и Овна
и был Господним.
так я ходил
тудой — сюдою
в пальто из драпа.
рукой ревнивою худою
держась за брата
и говорил :
-как жить без слуха?
без слова?
то-то ж,
что вот, никак.
а я братуха,
тебе не сторож.


.
.
***
а в этот раз Харон мне говорит…
садится на корму и говорит…
и говорит и курит козью ногу
всю жёлтых пальцах…
и вдыхает дым,
и выдыхает дым из чёрных дыр
лица.
волна
харонову пирогу
раскачивает.
вот он говорит:
— э нет, голуба,
сердце не болит,
а ломит, дорогуша,
ломит, ломит,
вздувается навстречу пустоте.
не стой, садись..
несолнечная тень,
холодною хламидой на Хароне
лежит.
плывёт
дымящийся отвар.
-я тоже пережил свои слова…,
так мать своё дитя переживает
и ходит после, полная росы,
баюкает песочные часы,
и грудь к стеклянной колбе прижимает.


.
.
***
в окне светло.
латунная пыльца,
стекло разъяв, легла на подоконник,
на кактус, блюдце, миллеровский сонник…
мне снятся эпизоды из отца,
из матери, из имени «Семён»,
(из этого расплывчатого знака),
из песни «у попа была собака»,
застрявшей на строке, в которой он
на камне пишет…
я листаю сон,
где женщина, из прошлых киноплёнок
вернувшаяся,
шепчет: «мой ребёнок»,
и стон её.
и этот стон.
и стон…


.
.
***
глина моя, мой камень, сухая кость.
я вернул за тебя снега десяти губерний,
весь этот сладкий, мутный, больной наркоз,
где похоронная неотличима от колыбельной.
я пришёл к тебе с гласными,
цепкими, как репей.
я отряхивал их с себя, как чертей пьянчуга.
по привычке прошлой путая «пой» и «пей».
Каина-Авеля, путая с Геком-Чуком.
глупо кричать «спасибо» и всё же нет
лучшего, чем
обломанными ногтями
выцарапывать буквы
на жаркой твоей спине,
зная даже, что их через миг затянет
ветром, песком….,
ждать этот самый миг
и, «пронесло», с облегчением выдыхая,
встретить твой взгляд,
понять твой густой язык,
глина моя, камень мой, кость сухая.


.
.

***
взошла луна.
голодный ветер стих.
и тёплый снег укрыл тела убитых.
и взвыли в ночь победные трембиты,
когда погнали наши городских.

и гнали их цепями и плетьми,
и злых своих богов благодарили,
и что творили, что они творили…!
с их жёнами и малыми детьми.

о, как они нас гнали, мастера!
внезапно, влёт, лишая дара речи,
как «завтра», вдруг упавшее на плечи
любовников, обнявшихся вчера.

и вот уже заснеженный большак,
и плеть, и цепь, и неподвижный ветер.
и мы ведь тоже не боялись смерти,
но всё-таки не так, не так, не так.
 


.
.
***
хлеба мякиш катая пальцем костлявым по столу,
апостол Пётр говорит другому апостолу,
говорит:
– ‎проходи, дверь за собой прикрой.
как там было в гостях, как прощались с тобой, как встретили?
сколько, апостол, удалось распродать бессмертия?
– нá́ три сикля, апостол, –
говорит апостол другой.
– а вот этот вот номер…
когда по воде аки посуху? –
говорит апостол Пётр другому апостолу, –
когда по озёрной волне, когда по волне морской
судака-леща топча сапогами-ботами…
– ‎это трудно пока, мы над этим пока работаем,
мы стараемся, Сёма, –
говорит апостол другой.
так говорит.
за оконцем рулады птичии,
Млечный путь дымит,
блеет облако над Бердичевом,
в васильках и клé́верах писк полевых мышей.
я сижу на кухне
и, не чувствуя время позднее,
слушаю разговор
двух мёртвых худых апостолов.
на плите, в кастрюльке, булькает вермишель.


.
.
«Перепись в Вифлееме»

«кровь регул девственных
с меркурием собрать.
добавить яшму, мандpагор протёртый,
щепоть золы…»,
записывать в тетрадь
стеклянный гул нагревшейся реторты
и ждать прикосновения.
окно
затянуто морозной белой мутью.
в притоптанном снегу
клюёт пшено
петух. Спешат
рассыпанные люди,
замёрзший пруд, кирпичные дома,
подводы, сани, короба, котомки…
как будто перевёрнутые бронхи,
стоят деревья.
в городе зима.
снег пахнет выпечкою,
яблочным суфле.
тетрадь пуста.
на улице, у входа
в соседний дом
скопление народа…
замёрзший пруд, деревья, снег, ворона,
беременная баба на осле.


.
.
Про скульптора 🙂

по вечерам, в июне, у окна
белела капитанская жена,
и разговор любой на полуфразе
немел, уткнувшись в «ох ты ж, блядь» разрез
халата,
доходившего до мест,
где исчезает место для фантазий.
лес зелен, туг, как юный офицер.
к селу, откуда можно в райский центр, ‎– ‎
час по грунтовке.
дальше переправа ‎– ‎
паром
два раза в день.
санчасть, чипок,
казарма, клуб, столовая
и блок
(‎спаси меня…)
командного состава.
и, вдохновлённый зрелищем бедра,
кабацким, сдобным, жарким,
я с утра,
взяв глины шмат,
за крашеным сараем
лепил фигурки ‎– ‎
самозваный Эрнст,
в забытой форме женских их чудес,
детали ни одной не опуская.
потом я разжигал в котельной печь
для обжига.
я пробовал сберечь
как можно дольше
губы их и плечи.
но, видимо, температура пé́чи…
колосники…
я делал всё не так.
фигурки, остывая, изменялись,
крошились, виновато улыбались
и рассыпались у меня в руках.


.
.
***
отряхивает фартук мукомол.
столяр любовно гладит новый стол.
день кончился, подкрашивает стены
закат.
«уить-пить-пить», – свистит щегол
желтеет кипарисов частокол.
Исус Христос ушёл играть в футбол,
на пустыре.
колено на колено.
и я бегу, я с вами пацаны.
ещё немного, станут не видны
ворота, мяч,
умрёт последний житель….
бегом через преториум:
вольер,
собаки, лаз в стене,
столетний кедр,
легионер, опять легионер…
– пустите, что вы дяденька, пустите.
на пустыре игра, вернее бой.
в пыли мальчишки носятся гурьбой.
закашлялся, в свисток пытаясь дунуть,
судья.
щегол,
кружит над головой.
Исус Христос с разбитою губой
стоит в воротах
радостный, худой
и загорелый.
кто бы мог подумать…


.
.
Эра Аристофана

Вильям Шекспир.
который футболист.
который сеть закусочных.
который
часы, автомобильные моторы.
который был на клавишах в Bee Gees.
свирепый Пирр, напоминавший ночь,
Приама ищет.
он его находит
на яндексе.
казарма,
чья-то дочь
лежит, как слизь, на кирпичах
и ходит
кровавой жижей под себя.
летит
дорога, за колёса задевая.
«Помпилиус»… хиты «яблокитая».
«яблокитай»… «арбузоатлантид».
сырая жизнь осеннего стиха,
слепой закат,
рентгеновские луны,
тень птицы над землёй и облака,
средь струнных звёзд плывущие,
средь струнных…


.
.
***
такая тишина была, что снег,
боясь её нечаянно встревожить,
ступал на землю так же осторожно,
как со свечой идущий человек,
в горсти от ветра берегущий жало
огня,
дрожащее,заметное едва.
был в окнах свет.
и мать была жива.
и жизнь ещё ждала и предстояла.
и вечер был.
балконный парапет
оскаливала крупная сосулька.
нарушенную, вследствие инсульта,
жену свою выгуливал сосед,
под руку с ней, вдоль жёлтых фонарей,
круг по двору… затем до переулка…
и снег от их шагов скрипел и хрумкал,
как «вафелькой» пасхальною еврей.
и на театр собственных теней
смотрели грустно старые коробки
домов.
темнело, пахло газировкой,
прохладою шипящих пузырьков —
вот этих звёзд, катящихся по крышам.
спускалась ночь.
я из подъезда вышел.
и был таков.


.
.
***
мой друг Андрей качался полчаса.
я слышал в коридоре голоса
и лязг сапог, спешащего начальства.
мой друг Андрей поскрипывал, висел.
я снять его хотел, но не сумел
по хлипкости
и из угла смотрел,
как полчаса,
мой друг Андрей качался.
они пришли.
и врач и выводной.
врач констатировал,
а выводной бухой.
на нём значок «отличник боевой….»
и сам он удалой, большой и ладный.
врачу кивком:
-уморно, как дрожит
в углу, в соплях, в дерьме….
одно, что жид,
моя бы власть….
-что, сука, любишь жить?
и закурил.
и это было правдой.
мне было холодно.
я поменял страну,
жену, любовницу, потом ещё жену.
я сбрил усы, переиначил имя.
зашёл в плацкарт, на место у окна,
там за стеклом дурачилась весна…..
попутчики смеялись, говорили…
и я шутил, и тоже говорил,
как я люблю и как в ответ любим
и потрясал исписанной тетрадкой.
вот, говорил, смотрите здесь стихи…
— а ну-ка полирнём вискарь сухим,
как выводной твой,
водку полусладким.
кто сможет обвинить меня во лжи?
отец в суглинке высохшем лежит,
а мать…, мать подтвердит.
со мной разлуки
она не вынесет.
цветные витражи
горят в окне.
и солнце дребезжит
и нежный ветер над землёй кружИт.
кружИт и возвращается на крУги.


.
.
***
приезжает друг.
соoбщает, что умирает.
а ты говоришь: — не трепись,
пойдём лучше выпьем пива.
в тёплом баре, в тёмном углу играет
мягкая медь.
на стенке сухая рыба,
корабельный колокол,
розоватая клякса краба…
уходя трусливо от пауз, в которые может
молчаливая правда войти,
о каких-то бабах,
о каких-то работах, детях,
говоришь, говоришь и всё же
холодеет кожа, чувствуя за словами
тишину, какую на мокром пустом перроне
уходя оставляет поезд.
— помнишь гуляла с нами
такая рыжая…
— помнишь на «Лонжероне»
мы ныряли и после, нажарив звенящих мидий,
смотрели на море, читали «… из Марциала»,
появлялась звезда,
звёздный, дрожащий литий
закипал в воде,
рыжая танцевала
голая на песке.
— она до сих пор мне снится…
дождь по стеклу хлещет медвежьей дробью.
как беспощадна, Царь мой, твоя десница.
как велик человек,
созданный по твоему подобью.


.
.
***
Папур* жуёт табак и говорит:
— а может зарядить тебе саиб?
а может, сэр, врубить с плеча по ряшке?
и пряжкою солдатского ремня,
намотанного на руку, меня
бьёт в область головы и эта пряжка
краснеет.
и
покинув Ашкеназ,
я ухожу в страну далёких песен,
где Бог, как прежде, лют, как прежде, весел.
как прежде, зол удар его.
и пляс
лихих коней средь острого песка
вздувающейся веною виска
становится.
и ветер рвёт рубаху.
и как рыжеволосую деваху,
визжащую, татарин тащит в плен —
я, глаз открыв и удивляясь свету,
хватаю за косу свою победу,
и сплёвываю и встаю с колен.
__________________
*имя такое.


.
.
***
март расползался.
грязный снег
лежал, загадив тротуары
трамвай скрипел.
кошачьей свары
плач был несносен.
был четверг-
день пятый.
ледяных прорех,
в сыром снегу, края блестели
и птицы чёрные летели,
как хлопья пепла.
пьяный смех
моих знакомых «скрипачей»
вываливался из подъезда,
холодного, как лязг ключей
в тюремной камере железной.
они кричали: — эй, еврей,
сюда, кругом-бегом, на выход….
скорее, не дави сачка,
тут «мать» желает в три смычка,
пойдём, порадуем чувиху.
где был ты Бог?
зачем ты спал?
какими снами ты страдал,
когда случилась между нами
расщелина, тяжёлый дым,
худой, кривляющийся мим,
судьба, война, стена, цунами?
и я смирился и прошло
так много лет.
всё замело.
окна рифлёное стекло,
теряется пред тёплым утром,
качается печальный кедр,
из каменных поднявшись недр
и небо дышит перламутром.
люби меня.
люби, не дай
мне помнить этот март, трамвай
железом мокрым, рвущий лужи
в промозглой, ветреной весне…,
где стало, что не нужен мне
никто,
где я себе не нужен.


.
.
***
пойдём в Вифлеем.
там овощи в полцены.
и дешёвые тряпки,
такие, вполне… для дома…
над Вифлеемом, в небе серые колтуны.
небо не выспалось.
небо нечёсано.
дрёма,
как переевший, раздувшийся “человек-паук”,
по жёлтым стенам еле волочит ноги.
из муэдзина выползающий в воздух звук,
никого собой не задев в дороге,
на круги свои возвращается.
сон пройдёт
только к вечеру.
вечером,
по местной своей привычке,
ядовитым светом
закапают небосвод
звёзды.
их свет
будет так мокр,
что спички
отсыреют в кармане.
строительные леса,
облепившие дом у рынка,
стоят похожи
на рыбий скелет…
фрукты здесь кстати тоже
дёшевы.
истинно говорю —
не цены, а чудеса.


.
.
***
а луна над морем висит одна.
ни звезды вокруг.
а волна темна.
и везде такая моя вина,
что ломает скулы.
а вдали, за ветрАми, идёт на дно,
опрокинувшись, чёрный рубин, вино
по угрюмой, парчoвой воде, как по
скатерти полоснуло.
а по берегу катятся огоньки.
а слова для последней всегда строки.
а чьё имя — » не вовремя», » не с руки..»-
не зови подмогу.
правит волна
лодкою без весла.
мало ль куда лёгкая занесла.
а звезда появилась, плещется, ну и сла…
слава Богу.


.
.
***
в краях, где ты
писала мне: «привет»,
писала мне…
писала мне: «я тоже»,
писала перламутровых горошин
падение в ладонь,
писала: «свет».
в краях, где соль,
и дымчатый топаз,
и луч сухой в сплетениях кристалла,
где ты писала мне.
где ты писала:
«так много солнц, что не хватает глаз
зажмуриться»,
«привет» писала,
там
по соляным равнинам, словно рыбы,
другие люди бродят молчаливо
и шепчут нам слова.
и пишут нам.


.
.
баловство

вполглаза посмотрев на циферблат
по детски улыбаешься отметив,
что за окном декабрьский дождь и ветер,
а тут тепло и целых пятьдесят
минут ещё осталось до звонка,
до чьей-то зыбкой жизни непривычной,
до новых слёз, до нового величия,
восхода, вдоха, чуда…,
а пока
глаза прикрыв, ты видишь берега
лазурных стран.
и перевязь туга.
и экюссон рапиры в жемчугах
и плод любого дерева так сочен,
так сладок и горяч.
ты видишь дым,
расстеленный над морем молодым
и женщин выходящих из воды,
как утро из притихшей, звёздной ночи.


.
.
***
задёрнешь зеркала, и станешь вечен,
и станешь жить, собою не замечен
и удивлён далёким голосам,
негромким, доносящимся снаружи
словам о сыне, об отце и муже,
которых ты придумал, записал
в блокнот, в дневник, зарисовал, закрался…
назвав тенистый дворик свой «‎пространством»,
ты обречён был перейти во «вне»,
за этим «ан» последовав, за этим
мерцанием прохладной мокрой меди
поплыв,
поплыв за звуком, на струне
качающимся…
будешь вечен, будешь
смотреть, как те, кого так тихо любишь,
живут, смеясь, не чувствуя, что ты
присутствуешь.
но иногда, под вечер,
им будет мниться, слышаться, как ветер
им шепчет что-то о любви и смерти
и окликает их из темноты.


.
.
Рождественские рассказы

а знаете, я видел эти ясли.
сопровождая новые машины,
мы ехали, осоловев от тряски,
по мокрой и разбитой грунтовой.
темнело небо.
начинался праздник.
мы продвигались к булочной эфратской.
был дождь.
у церкви мятые мужчины
шептались и кивали головой.
и я тогда подумал, что любое
рождение… любого человека…
и есть победа над холодным страхом
небытия. и с этой точки зло
действительно побеждено любовью.
Бог не объект, но действие.
монахом
подмена воина,
шутихи, смех, потеха ‎–
по сути ‎– ‎громкий выдох: «пронесло».
так вот, о яслях ‎–
ясли были те же.
казалось, что они пустили корни,
валяясь на земле все эти годы.
звезда, как и назначено звезде,
взошла, и дождь
теплее стал и реже.
заметив улучшение погоды,
два звонаря прошли на колокольню,
где снайпер приготовился к стрельбе.


.
.
***
вот появляется,
вот подходит к столу заклинатель слов.
берёт карандаш,
молчаливо глядит на новый
чистый лист.
и потом за окно, где закат багровый
уходит в песок, в холод пустыни.
слово
возникает, поверхность бумажную расколов.
и, качаясь,
звук
поднимается над столом,
покидает свою
тетрадную, тесную клетку.
звук, похожий на пропасть,
на тёмный земной разлом,
на широкую
текущую в небо реку.
заклинатель слов пишет букву и говорит: плыви.
так мальчишки пускают кораблик по талым водам,
по границе мира назначенной мне любви,
с миром любви,
обнаруженной мимоходом
в обстоятельствах жизни.
за окном вереница птиц.
вернее, десяток растянутых верениц‎–
по багровому лбу пунктир боевой раскраски.
ветер сбивает их.
ряд заплетает в ряд.
качает, уводит, льёт,
и они летят,
словно лента,
подброшенная художественной гимнасткой.


.
.
***
три всадника спускаются с холма.
за ними лес, внизу, пред ними, пашня
и человек.
и вот их имена:
«вчерашний год», «вчерашний день», «вчерашний
всего-лишь-час».
за полем дом, и башня,
и колокол.
венчальное «пора»
звенит прохладным сероглазым звоном.
вдова в платке выходит со двора,
земля сыреет, и в стекле оконном
плывёт тень облака.
прощай, мой друг, теперь
кто убедит меня, что я достоин
любви и жизни.
каменную дверь
передо мной закрыл последний воин.
и всадники, коней пустив в карьер,
становятся похожими на точки
в конце строки,
и, солнцем оторочен,
раздутый ливнем, движется ползком
валун над полем,
и идёт на запад
свет,
оставляя мне
слезу и запах
полыни
и клубники с молоком.


.
.
***
свет начинался мокрым щебетом птичьим.
птица кричала и прыгала вдоль стены.
в центре Вильно.
на месте бывшей тюрьмы.
на месте, как говорил старлей, бывшей женской кичи ‎– ‎
нынешней гарнизонной «губы», где сырые сны
ломали кости,
и был октябрь.
описание октября такое:
хочешь всё время курить и смотреть наверх,
пытаясь зарыться бритою головою
в мокрый, тяжёлый, всклоченный волчий мех,
плюс люди, идущие сквозь пустые деревья…
и смех
весёлого выводного, разряжавшего АКМ свой
резким, хрустким, с отрывом, ударом в грудь.
его лицо, походящее на обломок пемзы
(мелкие оспины),
мне не давало уснуть,
но всё же я засыпал.
несмотря на сырость,
мне снились голые женщины,
и я был наг…
потом становилось холодно,
в камеру вваливался Гедиминас,
пьяно смеялся
и спускал на меня собак…


.
.
***
ну вот теперь ты сам, наедине
с промозглой, зимней, с неподвижной мыслью.
фонарный свет качается в окне,
качаются, как висельники, листья
на тонких ветках дерева.
рука
костяшками бубнит о подоконник,
глуша железный скрип больничных коек.
«перемешай три части мышьяка
с двумя частями серы.
воск и ртуть.
полчасти воска, четверть части ртути».
перемешай неважно что, не суть.
перемешай, чтоб только не уснуть и
не доползти…
«две части белены…»
не дотянуть…
нас только пуля может…
я буду каждый вечер у Cтены –
стучать в неё,
срывать с ладоней кожу,
обветренные камни обнимать,
замки искать, туннели, лазы, двери.
и злые комплименты рассыпать.
и всхлипывать.
и продолжать не верить.


.
.
***
день встречи родственников.
уличные пробки.
на мостовой
по поводу парковки,
нет, не буза, а южная возня.
и тут же:
– ‎что поделать, так случилось…
– ‎вы снились мне
– ‎ты снился мне
– ‎ты снилась…
– ‎дождись меня.
– ‎дождись.
– ‎дождись меня.
ну, в общем, всё по-прежнему:
работа,
короткий отпуск в середине года,
жара, неразбериха, кавардак…
пылятся пальмы,
в море солнце плещет,
мужчины, как и прежде, любят женщин,
а женщины жалеют их.
и так
проходит время.
мимо проезжая,
я замечаю, как немолодая…
с тяжёлой ниткой жемчуга,
(на вид
вполне ещё…),
с заглохшими губами,
сухими, словно пыль в шкафу, в чулане,
раскладывает по порядку камни,
как шоколадки доктор Айболит.


.
.
Про паучка

‎– ‎к червонному вальту червонный туз!

там дачники играют в подкидного…
выходит в переулок дядя Лёва ‎– ‎
хозяин дачи.
раздаётся хруст,
сырой, мясистый хруст арбузной корки.
они смеются…

‎– ‎врежь-ка козырным…

хозяин дачи сглатывает дым
и морщится,
как принявший касторки
больной.
сосед мой, мой негласный друг,
седой такой, слезящийся, небритый.
– запомни, ингеле, ‎– он говорит мне, ‎–
триппер –
болезнь, ‎– он говорит мне, ‎–
грязных рук.
мы смотрим с ним на море.
по волне
бегут, искрятся солнечные тени.
и где-то вдалеке проходит время
любви моей,
не зная обо мне.
хозяин дачи дёргает плечом,
глядит на женщин, уходящих с пляжа…
а по забору бродит паучок.
и вяжет паутину.
вяжет, вяжет…


.
.
***
глаза стариков слезятся,
жара, жара…
– ‎любовь, ‎–
говорит санитар,
мотню поправляя.
– …оплакивайте повсюду вину свою, ‎–
говорит Исайя.
– ‎тяжелый сегодня был день, ‎–
говорит сестра.

я говорю санитару:
– ты прав,
из слепого сна
ничего другого, видимо, не всплывает.
вот они и лежат,
и тряпочными губами
своих любимых шамкают имена.

за окном темно.
– ‎ещё один трудовой
подвиг свершён, ‎–
говорит сестра.
запахивает гардину.
и, застыв на мгновение,
смотрит на муравьиный
мерцающий ряд машин,
семенящих по кольцевой.


.
.
***
глупые люди…
думают, всё пройдёт.
плачь, мой хороший-маленький,
мой чужой.
в тысяче странних лет твоих
каждый год,
словно псина приблудшая,
тащится за тобой.
и не крикнешь ей, обернувшись:
– ‎уйди, уйди!
юркнешь в подъезд,
на пару пустых веков
спрячешься там,
а выйдешь ‎– ‎она сидит.
смотрит, голову наклоняя.
и вот таков
взгляд её,
что ты озираешься,
новые города
узнавая, как будто
ты с ними расстался лишь
минуту назад.
всегда добавляй «всегда»
когда говоришь «люблю»,
когда говоришь
«люблю тебя».
заплаканную ладонь
от лица отведи, мой хороший-маленький,
и затем
слушай, как босоного
шлёпает море вдоль
сырого берега,
неразличимого в темноте.


.
.
***
письма к тебе,
написанные в эти четыре года,
не нашли адресата.
исчезли.
были напрасны.
нам с тобою не встретиться никогда.

Погода
здесь, как обычно, убийственна.
зной Мадраса
похож на клейкий,
в зубах увязший кусок грильяжа.
тяжёлая зелень в цветочных открытых ранах
стонет, скулит.
на улицах горячо и влажно.
(так пишут о женщинах
в провинциальных дурных романах.)
шевеля песок
голубою своей смолою,
словно листая увесистые страницы
старого фолианта,
вздыхает море,
волна лоснится.
неподалёку от рынка нищие дети
копошатся возле порушенной
пыльной клумбы.
и надпись – «Ladies» –
на гнилом общественном туалете,
как улыбка насильника,
поцеловавшего жертву в губы.


.
.
***
как же сказать,
что сердце мое болит?
да просто сказать, что вот:
«сердце мое болит».
то ли ночь не вмещает его,
то ли оно не вмещает
ночь,
рубцы на воде,
длинный, отчаянный свет
маяка,
который
добрую сотню лет
непришедший корабль,
глотая слезу, встречает.

вот послушай:
скулящий ветер, спускаясь с гор,
замирает у моря
и медленно, как сапер,
едва касаясь волны,
горячей своей ладонью
гладит ее.
и шепотом над водой:
– Бог с тобою моя хорошая,
– Бог со мной,
– Бог со всеми,
с кем нам
придется делиться болью.

светит маяк
не теряя надежды на
мимолетную встречу,
щурится…
но волна,
свет его умоляющий
накрывает собой, корежит.
ночь нависает над берегом,
как скала –
неподвижна, огромна, камена, тяжела.
и смеется «сметающий крошки со своего стола».
и мы летим.
и остановиться уже не можем.


.
.
***
и дом в горах.
и озеро в горах.
дом в середине озера
и стынет
туман у берега.
тумана позади
светлеет лес.
прозрачен и правдив.

у берега,
в горах,
посередине
весны,
где тонкий, леденцовый наст,
в себя вобравший выраженье глаз
всех тех, кто прожил жизнь из любопытства,
подламывает талая вода,
текущая неведомо куда.
вдыхать ее,
и пить
и не напиться.

все минет, кроме правды,
по весне
вдруг понимаешь, что стихи честней,
чем человек их некогда писавший.
недвижен лес.
и озеро и дом.
и лед на озере.
и небо подо льдом.
и стаи птиц на фоне голубом,
как капли высыхающей гуаши.


.
.
***
той жизни нет.
другие времена.
не наступают,
но проходят мимо.
обочиной.
а жизнь стоит одна.
удивлена, проста
и неделима,
как биллиардный шар.
последний шар
на вытертом сукне
под лампой низкой.
я уезжаю.
свет промокших фар
летящие перебирает брызги
дождя вечернего.
средь поредевших крон,
набрякшие, темнеют птичьи гнезда.
как ночью в море –
тишина и звезды –
со всех сторон судьба.
со всех сторон.


.
.
***
я закрываю книгу и иду
пропащим, чёрным, мраморным, дождливым
февральским утром.
в слипшемся саду,
шевелится листва.
неторопливо
по апельсинам катится вода.
подъехавший автобус увидав,
я ускоряю шаг
и как ни странно
он ждёт меня,
стоит под фонарём,
под утром, под дождём, под февралём.
…пусть Гамлета четыре капитана…
как воина…
я книгу дочитал.
автобус катит.
плещут в лужах шины
и чавкают.
и местный Левитан
день открывает вестью о Едином,
мы едем к морю,
светофоры, спуск
на скоростную.
поворот направо.
дождь.
на востоке трескается мрамор.
вдали на рейде мокнет сухогруз.


.
.
***
получилось, из всех твоих
«одноклассников.ру»
я был тем, кто любил тебя,
кто говорил: – умру,
если тебя не будет.
высохшим голосом ржавым,
осыпающимся от волнения, нёс какую-то ерунду…
вот просторные небеса в городском саду,
вот гусар, муравей, Амалия….
евангелие Окуджавы.
ты уехала в каменный город.
потом и я
исчез, как и не было.
вернулся в свои края,
жил среди пальм, похожих на кисточки для бритья.
… – такие же вздорные.
во времена полнолуний
смотрел на море,
смеялся, играл с котом.
писал какие-то письма и только потом
умер.


.
.
*****
а знаете, я видел эти ясли.
сопровождая новые машины,
мы ехали, осоловев от тряски,
по мокрой и разбитой грунтовой.
темнело небо.
начинался праздник.
мы продвигались к булочной эфратской.
был дождь.
у церкви мятые мужчины
шептались и кивали головой.
и я тогда подумал, что любое
рождение… любого человека…
и есть победа над холодным страхом
небытия. и с этой точки зло
действительно побеждено любовью.
Бог не объект, но действие.
монахом
подмена воина,
шутихи, смех, потеха ‎–
по сути ‎– ‎громкий выдох: «пронесло».
так вот, о яслях ‎–
ясли были те же.
казалось, что они пустили корни,
валяясь на земле все эти годы.
звезда, как и назначено звезде,
взошла, и дождь
теплее стал и реже.
заметив улучшение погоды,
два звонаря прошли на колокольню,
где снайпер приготовился к стрельбе.


.
.
***
такие погоды.
январь.
по утрам туман,
днём теплынь, часов до пяти,
под вечер
ветер холодный — медленный, злой варан,
выползает на свет.
пустыня не движется.
вечным
выглядит горизонт.
горизонтов четыре, они
окружают меня
бессмыслием и виною.
приграничный посёлок.
собаки, музей войны….
посетителей нет,
кажется, что с войною
завершились и посетители.
зелень этой земли
по цвету неотличима от старой глины,
от змеиной кожи, валяющейся в пыли.
если же посмотреть на неё с вершины,
уж не знаю чего…, ну с какой-нибудь высоты….,
с облака скажем, то можно увидеть поле,
поле, какое вскопали бесчисленные кроты.
увидеть лунки, бугры…, в общем совсем другое
место.
эй вы,
заберите меня туда,
в темноту, в тишину, в нору,
загоните в жерла
подземелий своих,
в ослепшие города,
затолкайте, сомните меня, принесите в жертву.
нет, говорят,
как влагалища балерин,
южный вход в Вальгаллу узок,
его границу
чёрный крот стережёт,
стережёт золотой павлин,
изумрудный питон,
белоснежная кобылица.

2016