Ремизова 777
Ремизова Ирина

Родилась и живет в Кишиневе. Окончила филологический факультет Молдавского государственного университета, работает там же, на кафедре русской филологии. Читает курсы истории русской литературы XVIII — XIX веков и теории литературы, а также спецкурсы по сравнительному стихосложению и анализу стихотворного текста. Автор книг стихов «Серебряное зеркало» (2000), «Прикосновения» (2003), «Неловкий ангел» (2010) . Редактор-составитель альманаха «Как слово наше отзовется» (Кишинев, 2003). Печаталась в коллективном сборнике «Дельтаплан» (1989), альманахе «Ларец» (1990), а также в «Литературной газете», журналах «Кодры. Молдова литературная», «Горизонт», «Окна», «Русский переплет» и в периодической печати.

facebook


.
.
***
однова проснёшься от тоски –
из горячей мглы восстанет диво
у неповоротливой реки,
там, где Ванька мокрый да стракива.
погоняешь сивку: хлясть да хлясть! –
так, что заплетаются копыта…
издалёка – пряничная сласть,
в близине – кирпич полуразбитый.

завернётся небо в соболя,
захрипит от сухости и зноя…
спросишь: где ты, мать сыра земля? –
услыхав дыхание родное.
где-то в небе месяц молодой
бродит, незамеченный при свете.
чёрные отары над водой
гонит вскачь, посвистывая, ветер.

И никто не скажет, почему
хвостики от веток отчекрыжа,
яблоки бежали по холму,
будто потревоженные мыши,
и, среди докучливой лузги,
в потаённой каменной запруде
слышатся несмелые шаги
тех, кто не привык ходить, как люди.


.
10629769_1312855452098504_4615886844395761912_nфото: Юрий Косин (Украина)

Фото на память

Бывший золотой, а ныне смуглый
свет валками падает на дно.
Город, как замученная кукла,
для забавы брошен за окно.
В черноземном вытертом конверте,
наспех перевязанном травой,
он лежит, заигранный до смерти, —
краденый, разбитый, неживой…

Памяти цветная фотоплёнка
заросла царапинами лет –
белокурых улиц и ребёнка
(кажется, меня) почти что нет.

Будто не бывает по-другому,
время, декоратор шебутной,
с хрустом вырезает из альбома
ножницами – тех, кто был со мной,
шелестит страница за страницей,
и на тех, кто землю бременит,
смотрят нестареющие лица
в круглые окошки сквозь гранит.


.
.
шестое небо

до закатной полосы
не добраться на трамвае:
бьют песочные часы —
на осколки добивают.
за ночь острого песка
наметает по колено,
средизимние века
окружают постепенно:
сыплют из холщовых сит
металлическое пламя.
время мёрзлое скользит
под стальными башмаками.
посыпают гололёд —
солнце дёргают за вымя…
свет песчинками течет,
не простыми — золотыми.
сверху окрик: шире шаг!
путь извилистый, червивый…
ветер войлочный в ушах
повторяет: чьи вы? чьи вы?
там, где над стеклянным льдом
брызжет радужное пламя —
мы построим первый дом,
а дошедшие — за нами,
и за линией шестой,
возле ангельских сторожек,
встанет город золотой
из намытых небом крошек,
и, под вспыхнувший миндаль,
изотрётся наконец-то
на подошвах наших сталь,
зашнурованная в детстве.…
от пропавшего ключа
след на лаковой пластинке.
ветер с твоего плеча
сдует первую песчинку,
и с Летейского мостка
усмехнётся портомоя,
провожая мотылька
в небо синее седьмое.

.
.
***
остановившись над гнездом,
разодранным грачами,
звезда-волчица смотрит в дом
прозрачными очами:

там свет, как загустевший мёд,
разлитый по черешням…
волчонка голосом зовёт,
неслышным и нездешним,

из-за стеклянного плетня –
дождётся ли ответа?
но он вздыхает, у меня
под сердцем прячась где-то,

о том, что заперт – и о том
что чует сквозь ворота:
там воля с ледяным хлыстом
стоит за поворотом,

там пробудившейся рекой,
по-над водой распольной
идёт архангел – да такой,
что даже жить не больно.

там – подсмотреть бы вполглазка –
не так как здесь, иначе
зовут по имени волчка,
во сне бока не пряча.


.
.
Огонь!

не отводите взгляд
куда-то в высоту –
я маленький солдат,
забытый на посту
у бывшего жилья,
заросшего травой…
не оловянный я,
не сказочный – живой.
гляжу, чеканя шаг
единственной ноги,
как в кукольных домах
пылают очаги –
и корчится в огне
картонная стена,
и снова бьёт во мне
крылом моя война,
и раздирает вой
раскрашенные сны…

… я пёс сторожевой
уехавшей страны,
уже который год
живущий в пустоте –
забытый у ворот
в отъездной суете.
оставили закут –
кто хочет, забирай –
и люди хлеб пекут,
и вырубают рай,
и насаждают бут
взамен усталых лоз –
как могут, так живут,
и им не нужен пёс,
что стережет во сне
дорожные узлы…

… я – слово в тишине
развеянной золы…


.
.
***
неотвязчивый, плакучий
полу-шёпот, полу-визг –
в теплоте навозной кучи
народился василиск.

был он выкатан из злобы
и содомского греха
изумленною утробой
пожилого петуха.

чтобы выродок хотя бы
пересилил холода,
стервом потчевала жаба
из поганого пруда.

и, пока на птичьем теле
хвост змеиный не отрос,
на него коты шипели
и брехал дворовый пёс,

да из дальнего колодца
на окраине села
кто-то звал к себе уродца,
будто бил в колокола.

люди пялились на диво,
но не трогали – блюли,
только морщились гадливо
да, прицыкнув, мимо шли.

так и вымахал убожек,
охраняет хутор, где
нет людей, собак и кошек –
только пламя на воде.


.
.

Воспитание чувств

Не отзываясь на звонки
Обеспокоенных соседей,
Судьбе и генам вопреки
Она будила в нём медведя.
В ней бушевал познанья бес,
Оголодавший в школьном детстве,
А он мечтал о жизни без
Катастрофических последствий.

Он надрывался: «Господа!» —
Порой закатывая зенки, —
«Для счастья надобна еда,
Диван и круглые коленки!», —
И, злым предчувствием томим,
Вцеплялся в кресельные ручки,
Пока куражилась над ним
Она, волшебник-недоучка:

То поцелует, то прижмёт,
То рыжей шерстью отплюётся,
То, нахлебавшись сточных вод
На дне ментального колодца
Воскликнет, мысленную нить
В прыжке прихлопнув медным тазом:
«Медведем можешь ты не быть,
Но алабаем стать обязан!»

Он сам поверил, что подрос
От причитаний милой стервы —
Но подхватил сквозной невроз
И перелом ушного нерва,
И, без руля и без ветрил
Уйдя в беззвучное безбрежье,
Он зарычал. Он воспарил.
И облегчился по-медвежьи.

С тех пор, гутарят, он исчез,
Упившись отворотным зельем,
И населил окрестный лес,
Хоть не смотрел туда доселе.
Она же, кутаясь в боа,
Глядит в окошко тихомолком:
«О, чихуа моё хуа,
Ах, был бы ты хотя бы волком…»


.
.
Девочка с янтарными глазами

Знаешь, этой ночью что-то было:
варьете гудело до зари,
а наутро всех озолотило
и закрылось тихо изнутри,
выдернуло каменные корни
из асфальта, словно не росло…
По червонцам просветлённый дворник
водит вороное помело.

За швартов уловлены короткий,
нахлебавшись дождевой воды,
маются отвязанные лодки
на белёсых гребнях лебеды,
шевелят беззвучно парусами,
ведая заранее ответ
девочки с янтарными глазами,
льющими звериный ровный свет.

Неспокойна облачная пчельня,
ветром растревожены луга…
На широком бархатном очелье –
жимолости злые жемчуга,
в комнате цветёт язык олений,
где она сидит, к стене спиной,
и руками обхватив колени,
подрастает маленькой луной.

Подобравшись по еловым сваям,
лижет брюхо домику река:
бьётся, ниоткуда прибывая,
путаная мутная тоска,
и, подставив острые ключицы
травяной серебряной волне,
на меня похожая волчица
глаз не отводя, плывёт ко мне.


.
.
***
В зале предполётных ожиданий,
где смешались люди и тюки,
мягкой лапкой водит по гортани,
полувыпуская коготки,
кошечка, зазноба и чертиха, —
и, неловко прячась за толпой,
ты заплачешь, коротко и тихо,
словно в ясном небе дождь слепой.

А потом, перебирая звуки
повседневной мелкой болтовни,
узнаёшь: по правилам разлуки
километры множатся на дни,
разливаясь непомерным полем,
погружённым в тёплую медынь
овсяных негромких колоколен
и чертополоховых твердынь.

И когда поймёшь: не время лечит,
а его отсутствие, — назло
пешеходной мудрости, кузнечик
вдруг подставит спинку под седло,
и тебя забросив на хребтину,
подхватив усами за бока,
унесёт на край земли полынный
в три свои некованых прыжка.


.
.

курочка или петушок

до середины лето перейдёшь,
не разбирая – поле ли, река ли,
и попадёшься в сети – или в дождь,
расставленный на броде пауками.
забросит мышь гороховый аркан
и щиколотку быструю уловит –
и будь ты семикратно великан,
тебя на полдороге остановит.

когда придёт пора заночевать,
застигнутым в дороге поневоле
застелет незабудками кровать
не то река, не то ржаное поле,
и, выпуская из обмякших рук
хвостинку недопряденой кудели,
почувствуешь, как дом растёт вокруг,
над головой сплетаясь повителью.

и ты войдёшь в игольное ушко
травинок, разведённых землеройкой:
принять от козодоя молоко
наисвежайшей сумеречной дойки,
в яичной скорлупе варить кисель
из недозрелой липовой черешни,
и черпать время вёдрами недель
не в заводи – в студёной жиле стрежня.

там всё, что ни затеется, с руки,
и всё, что ни задумается, кстати,
где курочки растут и петушки,
не зная, кто есть кто, пока не схватят.
покуда на разбойничий манер
не засвистел на дубе кот учёный,
лежи себе, счастливый Гулливер,
в соломенную клетку заточённый.


.
.
Ждать весну

… И ждать весну, как прежде, — вопреки:
уйдут под землю травяные рыбки,
сирень сожмёт покрепче кулачки,
вернётся грач, грассируя негибко,
ударно-струнный коллектив цикад
уснёт вповалку в заячьей капусте,
войдёт под утро первый снегопад
и рукава по улицам распустит.

В скупой чересполосице зимы,
на межсезонья выселках протяжных
не подают и не дают взаймы
ни золотых, ни медных, ни бумажных.
Минуешь в полусне солнцеворот –
и выйдешь наконец на луг неросный:
там колокольчик луковки живёт,
спелёнутый бумагой папиросной.

И вспомнишь город – он не стоил месс,
поскольку был кромешное беспутье,
где всех, кто дышит, вёл кругами бес,
не разбирая, птицы или люди,
где дым сочился из прорех и пор
и – сам не веря, что пора такая –
раскачивался красный семафор,
на небо никого не пропуская.


.
.
***
ходит облако в груди,
душу пеленает…
как на небо ни иди –
травы не пускают,
в них кузнечик-лешачок,
тихий, узкоплечий,
ловит в махонький сачок
шедших издалече:
«погости хоть полчаса –
путь наверх недлинный.
затянуло небеса
мутной паутиной.
погляди — раздался вширь,
поперёк дороги,
и качается мизгирь
полосатоногий,
пусть заходится петух
в крике троекратном –
поджидает он не мух
над крыльцом парадным,
на тебя навеет сон
опахалом белым,
в шёлк нарядит и виссон
и прильнёт всем телом…»

смотрят в летошнюю гарь
лиственные лица:
там сидит гадячий царь
со своей царицей –
у неё осьмнадцать ног,
мягче аксамита,
и на каждой башмачок,
золотом расшитый.
беспечально и тепло
под пушной дерниной –
зыблют земляное тло
черепашьи спины,
на ладони не гляди –
не отыщешь доли…

только облаку в груди
не уйти на волю.
разрастается оно,
ширится, ветвится,
ищет ощупью окно,
окликает птицу:
«проведи меня на свет,
надышусь им, белым,
потому что сладу нет
с беспокойным телом,
да вернусь, неся в горсти
солнечные жамки –
детку надобно растить,
вишь, кричит без мамки».


.
.

Мой зверь

Лето богатое – сад нагулял жирок:
ягодный, яблочный, тыквенный – не зевай.
Люди приходят сюда надышаться впрок:
пыль не мука, а дорога – не каравай.

В щели забора глядят лебеда да сныть –
ловят, как нищенки, солнечные гроши.
В нашем саду только бабочкам вечно жить –
тот, кто душа, не имеет своей души.

Всем остальным – надкусить наливной ранет,
сахарной выпить воды – и пчелой на труд.
Зверь мой желанный, какого на свете нет,
Ты покажись мне, покуда ещё я тут.

Капают звёзды на землю сквозь решето,
будто бы обещают кого-то мне.
Гладить тебя понарошку – совсем не то,
что наяву прикоснуться к твоей спине.

В поле ржаном колосится трава костерь.
Думали – мёд, а открыли бочонок – падь…
Мне разрешили поверить в тебя, мой зверь.
Это – уверили – то же, что обладать.

Ты приходи – на движение и на звук,
на замирание под костяной дугой…
Мне не кормить тебя лакомствами из рук,
ибо приставлен кормилец к тебе другой.

Тёплое небо нарезано на ломти:
чёрный просоленный, сливочный голубой…
Я не могу, не увидев тебя, уйти.
Мне не позволят остаться, мой зверь, с тобой.

Близятся сумерки, надо бы знать и честь –
Там, за калиткой, куриная слепота…
Лишь бы расслышать за шорохами: я есть.
Только бы взять – и дотронуться.
Навсегда.


.
.

На большой земле

Разделённый ангелом и бесом
пополам, а чаще наугад,
вот и стал непроходимым лесом
некогда любимый вертоград –
бабочки надеты на булавки…
Только и осталось, что весной
обходить по очереди лавки
в поисках единственной одной:
где-то там, среди растений прочих
притаившись в дальнем уголке,
продаётся аленький цветочек,
выросший в пластмассовом горшке.

Он стоит, не узнан остальными,
и глядит рассеянно в окно.
У него затейливое имя –
но не настоящее оно.
Листья – настороженные ушки,
лепестки – ажурное шитво…
Он меня узнает, потому что
я ему скажу, как звать его.
Унесу, укачивая шагом,
тихим непоспешливым пешком
с головой завёрнутый в бумагу
не вазон, а остров с маяком.

Звёзды спят на корабельном днище,
темнота вздыхает под веслом…
Помнишь? Там земля, где нас не ищут,
но тоскуют, как о небылом.


.
.
***
верила – авось,
доберусь домой…
так и добрелось
до зимы седьмой –
клёваный ломоть
посреди пути.
снег не прополоть,
вброд не перейти…

укатился в грязь
не алтын – целкач.
слышишь? волчий князь
мчится лесом вскачь,
хоть колючий тёрн
на тропе стели.
пение валторн,
как из-под земли –
дразнят легаша
ловчий да драбант.

… у него душа –
камень адамант.
словно сухолом,
каркая: карать! –
бьёт ему челом
вороная рать.
дюжина сердец
у его коня.

вот он, наконец,
и найдёт меня.

хвать за локоток –
просто, без татьбы
увезёт в чертог
занамест избы
и не спросит, где
небылой мой дом
с ласточкой в гнезде,
прялкой и котом.

вьюга по стерне
водит корогод.
не грусти по мне,
теплобокий кот.


.
.
Птичка

Так и остаёшься – в полукруглой
комнате, разорванной на две…
Я – Твоя фарфоровая кукла
с изумрудной птичкой в голове.

За окном снуют автомобили,
в доме – суета и кавардак…
Я не верю, что меня забыли
или уступили за пятак.

На руинах розового сада
по весне насадят овощей –
тем, кто здесь поселится, не надо
бесполезных вычурных вещей.

Вечер утомителен и долог,
стынет в темноте небесный хлеб.
Грудь моя – подушка для иголок
с нитками откушенных судеб.

Пообвыкнет новая жиличка –
разобьёт и выметет за дверь.
… Если не меня – хотя бы птичку
забери туда, где Ты теперь.


.
.
Перед рассветом

Темна округа – слова не поймать.
Растрёпан лунный свет льняной куделью.
В чужом жилище задремала мать,
склонившись над дорожным рукодельем.

Ещё молчат цикады и сверчки,
и на дворе садовом постоялом
в траве примятой спят ученики,
укрытые незримым одеялом,

лишь кажется – в нездешнем далеке,
где никогда не зажигают света,
звенит звезда в небесном кошельке –
серебряная горькая монета.

Железный обруч распирает грудь
и время опускается на плечи –
тепло земли в последний раз вдохнуть
и выйти бесконечности навстречу.

Безветрием опутаны кусты,
и чей-то факел близящийся светел…
… И кто поймёт, о чём ты толкуешь ты,
молчанию переча, третий петел?


.
.

Травы сорные

Тихо-тихо наверху –
на дрожжах восходит лето,
рассыпается в труху
тьма, источенная светом,
дождевая ребятня
помаленьку точит камень…

Слышно: сад внутри меня
зарастает сорняками –
из царины, из земли,
отворенной нараспашку,
одуванчики взошли
и аптечные ромашки,
а потом, едва-едва
начала берёзка виться,
разом хлынула трава:
мятлик, щучка, полевица, —
нитки грубые корней
в костяные иглы вдела,
зашептала, всё тесней
пришивая душу к телу…

Их бы выполоть – рывком
отпуститься восвояси,
поглядеть, как манный ком
на весу катает ясень,
как цветут над головой,
осыпая цветом, кущи,
как идёшь себе, живой,
настоящий, вездесущий.


.
.

Расчеловечение

1.
Иногда рабочих рук не хватает и там.

Тушу времени: шкуру, ошметки жил,
кости, мясо, внутренности – по сортам,
как положено, служащий разложил.
Кто-то давится, кто-то визжит: «Еда!»,
кто-то впрок, не жуя, набивает рот…

Что ты будешь обгладывать в день, когда
Он табличку на клетке твоей прочтёт?

2.
В человеческой клетке твоей, как везде, бедлам:
сквозь решетку заброшенный мусор, объедки – хлам,
переросший тебя самого. Ты на всех рычишь,
кто к нему приближается, злая от страха мышь –
это жизнь твоя, пепла и ветоши полведра.

Он глядит в глаза, и ты узнаёшь – пора.

3.
Надевают ошейник, и щелкает карабин.
Длинный сон поводка ненавязчив и невесом –
птичьи лапки по крыше и стук дождевых дробин
уговаривают – поработай немного псом.
Приучайся к свободе, разучивай по складам
немудрёные правила: место, барьер, ко мне,
потому что пугающее: «Аз воздам!» —
это просто ладонь на усталой твоей спине.
Скоро нитку отвяжут, и гелиевый прибой
понесёт тебя, Шарик воздушный, куда-то вспять
человеческому: любить – окружать собой…

Любить – вместо себя стать.

4.
Холоден и горяч,
не человек – трава,
лёгкий небесный мяч –
переступи-слова.

Под колокольный гуд
стражники – да не те –
бережно подведут
за руки к темноте,
и разомкнется свод,
грянет над головой –
под ноги упадёт
панцирь скудельный твой.
Вот ты дитя, потом –
просто детёныш, вот
белым бежишь мостом,
тыкаешься в живот,
падаешь и встаёшь –
ты и уже не ты –
выбравшись из мерёж,
сброшенных с высоты.

5.
Он берёт тебя за руку,
которой как будто нет,
поворачивает ладонью вверх,
дует на ранку –
и зажигает свет.