14064276_1171285249583781_8035686663190573237_n
Порфирий Косоротов

«Матвей П. Косоротов родился около 1901 где-то в Архангельской губернии в семье беднейшего крестьянина. Недолго служил в каких-то войсках рядовым. Кажется, сослан куда-то в 1931. 62 года в состоянии депрессии где-то проработал. В 1998 закончил ЦПШ экстерном.  Живет в лесу на пенсии. Очень любит воду. И снег».
Коротов-777
Facebook

Читать в ЖЖ


.
.
11:59 am , December 31st.

С Новым Годом, уважаемые читатели!

вот летит метель, мятель, и обернёшься в её сырые пелены,
и мир исчезает вращаясь, унося небеса и всё прошедшее,
может быть ещё не окончательно, и в этом счастье,
а потом приходит бесконечная ночь, подвешенная на чёрной воде,
которая всё льёт и льёт за окном,
и ты отделён водой от времени, водой и ночью,
по потолку плывут тихие печальные пятна света в переплетеньях ветвей,
(как когда-то ночью шевелились тени яблоневых веток на двери углического дома,
и прекраснее и загадочнее этого ничего не представить),
и можешь вспоминать всю свою жизнь,
которую ещё есть время исправить, починить,
хотя как вернуть невозвратное,
но в чуде бывания на свете скрыто и это,
что невозможно понять;
а утром ветер воет в проводах, в трубе,
он ревёт и несётся, забирая клочки отчаяний ночных;
вот счастливый танец пустых пакетиков у помойки,
под руководством тоненького кораллового,
а один взмывает и уносится за крышу ларька навсегда;
проходит череда сцен и картин былого,
с невыразимой полнотой,
вот ускользающее виденье в молочном магазине,
вот дедушка в калошах, над которыми все смеются,
вот хрустальный купол небес над мужиком в телеге,
вот банка консервированных голубцов на большой общей сковороде —
нет, всё это невозможно передать,
а я желаю всем читателям в Новом году
помощи Божией, радости,
чтобы не касалась вас нынешняя безОбразная пустота,
чтобы всё у вас было хорошо!




.
.
порою так лежишь на диване лицом вниз,
в темноте или нет, и рассматриваешь пол,
крашеные доски, пуговица, пустота;
или три рубля в полумраке утра
спутаешь с пятёркой,
празелень ли, или лазурь,
вот ведь точно большая цифра 3,
но часы на Спасской башне
отчётливо показывают 5


.
.
помню, как в 90х
в нашем старом доме в Угличе
пьяненький дядя Саша
сидел на кухне у русской печки,
шлюз заглядывал в окошко,
дядя Саша держал в руках
медную пластинку от складня
со Святителем Николаем,
ласково грозил ему пальцем
и хитро говорил ему:
«я в тебя верю!
я знаю, что ты есть!»
и Никола-Чудотворец
улыбался ему со складня


.
.
на твоей руке бьётся жилка,
мы всё ещё живы,
а вокруг ледяная жуть,
так будет, когда мир замрёт для тебя,
и воздух, и время, и будет только лёд,
но нынче, пока воды и лёд не настали,
почему же мы это видим,
может быть для того чтобы успеть,
всё договорить друг другу,
пока не стало всё равно,
блестит и переливается на солнышке стеклярус,
розовым отдают сломы берёзовых сучьев,
звенит на ветру ледок,
синицы пытаются что-то достать их запертых веток,
ты кричишь, бьёшся рыбкой об этот прозрачный дух,
тот, что закрыл для нас путь назад,
и тишина космоса отвечает,
что ещё не конец,
что впереди сияющий мир,
он светит сквозь лёд,
с другой стороны,
только нам нужно успеть
что-то сделать и сказать,
прокричать может быть,
но в этой тишине и всеобщем крике
стыдно кричать, стыдно говорить,
и мы молчим и разлетаемся
в ледяном холоде Вселенной,
в сиянии голубых звёзд,
под тихие звоны
кометных бубенцов


.
.
ах, душа-птичка,
бьёшься о потолок,
а всё об пол,
где-то звенит,
разливается звон,
да мне не слышно,
под полом, бетоном, графитом
связанный ждёт дракон,
это тоже ты, моя радость,
моя малышка


.
.
подобно всякому человеку в лаптях,
что может заходить очень далеко,
ибо лапти, у них другие пути,
мы с тобой идём по признакам,
по зракам внутренним,
с несомненностью слепых,
или мышей под снегом,
а то покажется лет на двадцать,
что никуда не идём,
а только мимо проходит время,
насмехаясь, лето, осень, зима,
протекают далеко наверху,
или мы идём по кругу,
понимая всё меньше,
с каждым кругом
всё непонятнее,
всё ближе к основе,
где-то рядом выход,
который никому не нужен,
смеются люди, и время,
неужели всё было зря,
или незря,
имеющий очи да увидит,
да узрит вещество


.
.
вселенная расширяется, а я нет
так отдаляются люди, родные и друзья
и не удержать, и бросаешь пытаться,
как Нильс, который не может наказать кота,
потому что не дорос до человека,
только и ждёшь, куда принесёт тебя эта гусиная стая,
этот ветер уменьшения себя,
и какие три загадки надо совершить,
чтобы снова стать большим
чтобы просто стать большим


.
.
а когда ты, сжимая старческие кулачки,
уже ничего не сможешь прохрипеть,
кроме проклятий небесам,
пусть явится к тебе душа твоя,
обнимет тебя и напомнит всё лучшее,
что было с тобой и в тебе,
и ничего не будет страшно,
потому что всё увидится ясно,
одно твоё прикосновение
в пепел превратит камни,
вот лёд и весна, тает ранний снег ноября,
вот дождь, сосульки и дудки снегирей,
и ты летишь, летишь на лесом —
а вся погоня за тобой,
за твоим образом,
за всем миром —
далеко позади


.
.
хочется накопить в себе снега,
на зиму, на лето, чтобы хватило надолго,
за окошком электрички гаснет день,
разливается пеленой, сереет белая туманная пыль,
и из-за забора станции шапкой вылетает ворона;
буквы пророчества осыпаются веточками, прохожими,
время льётся снегом по ветвям берёз
и ветвями стекает в мокрый воздух,
хочется дышать, бежать куда-нибудь,
например на лыжах, которых давно нет,
догонять чувство снега и леса,
это бумажное, книжное, буквенное среди сосен,
пахнущее смолой, заворачивающее ледяным узором;
а яблочный народец не спит, не унывает,
вот бы научиться у него терпенью и покойствию,
не бросаться на людей и тихо ждать звона бубенцов;
летят огоньки в электричечном окне, обгоняют поезд,
летят в темноте вперёд и назад,
надо верить, помнить, знать, что живы все вокруг,
а то так и помрёшь спящим мертвецом;
мёртвое хочет прикоснуться к живому,
а живое хочет спать,
или не может спать,
потому что ночь бесконечна,
как бесконечно всё хорошее,
когда время исчезает насовсем


.
.

во сне метель, и всё белеет за окном
слышится сквозь метель отец,
и только странно во сне, что так холодна душа к снегу,
что не ликует этим озареньем белым,
новым светом, чистотой, не обмирает от восторга —
и как пуста она по сравнению с отцовской теплотой;
ночью на чёрных лужах мерещится лёд,
драными лоскутами висит на яблонях лунный свет,
бредут куда-то в подводном городе потерянные люди,
вода прозрачна, холодна, неслышно затекает в душу —
и только время наверху несётся — неслышно как вода,
и что воля, что неволя — всё равно, всё равно


.
.
лес, почти темно
шлёпаются в снег холодные капли
в ельнике тёмный полог накрывает со всех сторон;
впереди чудятся голоса
и в этих чёрных стволах —
вон, вон, кто-то шевельнулся;
тут, в середине маленькой чащи, нет никого,
только туман стелется в березняке,
торчат чёрные культяшки высоких пней
а поперёк тут и там крокодилами
замерли поваленные стволы
снег свалявшийся, грязный, как старая вата
в бороде советского Деда-Мороза;
ни чирика, ни писка, ни шевеления какого
все тихо сидят по норам, гнёздам,
а вокруг лесного островка гул, зарево,
огоньки по периметру, и только в чаще,
в глубине — нет ничего близкочеловеческого;
хочется почувствовать время, а времени нет
в России было время до какого-то момента,
а теперь его нет, прекратилось, потерялось,
и потому не видно ничего связанного с прошлым
(оттого, кстати, стирание следов времени
так трудно вменить в вину)
26 нб 2007


.
14100463_1175309822514657_363573990534825860_n
нынче каким-то страхом ты привязан
к простому веществу, к очевидности,
будто кошка не уходит от дома далеко
или вещество и целый мир и лес
будет украден, если выпустить его из рук,
а раньше, я помню, мир был надёжен,
и могли быть написаны такие книги,
как «Возвращение к горизонту»
и «Следы ведут дальше, или
полпузырька философского камня»,
про маленький город,
с этим чувством неразрушимости мира,
согласным с твоим собственным
очевидным опытом вечности
и возможностью бесконечной дороги,
и что ты ни за что не держишься,
а всё само навсегда держит тебя,
и вот ты теперь схватился
за что-то во тьме,
и не можешь отпустить,
потому что не видно дна,
а там на дороге далеко
светит придорожный фонарь
на смолёном столбе,
переливаясь разными цветами,
волшебный фонарь из сна


.
.
сны, сны, сны,
с твоими слезами,
с упрёками, с невозвратным прошлым,
серая простыня больницы за ёлками
и ночная беззвучная жуть,
и будто любое живое,
приколотое иголкой боли
к странице ночи,
ты хочешь только не быть,
а ведь мёрзлая земля,
в которую смотришь,
таская тяжесть металла,
звенит и прозрачнеет,
и оттуда светится весеннее золото,
сладкий воздух первых почек,
(помнишь позавчера
были зелёненькие почки сирени во льду,
будто заколдованы, а так оно и было),
золотая мёрзлая земля
и заколдованная сладость весны,
и лёд, лёд большими кусками повсюду,
будто соль, куски соли,
соль мёрзлой земли,
сияют замёрзшие слёзы
всякого живого,
кому больно, кто попался,
кого едят, не ведая, что творят,
на праздник, или просто так,
летит сквозь космос комета из слёз,
сияют её осколки,
всеми цветами льются
и утешают чистотою цвета,
знамение сие с небес, вонми,
увидишь во сне и наяву,
жертвенное существо льда,
и только этим и дышит мир,
всё остальное ненастоящее,
кроме красок во льду беспамятства,
и ты сидишь в подводной лодке
на дне, в глубине души,
пытаясь спасти человеческий образ,
а сверху бум, бум, бомбы,
подлинное зовёт тебя наверх


.
.
не бережём буквы,
стираем, снова пишем,
белое море пустой бумаги,
мокрый холод во дворе,
и где-то там спит рыбка,
глубоко в снегу, в лесу,
в бумажном море,
что тебе, старче,
а ты и не знаешь сам


.
.
в дожде и тумане виден Зимний дворец,
и мосты, мосты к себе домой,
в то, что так и не случилось,
неужели все наши разговоры
будут теперь только про еду,
про безобидное, что не обожжёт,
стукнись башкой об Эрмитаж,
и оттуда выкатится золотое колечко,
покатится, покатится колобком,
куда-то в Лифляндию,
чтобы пропасть между досками пола
на старой даче осенью,
и не найти его,
куда уходит всё наше золото,
дедовский перстень,
бабушкин крест
и шпенёк от часов,
золотые денёчки бывшего
и зорные разводы в окне хрущёвки
сквозь переплетенье тополиных ветвей,
пустота оскалится на тебя
на месте где было твоё,
не плачь, мы всё найдём,
мы всё вернём когда-нибудь,
мы ещё выпьем в дождливый денёк,
«алё, наша смерть на сегодня уже всё!»


.
.
пейте сонную трускавецкую воду, и вы будете спать без снов
в жёлтой подводной мути блестит чешуя преждебывшего,
проплывает мимо всякий душевный мусор,
незнакомо застывает непластмассовая еда;
там, на тёплом краю человеческого, коровы дают молоко,
крестьяне живут вечно в своих дедовских домах,
обжигают кожу неостывшим временем
деревянные завитушки львовских дверей
мутное стекло показывает ясно
и неслышно говорят маскероны,
горбится речной волною
отполированная за век австро-венгерская мостовая,
серебряная тарелка блестит в чернильной карпатской ночи,
а что показывает — не разобрать, не понять,
ясно только что это самое то важное,
за чем гоняешься давно, так близко оно,
что тяжелеет всякий разговор, исчезают слова,
являются те кто всегда спешат увести с дороги;
сонным бредом и злым бормотанием мертвеца
уговаривает из-за блестящей покойной глади
голос телевизора — отворитеся, отопритеся…
глядишь в туман, а там только мутные ёлки,
капли на золотистых травных стеблях и чьи-то тени,
а потом и вовсе ничего, край души,
нависаешь над густой бездонной молочной пустой
и слушаешь, таращишься в опустевший суетою мир


.
.
дорога этих дней,
дорога в Вифанию,
или в посёлок Сельхозтехники,
она теперь вымощена булыжником,
и каждый камень, по которому
стучали колёса телеги,
бом-бом-бом,
это голова кроткого,
которых не счесть,
а сверху асфальт


.
14086332_1175204369191869_305963219719293656_o

Углич

говорят, надо не ныть, а делать,
что-то делать в темноте,
рыть, рыть, будто червяк,
или аббат Фариа,
или молча предстоять,
пока дворня делит хозяйское серебро
и рыщет по сундукам русскую идею,
а ты вглядись во тьму,
там пожар или кто-то плачет,
и вокруг чёрный мокрый осенний лес


.
.

шинок в кустах

на куче гнилых забродивших яблок в кустах —
натуральный трактир,
осы, если тронешь яблоко,
с трудом вываливаются на землю —
и изо всех сил(в ужасе) расползаются
не могучи подняться в воздух,
да и ползут криво,
пьяная прекрасная бабочка адмирал,
неровно взлетев садится на рукав,
мухи глупо болтаются вокруг, падая вниз без сил
и шершень лежит на боку, тихо шевеля лапками,
все уже не повинуются инстинктам
и живут полной жизнью,
забросив дела — а впрочем, —
они не переживут зиму и знают об этом,
и это прощальный пир в осоке


.
.
ледяные, прозрачные дребезги,
лёгкий, весёлый мороз,
ночь сияет,
и будто вот-вот,
вопреки плоскому, закатанному духу времени,
явится упоительное вино всецелости,
двенадцать месяцев,
костёр в лесу,
говорящие птицы
и безоблачное звёздное небо бытия


.
.
я не хочу знать,
потому что знать это ловушка,
во сне только что ты был погребён,
а проснёшься и понимаешь,
что вот-вот, может быть позже,
но это обязательно будет,
тоска смертная охватит,
камень сожмёт и нечем дышать,
будто нету неба и солнца,
и мертвец говорит вместо тебя,
но я жив и ничего мне не нужно,
подлой правды и гнусных новостей,
не смотри туда, это всё уже горит огнём


.
.
ходит вокруг неловимая рыба-мысль,
не даётся,
может только и нужно,
написать всё заново,
в общем миру слов-душ наших
сохраним свою землю,
расписавшись неотменимостью йоты и черты
из всего что было,
своим телом,
только чтобы все видели,
или знали, что ты неизменен,
даже если тебя больше нет,
вот мне например очень важно
нужно как воздух
чтобы кто-то удерживал меня издалека
даже если я пал, или упал,
и я всех буду держать,
и держу, даже когда меня нет


.
.
тихие вздохи осени,
где-то на Волге, на берегу, на горке,
в доме где из окна видно воду,
там одна старушка смотрит
в кривое окошко кухни,
и так же тихо, не видно ей,
идёт ли по реке баржа с арбузами,
которые уж давным-давно не ходят,
звенит железный мостик через овраг,
ветер выносит из леса дух грибной,
август вспоминает как было тут,
под горой колхоз и над горой колхоз,
в плеске воды полоскалка,
а дальше голубой деревянный дебаркадер
и прямо в небеса речные уходят —
«Комета», или «Ракета», или «Метеор»

13737538_1103722643019699_2750758097473537539_o

«Пристань на Волге.»,2016г.,60-40 см.,орг.,м.


где бы то остались ещё эти пристани…

помню этот вокзал по 92 году. это абсолютная, неповторимая, запредельная красота.

…из тех вещей, зданий, мест, людей, на которых остались следы из времени, когда мы ещё на свернули непоправимо не туда. это и мучит, эта близость и может быть непоправимость, в том вокзале я столько сидел на деревянных фанерных сиденьях, изрезанных, расписанных, и сгущённое время мерцало вокруг, так, что невозможно было выйти оттуда, поехать в Тихий уголок.

.
.
из окошка льётся холодный ночной воздух,
а всё равно нечем дышать;
обрывки всяких песен,
будто ключи, открывают
ящики уже прожитой души,
а кроме их света ничего тут нет во тьме;
из зеленей садовых выступают
женские лица, что-то говорят,
не разобрать,
белый свет ночи на Невском
в окне коммуналки,
в какой бездонной красе
промелькнула жизнь,
а когда ты предстанешь,
соткёшься снова в бессонной яви,
скажешь что-нибудь простое,
то может быть озарится всё целиком,
то, что кусками рассыпано в ночи
и перед самым отправлением поезда
наконец получится прибыть, вдохнуть,
вбежать в здание вокзала,
заказать кофе и пельмени
под неоновой синей вывеской
«Ленинград»


.
.
нынче теряет силу всё плохое,
как тонка, как хрупка обыденность,
шуршит, шелестит, льётся холодом позднее утро,
большая рыба ходит возле дома по ночам,
я слышу её, но не могу постичь,
она слишком велика,
тут только и есть подлинная вечность,
в этой заброшенности, тупиках, пустяках
и ходючем тумане впереди,
будущее уже состоялось,
и нитью тонкой, ветхой
возможности что-то исправить в прошлом
связаны мы с вечностью,
порвётся эта нить, сгорит,
и кончится вечность


.
.
через ветки, сквозь шуршащую листву
спящие утренние иглы холодного солнца,
в темноте дымные туманы светятся,
плещутся за забором огороженного поля
и льётся оттуда в низину дороги
варево подмосковной невнятной ночи,
призрак города стоит на пороге,
его свет, шум и чужой бессовестный запах,
он пьёт здешнюю тихую невозвратность
и крадёт накопленную, настоянную суть;
что-то невыразимое пропадает,
как вкус совсем особенный у плодов
привитых, давно спиленных яблонь,
подселённым соседом слоняется юрость,
оставляя блестящие улиточные следы,
ночью валяется, мнёт траву кто-то за дорогой,
кто-то изнутри антоновских яблок,
бугристые, тяжёлые, скрипучие,
хранят и заключают они в себе будто коня,
коня из яблок, глухо в траву
стучит копытом он по ночам
и зовёт его то мутный зрак луны,
то крапинки зорные огня
на золоте верхних веток,
куда податься осеннему коню,
коню из яблок, где поваляться,
в дыму ли светящихся туманов
или в сене сонных утренних игл…
ворон над домом пролетел,
прклекотал горохом,
а из эха ему вторит другой,
по дому щепочкой скачет лягушонок,
и весь день кричит у соседей петух,
сонны серые тени, расплывчаты,
буреет сухая осень и не цветёт,
а суть её пала, раскатилась ковром,
собирай, носи за дорогу,
прячь в бочки и ящики,
настаивай дух в сарае,
готовь мышиные пиры


.
.
такая невозможность ничего высказать,
будто из всех людей словесным даром
лишь почему-то ты один не наделён,
а так и есть, от них же первый аз,
это чувство последнего,
которому, обернувшись, нечего сказать,
потому что некому, и нет слов;
и чем больше людей,
тем больше некому,
и каждый — последний


.
.
нежность ко всем,
только это может быть,
ввиду скорого расставанья нашего с миром,
с неповторимым собраньем нашим тут,
а нынче содержатся так только некоторые замки,
и дальние леса с деревнями,
а вымершие звери ждут
у лестницы на первом небе,
когда можно будет спуститься,
лестница-безмятежность,
возможность исправить то,
что исправить уже никак нельзя


.
.
утром только звон в ушах,
да разлитое солнышко,
ещё холодное, в дымке,
в воздухе носится
радостный дух деревьев,
будто стая невидимых щенков,
и костёр в рёбрах с ночи стынет,
будто печь греет, греет весь день,
что-то неведомое, о котором нет слов,
новая жизнь, о которой мы мечтали,
вот она, зелёная птичка прилетает,
садится и смотрит, смотрит на тебя,
ждёт, что ты заговоришь с ней,
есть ли другой человек на свете,
вот он, без кого нет воздуха,
а ты идёшь мимо, смотришь мимо,
ни для кого ничего у тебя нет,
нищий тащится по дороге,
а там тоже ни синь пороха,
сыра земля, в земле косточки,
а над нею души-щенки
носятся, носятся мимо,
кажут из-под пыли
острые ушки тюльпаны —
чувства, непрожитые вовремя,
несказанные когда нужно слова;
последней метелью заносятся
единственные судьбы наши


.
.
чёрно-серая и чернильная ночь,
тени стоят по углам, выпивают,
впереди спешат на электричку
отдельные чёрные брюки-тьма
и сияет в неба фонарях помойка
загадками сломанных вещей


.
.
зачем тебе снова тело,
не лучше ли спать,
или всё-таки все живы,
иди куда-то, куда-нибудь,
хоть место твоё потеряно,
всё потеряно,
пока ты не был


.
.
бесконечный ряд облаков,
небо в дымке голубой,
ветер за окошком,
тихий свет весны;
это небо будто
только над Ярославлем,
над Угличем такое безбрежное,
когда первый раз оно открылось
такое над рекой, и пахло илом,
и рыбные мальки прыгали
в тёплой воде у берега,
вот опять я вижу его,
Лазорева суббота,
будто в первый раз,
а сорок лет,
как четыре дня,
беспамятные,
раскатились горохом,
криком ворона,
где-то на дороге,
мощёной булыжником,
в Угличе, на левом берегу


.
.
по тонкому ледочку, по будущей весне,
как колокольчик зазвенит,
ледок расколется как ваза в Летнем саду,
и в каждом осколке буду я быть везде,
идти по коридору коллегий, смотреть с моста на шлюз,
тополиные ветки будут плавиться в разлитом закате,
буду я валяться на горячей изразцовой лежанке,
а на Левом берегу, где деревянный старый магазин,
остановится телега, там мешки с хлебом и мужик,
и над ним поёт и кружится — хрустальный купол небес?
да, пожалуй что купол, а с речки тянет водой,
и вокруг на тысячу вёрст —
не сотворится ни одного зла




.
11:59 am , December 31st.

С Новым Годом, уважаемые читатели!

вот летит метель, мятель, и обернёшься в её сырые пелены,
и мир исчезает вращаясь, унося небеса и всё прошедшее,
может быть ещё не окончательно, и в этом счастье,
а потом приходит бесконечная ночь, подвешенная на чёрной воде,
которая всё льёт и льёт за окном,
и ты отделён водой от времени, водой и ночью,
по потолку плывут тихие печальные пятна света в переплетеньях ветвей,
(как когда-то ночью шевелились тени яблоневых веток на двери углического дома,
и прекраснее и загадочнее этого ничего не представить),
и можешь вспоминать всю свою жизнь,
которую ещё есть время исправить, починить,
хотя как вернуть невозвратное,
но в чуде бывания на свете скрыто и это,
что невозможно понять;
а утром ветер воет в проводах, в трубе,
он ревёт и несётся, забирая клочки отчаяний ночных;
вот счастливый танец пустых пакетиков у помойки,
под руководством тоненького кораллового,
а один взмывает и уносится за крышу ларька навсегда;
проходит череда сцен и картин былого,
с невыразимой полнотой,
вот ускользающее виденье в молочном магазине,
вот дедушка в калошах, над которыми все смеются,
вот хрустальный купол небес над мужиком в телеге,
вот банка консервированных голубцов на большой общей сковороде —
нет, всё это невозможно передать,
а я желаю всем читателям в Новом году
помощи Божией, радости,
чтобы не касалась вас нынешняя безОбразная пустота,
чтобы всё у вас было хорошо!


 

Monday, November 19th, 2012

***
«от нас всё улетает»
(из фильма про устройство Вселенной)

кончается, но длится ещё ночь, блаженная ночь игуаны,
потому что ещё не всё время вышло,
тусклое молоко протекает сквозь день,
уходит в грязные листья,
и на дне их светятся
непогасшие цвета зари


 

Saturday, November 17th, 2012

***
время остановилось только для того
чтобы ты успел вспомнить себя и всех остальных
а потом уже не будет времени вспоминать
и искать слова чтобы прокричать их
когда мы будем разлетаться в разные стороны,
в молчании звёзд и придорожных огней,
а м.б. мы уже летим, но пока ещё слышим друг друга,
а потом не будет времени, и будет не слышно,
только ноябрьские звёзды, ночь и тишина


 

Saturday, November 17th, 2012

***
пишешь, пишешь, будто можно догнать время,
чтобы оно остановилось, застряло совершенно
или шло так незаметно, чтобы замерло оно навсегда;
заснуть тяжёлой половиной души, донной, неподъёмной,
а другой — лететь-лечиться, над свежим невыпавшим снежком,
над хрупкой грязью, млечным путём, над прощённостью;
и сквозь болотные огни планет придорожных догнать —
блаженство безвременья, или оно тебя догонит,
среди знаков упадка и заснувших берёз
чёрная ночь ноября и асфальт блестящий


 

Friday, November 16th, 2012

***
плывут огни, и отраженья огней
сквозь отражения людей на фоне ночи;
неживые огни плывут за окном, и их тени,
сквозь тени людей в черноте тёплой Вселенной,
ручеёк электрички в этой воде, сегодняшним днём,
когда все всё ещё тут, и пока не летим мы в разные стороны,
пусть этот день не имеет конца и путь огней будет без времени,
по стеклу катятся чистые слёзы преждебывности
и виденьем над оврагом Матвеевки
плывёт донжон МГУ


 

Tuesday, November 13th, 2012

***
ты приходишь во сне, а потом наяву;
утром выглянешь в окно, а там белое,
которое ты только что видел;
будто ты внутри часов, и мелкими точками летит время,
кружится, а то крупными хлопьями несёт,
покрывая крышу, забор, наклонные стволы яблонь;
и милость кружится, и прощение, и улетание души;
будто открываются во сне глаза, и видишь сад, и снег,
и во сне немного жалко, что вот, кончилось невозвратно бывшее вечное,
и открылся следующий пустой белый лист,
а на нём ржавью золота неопавшие яблоневые,
и те малиновые, что кунались в багрец утра,
и вишня, в каждом листе которой растворяется капля крови,
и вот чуть алое на золоте — осыпалась, и нет алого;
вся в мелких каплях берёза, и каждая капелька сияет,
камушком серым цветом дня сего,
и дух нового запахом снега носится надо всем,
а из-за границы шара-часов отдалённый слышен гул и рёв,
это в муку-землю мелется счастливый образ человека,
там разбит сосуд с водой из копытца,
но дома сырое небо просветлено,
и нет зла, нет безумия, а только радость сухого тепла
и летучего нового снега-времени


 

Friday, November 9th, 2012

***
электричка летит, а навстречу летит метель, мятель;
редкая, на бесснежной грязи
и гравии полотна серая, так отдельно видная;
хлопья крупнеют, забеляется летучий воздух,
такая серая грусть, и лужа времени у путей;
снег идёт, и сон идёт, и зима, и конец всему,
избавительный, неведомый, и мир на краю,
и некому больше его жалеть;
такой ломкий грязный мир в белых точках,
как новенький ледок, как жизнь старика,
в электричке тепло, уютно, будто душе в теле,
под одеялом облака над горизонтом серебро звенит в небесах,
густеет снег, и нехватает красненького,
то ли бутылки бормотухи,
то ли последнего яблочка на пристанционной дичающей яблоньке,
или снегиря с его тихой дудочкой,
или спящего солнышка над лесом сквозь метель,
или райской птички на заборе души;
днём грязное окошко работы заливает золото с площади Восстания,
а ночью лились за чёрным электричечным окном мёртвые холодные огни,
и вспоминались бакинские старые нефтепромыслы из азбуки,
где живыми огнями играла нефть сгущённого древнего леса;
за завесою снега и остановленного времени серого дня
на прозрачных сизых тополиных ветвях-словах сидел неподвижно грач,
и неуловимый снег порхал, заметал, кружил, исчезая вместе со словами


 

Tuesday, October 30th, 2012

***
весь день вьётся редкая белая пыль,
и спит нерастаявшая холодная пена облаков вдоль дороги;
всё так медленно, время медленно проворачивается и замирает;
хорошо в такой день мимо шуховской башни
пойти в «Донские бани» с покосившейся большой буквой Б на торце,
получить там небольшой ожог в темноте парилки,
послушать рассказы о прошлом в тамошнем буфете,
рассматривать мраморные сиденья,
как могильные камни без надписей,
и на каждом сидит голый чистый воскресший человек,
отскребая земляную грязь и испорченное время недавней жизни,
чтобы может быть потом услышать как в глубинах грядущих метелей
еле слышные, равномерно, счастливые —
заливаются, приближаясь, бубенцы


 

Sunday, October 28th, 2012

***
запах снега для живых и мёртвых,
и для спящих, и для тех кто всё забыл;
выходишь из дома, окошки-то занавешены,
да так и провалишься, открыв дверь, ахнув,
в самого себя, мокрым снегом и плюхами с крыш,
падаешь так долго, что успеваешь что-то вспомнить,
и тает под ногами голубая слякоть облаков,
а на серой городской мокрой простыне
чьи-то просыпанные деревенские грошики,
выцвевшие ржавые деревянные письма-дни;
и льёт вода, и ходит кругом, что-то уносит,
приглашает потерпеть, обещает забрать с собой


 

Saturday, October 20th, 2012

***
встречались во Внуково с мышью
она весьма толста, домовита,
съела шоколадку со стола,
удалилась неторопливо,
ворча что-то про себя


 

Thursday, October 18th, 2012

***
сырое молоко утра, и иногда засветится оно золотым;
стынут в неподвижности молочной надежды,
и чем глуше и хуже на дне октября,
в чернильной ночи, в нефтяной яме всезабвенности,
тем теплее, надёжнее это утреннее молоко;
что-то казённое стекает с небес,
или это государство, которого не будет никогда,
странноприимное, человекохранящее,
или из душ стариковских уходит боль и горечь,
или наши сны-дети музыкой-печалью посмотрят на нас
в замершем, обмершем безвременьи;
где-то на пустеющей опушке
в золотом, казённом, сереющем молоке,
по бритвам берёзовых монеток скачет,
линяющим зайцем плещется беспамятный дух времени,
мутит непавшие страницы будущего,
лакает розовые слёзы вишнёвых небывших зорь,
в обмирающем орешнике поднимает дремлющих жар-птиц,
и в сонной сырости утра тихо тронется невидный
только в снах слышимый
открывающий нам ненадолго отраженье всех смыслов невнятных
дважды в год цветущий снежный цветок;
серебряный шар солнышка расколется,
закружит точками белыми подлинный новый мир,
душа твоя успокоится, купаясь в живой воде


 

Monday, October 8th, 2012

***
электричка летит в чернильной ночи,
среди мёртвых фонарей холодных и тёплых,
и кусков пустой земли с тенями и снами,
по-над ней же рыбьим глазом висит,
картошкой-денежкой, циферблатом катится
в тишине-немоте неба луна-вопрос, луна-зов;
прожектор электричечный живой,
муть ночную освещает, пугая тени,
а в вагонах ряды весёлых ламп на потолке
и подводной лодкой сквозь пустоту города,
сквозь подмосковную разруху надежд летит она,
неважно куда, в Москву, в Москву,
или из Москвы, только лететь,
и так чувствовать себя дома,
лоскуты солнышка тонут в дождевой воде,
водопадом сквозь решётку-ночь шумят,
пропадая под землёй, проливаясь в невидимую глубину;
или несутся в свинцовом небе, темнеющем каждый день,
в сгущённом воздухе октября, в ожидании снега,
(а из папиросной шуршащей бумаги мягкое яблочное небо
засветится белёвской пастилой, завернётся краем, тихо-розовое)
и вспомнится и простится всё, оживая, и всё оправдается —
а ранним утром, огненной рекой церковной службы
пронесён будет корабль верных;
блажен, кто ступит на тёмные
вечные доски его


 

Saturday, October 6th, 2012

***
тёплое серое небо-надежда, всё неосуществлённое,
но там внутри где-то скрыта неявная кирпичная стена


 

Saturday, September 22nd, 2012

***
листья шелестят будущими днями,
проносятся насквозь, и нужно остановиться,
а сам бежишь, и дни проносятся листьями,
и под ними растут грибы-чудеса


 

Sunday, September 16th, 2012

***
только и разговоров в городе что про белые грибы
«что они, каждый час что ли растут?»
и переживается — чудо — отмены, хоть на неделю,
оброка добывать хлеб в поте лица,
вообще отмены обречённости:
что ещё может что-то само для нас
вырасти из земли,
упасть с небес


 

Sunday, September 2nd, 2012

***
ниоткуда чувствую запах летучего дыма,
как будто дым меня куда-то вот-вот унесёт


 

Saturday, September 1st, 2012

***
дождь всё идёт, тишина как в деревне,
и в ямы, что протаяли на лице
от чёрного в непонятности солнца
набирается чистая прохладная вода


 

Saturday, September 1st, 2012

***
льёт и льёт за окошком,
прозрачные капли набегают одна на другую,
и вечером, и ночью, вечный дождь;
спать и читать, и ждать перемены к лучшему,
потому что это время взглянуть на то что осталось;
серый ветер и неясный вид на воду, вода за водой,
чистый воздух льётся сквозь бесчувственную часть души
и вспоминаются Мартин Бек и Гунвальд Ларссон,
что ещё в журнале «Вокруг света» в прошлой жизни
всё гадали про запертую комнату,
неизбежность их как бы не очень удачной жизни была такой лечебной,
мне бы ваши проблемы, ваши беды, казалось в детстве,
а нынче ты сидишь у окошка с каплями,
словно из той же книги,
и снова нехватает их общества, их простых разговоров,
чтобы научиться принимать свою пустоту,
и может быть даже научиться их терпению,
которым тут все обязаны
этим непрерывным блаженным всеукрывающим дождям


 

Monday, August 27th, 2012

***
ночь пахнет водой,
вода протекает со звёзд на скалы
чистая вода которую можно пить
и нигде во тьме нет разбитого стекла;
тишина ночная как масло,
через масло сна заколдованным Нильсом с двадцати крон
ты летишь на шее Мартина над лесами, островами,
над Никольскою Старкиркен,
где Георгий-змееборец бьётся с драконом,
чтобы холод не вползал через дыры в душах,
не хватал за пятку в воздухе,
чтобы вода не забрала в глубину


 

Thursday, August 16th, 2012

***
в пустой электричке летим с кошкой сквозь ночь,
по дну чернильницы августа, а мимо проносятся огни
и всё что душило целый день осталось далеко позади;
кошке страшновато, а мне легко —
уж как лучше чем когда городской бес полуденный
не московским, не питерским, вообще никаким —
а бесцветным полотенцем спального района,
всебезОбразностью ложится на грудь и давит, давит,
и мечешься как в Утиной охоте,
не видя ни смысла, ни земли, ни связи ни с чем;
ревёт, гудит воздух за окошком в холодной топке темноты, густой, как полотно,
драконом сбоку впереди пронёсся кто-то встречный, глазастый,
и нет ни земли ни неба,
за тёплыми окошками простираются иные Вселенные
и пустыми планетами мёртвые молочные фонари;
так хорошо слышно в ночи, что мир переполнен теплом и смыслом
и мимо обгоняя плывут медленно в воздухе ржавые товарные вагоны,
что прибыли из непредставимых мест,
где таволга и медуница обморочно светятся под луной,
тишайшая гладь озёр отражает звёзды
и нет никакого звука кроме стука вагонных колёс,
и никакого звука зла;
тенями сидят у дорог чужие одинокие люди,
и их тоже отекает ночное тепло смысла земли,
и в громе, перестуке колёс и ревках электрички
слышна на всю землю
пологом блаженства стеленая тёплая бесстрастная тишина


 и так далее — читайте автора в ЖЖ




ДАЛЕЕ ВЫБОРОЧНО СЛЕДУЮТ ФРАГМЕНТЫ ИЗ НЕПРЕРЫВНОЙ ЛЕНТЫ В ЖЖ




 

что-то изменилось в мире,
и непонятно что;
живёшь по инерции, как раньше,
а всё уже не так,
и никого нет, и ничего,
что было таким,
потому что всё это прожито…
и, как снег нежданное,
новое, не вызывающее никаких чувств,
кроме восторга и тишины,
то, к чему было обращено прошлое,
пришло — и не видать его,
а только закончилось одно,
и началось другое,
может в нём и нет тебя,
и ты свободен от нынешнего,
иди, куда хочешь,
в город Бремен например

10 октября 2015


 

 

пейте сонную трускавецкую воду, и вы будете спать без снов
в жолтой подводной мути блестит чешуя преждебывшего
проплывает мимо всякий душевный мусор
незнакомо застывает непластмассовая еда;
там, на тёплом краю человеческого, коровы дают молоко,
крестьяне живут вечно в своих дедовских домах,
обжигают кожу неостывшим временем
деревянные завитушки львовских дверей
мутное стекло показывает ясно и неслышно говорят маскероны
горбится речной волною отполированная за век
австро-венгерская мостовая,
серебряная тарелка блестит в чернильной карпатской ночи,
а что показывает — не разобрать, не понять,
ясно только что это самое то важное, за чем гоняешься давно,
так близко оно что тяжелеет всякий разговор и исчезают слова
а также являются те кто всегда спешат увести с дороги;
сонным бредом и злым бормотанием мертвеца угорваривает
из-за блестящей покойной глади голос телевизора —
отворитеся, отопритеся…
глядишь в туман, а там только мутные ёлки,
капли на золотистых травных стеблях и чьи-то тени,
а потом и вовсе ничего, край души,
нависаешь над густой бездонной молочной пустотой
и слушаешь, таращишься в опустевший суетою мир

30 авг 2008


 

 

тут всегда поют птицы
в доме во всём веществе остывающие знаки прошлого
которые я уже забываю как читать
на закате тёплый дождь сбивает лепестки вишни и висит радуга,
а утром солнечный зайчик от чашки с чаем пляшет на потолке
ночью холодная артезианская вода журчит в густых одуванчиках
и можно позавидовать покою того
кто укрылся среди их тропических стеблей
мутный месяц со звездой видны сквозь яблоневые узоры
а в костре сворачиваются веточки лапками огненной птицы
и улетают вверх, рассыпаясь на искряные снежинки
загадочны тут пути котов и коровы иногда бродят по лесу
и я помню тех, кто жил тут давным-давно
здесь всё меняется каждый час, и свет, и небо, и воздух
но я живу там, где ничего такого нет
а есть только тени от всего
и всё настоящее кажется сном, без которого можно обойтись
вот это и нехорошо, как можно привыкнуть — к любому небытию

22 мая 2007



 

***
поутру собака Авва вспоминала запахи;
вот ночь в Карпатах, деревня Грабовец,
вся на горках, и жилые огни внизу и вверху,
запах проточной ледяной воды и обжитого дерева,
и чёрная собака бесшумно по деревне бежит за луной;
а вот Дворцовая площадь ясным осенним днём
и полёт над нею на Мойку и дальше,
мимо Михайловского замка
через Литейный на улицу Чайковского,51;
а потом на перекрёсток с Невским, напротив Сайгона,
и стоять, опершись на косяк,
и время исчезает в совершенстве остановившегося мира;
а вот углический дом под вечер августа,
и на синем велосипеде везутся корзины белья —
полоскать вминеральной воде, и невыразимого вкуса вода
протекает плоскими струями
между мшистыми досками полоскалки,
холод и запах тростника,
в лужах от соседних ключей прячутся пиявки,
а в ручье ходит загадочный жук-плавунец,
и завораживающей, неповторимой красоты арка шлюза
говорит о незабываемом, но прошедшем и неизвестном мне огромном;
и сквозь щели ворот медленные водопады;
а вот московские пряники и парады на Красной площади
и первый снег, открывающий небо над ней и время;
а вот, а вот… почему же и зачем ты упрекаешь меня,
что я вовсе и не жил на свете?
собака потянулась,
допила разбавленное горячее Мерло с приправами
и отправилась на дачу,
белить яблони и открывать продухи;
до субботы включительно нет никакой веры злу

27 апр 2006



 

бум!
вечернее яблочко стукнуло в крышу;
кольцо вкруг лесочков наших,
в которых стоит деревня, сужается,
дороги, стройки со всех сторон;
тут же под куполом Переделкинским
подмосковная бывшая глушь,
оазис предбывшего;
сюда, спасаясь, слетелись, сползлись, сбежались
все живые с окрестных полей,
совы, мыши, жуки, дрозды,
и даже цветы, деревья с грибами,
нечисть всякая наподобие леших,
домовые с пустых деревень;
в колодце возле дома
поселился старый тролль Харольд,
в последний ливень
выбил он в саду трубу летнего водопровода,
напустил из неё возле душа глубокую лужу,
ну это просто от избытка чувств,
а так — обычно спит или разбирает монеты,
что получает каждый раз
при откачке воды со своего колодца;
ковчег плывёт, качается…
днём из крана заточится капля,
вспыхнут, прольются с неё сквозь тебя все чистые цве’ты,
звездой, серебром падёт она, и новая капля точится

23.06.2015



 

три программы телевизора лают за деревней
зов беспамятства, усыпляющая песня-газ
прямо за душу хватает, рвёт бешеная собака,
кусок за куском хлебает отчаянье твоё —
а где-то, не в яви, давно уж нет, но не во сне,
серыми от дождей верёвками запутан двор,
на них сушится простынями вся судьба,
все прожитые накриво дни, опустошённость;
выцветают больные листы сливы, сохнет малина,
плавится безводный день, журчит мутная водица —
как рядом эта зелёная глубина океана,
в которой несть болезни, как хочется,
чтобы несть болезни бы здесь, не несть;
что впереди, закат, и после сполохи жаркие,
всё равно тёплый ручей течёт насквозь,
свет позакатный, печь с с ягодным пирогом,
на двери ночью тайнодвижутся тени-веты яблонь,
за забором ёлок бродит молодая картошка луны

28 июня 2010



 

так мило сердцу
всё во что вложено хоть что что-то внутреннее;
то что раньше казалось обыденным
и таким далёким как всё на свете
а нынче куски бетона, одноразовая посуда
и обглоданные мослы человеческого,
бегают драные собаки и котики прячутся по углам,
чтобы их не фотографировали,
только на небе, так противореча нынешнему,
облаками, солнышком, ливнями и радугой
каждый день нам снова и снова
повторяют Книгу книг;
зелёные яблочки,
бум, бум, глава за главой,
кукушечка час за часом,
ночь сменяется днём,
жребий брошен,
мир разделится на живое и новое,
на новое и мёртвое,
на мёртвое и на Книгу облаков

02 июля 2015



 

расползаются не помнящие друг друга дни, как рачки на берегу,
выброшенные волной, и все тащат свои блестящие раковины,
мчатся обратно в общий пенный дом июля, в океан непроисходящего;
отнесло далеко, забвенно облака липового и жасминного цвета,
проросла водорослью крапива сквозь гору-лодку срезанных ветвей,
и, заполонённая вьюном, темнеет вечерами трава-волна за забором,
с белыми бурунчиками закрывшихся цветов…
безо всякого календаря и как попало туда-сюда бродит по небу
потерянная, оставленная, потерявшейся кошкой полоумная луна,
не понять ничего, не внять бывающего,
гнутся мачтами под тяжестью яблонного ветра переполненные ветви,
планетами с неба летят в траву скрипучие кислые незрелые яблочки
и нагие, первородные, манят в полумраке русалочьей зелёной белизной,
неслышно и стремительно растут ночами сладкие огурцы,
в тазу с малиной гибнет цивилизация
разноцветных задумчивых мельчайших,
и отдаёт малиновому цвету тихо меркнущее устье печной зари;
смотришь в электричке вперёд, и в отраженьи дверном,
в двойном отраженьи в окошке улетает вперёд лес,
не догнать его, не успеть за ним,
ни за чем не успеть, ничего не догнать, не вернуть,
плетёшься, заплетаешься, на дне садовом прорастаешь
в неизменность возвращения истёкшей воды…
в жаре и мареве июльском Апраксина двора колышется воздух,
будто река течёт насквозь, и возле речки
на водяных стенах царского дворца
оживают, шевелятся античные белые фигуры…
а река течёт сквозь дворец, через сад, мимо дома,
всё зовёт уплыть вместе с собой

13 ил 2011



 

колыхание зелёных облаков в лесных небесах
горечь свежескошеной травы и земляная кровь
лепестки шиповника на самом дне души
ещё бывают толстые кисловатые блины
как хорошо спится тут!
снится всякая незлая чушь,
но открытость чего-то внутри, какой-то дверцы,
о которой вспоминаешь лишь тогда, когда она открывается,
и невозможность удержать это присутствие самого себя в своей жизни
иногда кажется, что разум, смысл приходят ко мне лишь во время письма
а не пишу, и всё потоком сквозь меня — и тут же уносится и забывается
остаётся только выметенное русло и камни
эта река течёт по кругу, иначе почему она снова и снова
приносит одни и те же камни,
обжигающие душу, неисправимые, непоправимые

Внуково, 10 ил 06



 

всё полнится Я, яблоками;
облака в доме,
и шум их, и запах;
хотеть туда, откуда катятся они,
в безбедность и нетронутость тех мест,
неразрушимость живого, что ли,
или ещё что-то,
потерю чего все мы чувствуем,
задыхаясь сегодняшним днём,
и никто не знает этих слов

08.08.2015



 

 

будто участвуешь,
делаешь работу во время большого взрыва,
и потому не страшно что всё полетит в пропасть,
что мир катится в тартарары,
такое чувство связи со всем на свете,
со всем важным и сущим,
что ничего не страшно…
а потом оставит причастность,
и всякая мелкая пустейшая страсть
будет тебя трепать как грелку
и словно ветошь на обочине нудить —
чувство неучастия ни в чём

в сером тяжёлом мокром небе
вьются мелкие тёмные мушки
и кажется идёт снег

бум!
скрипят под ногами в саду кислые яблочки,
погружаясь в землю;
из-за серых небес, из зелени дальней
двинулась рать, растёт на глазах;
яблоки, сливы, вишни,
малина, смородина, милорд крыжовник;
скоро, скоро различим
цвета их мундиров
и благородные черты гербов

бум!
вечернее яблочко стукнуло в крышу;
кольцо вкруг лесочков наших,
где стоит деревня, сужается,
дороги, стройки со всех сторон;
тут же под куполом Переделкинским
подмосковная бывшая глушь,
оазис предбывшего;
сюда, спасаясь, слетелось, сползлось, сбежалось
всё живое с окрестных полей,
совы, мыши, жуки, дрозды,
и даже цветы, деревья с грибами,
нечисть всякая наподобие леших,
домовые с пустых деревень;
в колодце возле дома
поселился старый тролль Харольд,
в последний ливень
выбил он в саду трубу летнего водопровода,
напустил из неё возле душа глубокую лужу,
ну это просто от избытка чувств,
а так — обычно спит или разбирает монеты,
что получает каждый раз
при откачке воды со своего колодца;
ковчег плывёт, качается…
днём из крана заточится капля,
вспыхнут, прольются с неё сквозь тебя все чистые цве’ты,
звездой, серебром падёт она, и новая капля точится

— почему же Вы так думаете,
что хватит мол уже плохого,
что кончилось оно, будто в магазине,
а может быть теперь-то придёт и вовсе всему конец?
— не знаю… хватит уже.

Thursday, July 2nd, 2015











РАЗРОЗНЕННЫЕ ЗАПИСИ



.
.
яблоки падают и ударяют всё громче,
напоминают, бьют по голове;
лает собака, стрекочут кузнечики
и в окошко льётся холод с опушки,
мы пока живы, и вы пока живы,
и не простыли наши вещи,
и есть неразрушимая вечность
в этом нашем нестойком и неповторимом
деревенском доме на Земле;
падает снова яблоко-звезда Белый налив,
и нагим боком русалки манит из травы-воды,
номерными небесами ступени лестницы на чердак,
и неспящее чудо существования вещей,
когда можно в Граале таза серого, блестящего
варить добро и зло, и переваривать неудачи,
и настаивать несостоявшееся,
прошлогодний снег и небывшую зарю;
если забыть закрыть холодильник,
то начнётся зима, или скиснет творог,
всё отчётливей слова твои,
всё прозрачней, роднее;
сон невозможно вспомнить,
но так убедительна, так права
эта печальная, глупая чушь,
разные нелепые слова, заботы
и чувство прощания со всем;
» — Аграрии нас не поддержат!» —
говорит телевизор,
так оно и есть

12.08.2015


.
.
уезжаешь на день,
а будто бы навсегда,
скоро осень, говорила звезда Белый налив,
и боком нагим мерцала в траве-ночи;
огурец рыльцем упрётся в сыру-землю
и растёт, растёт… тайное станет явным,
слишком явным и окончательно огуречно бесполезным,
потому что время уже ушло;
вот красненькое, яблочки высоко в небесах
и листья малины, что-то обмирает внутри и тает,
всё вокруг падает, бесконечно кончаясь,
ну прямо наша русская жизнь,
то толстая слива шмякнется,
то несколько яблок сразу,
хватаясь друг за друга,
будто актёры, которые по словам Юры Крюкова
не уходят по одному;
словно ясная и чистая книга,
что затянула тебя, заманила —
и вот последний лист ее,
а дальше ничего нет;
серое сегодня небо,
прямо казённая постель,
вечер, всё замерло,
всё, все, и маленькая птичка-душа в кустах
ждут, ожидают, и я жду, а нужно ехать

17.08.2015


.
.
белеет в холоде ночи звезда Апорт,
и говорит из чёрных веток безвременья:
было зелено, побелело,
теперь паду на землю,
зароюсь в неё и встречусь там со всеми,
кого мы оба знаем,
ты только расскажи,
что передать им,
какие слова;
передай им пожалуйста
что я так скучаю по всем,
что лестница на чердак красится каждый год и крепкая,
что нам так вас не хватает,
и что вам послать,
скажите новым яблокам

20.08.2015


.
.
» — наглая, бесстыжая рожа!» —
говорю я дрозду,
мешающему мне собирать соседские яблоки,
перевесившиеся через забор;
дрозд сосредоточенно топит длинный клюв
кажется до самой сердцевины яблока;
» — я не знаю что такое жадность…
зато знаю что нынче не стоит терять времени!»….
всё их стадо улюкает по-домашнему,
маневрируя по саду на малых высотах,
будто в «Звёздных войнах»,
с рябины на сливу, со сливы на яблоню,
чертя небо во все стороны
и душа тоже просится упорхнуть,
чертить небо, улюкать по-домашнему с ними,
ну прямо толстый гусь Мартин
в стаю к Акке Кенбекайзе

22.08.2015


.
.
нет сна;
есть пропавшее бывшее,
будущее о котором не стоит думать,
рыба, ускользающая в зелёную тьму
и огурец-переросток, который не найти,
пока он не явится сам;
вот глухая холодная ночь августа,
огурец растёт до неба,
он явится на рассвете,
если только над миром грянет гром

24 авг 2015


.
.
красненькие яблочки кап-кап
в молоко ночи остатками души
а беленькие наготой в павшем саду;
бродит кисель теней неразберимый,
тает звезда, дыбом стоит трава у дороги
и на повороте дремлет мутный жестяной кружок

29 авг 2009


.
.
заячати, друг мой, заячати,
грязью намазана земля, будто пещера,
и по ней отливаются колкие огоньки;
тени от смоляных фонарей
ветвями плещутся на воде асфальта,
под каждым кустом чужая речь
и зайчиком недокраденное
дрожит под ёлкой
в глубине мокрого леса;
и кажется, а вдруг всё хорошо

24 авг 2010


.
.
в дом лезут лягушата и пьяные осы,
яблоки устилают двор
провались в чёрное, в теплоту огней —
за открытым электричечным окном
расеянное холодное туманное утро
с сонным солнечным разливом,
большой тихий птенец на пне,
в лоскутах бывшего крохи, остатки,
а может семена сущего,
и как зайцы прячутся они по старым дачам,
а дух времени рыщет по их следам
вдоль подмосковных заборов и мусорных флажков;
льносемстанция, это место недоступное злу,
там прямой телефон прямо в рай,
или может быть прямо через рай,
вон он, фонарь смоляной в конце дороги,
(там трансформаторная будка, вход в лес
и куча книг в неразберимой серости бумаги),
пробирайся, бреди, а не можешь —
ползи к нему во мраке,
на его переливчатый радужный зов, во сне, наяву;
а в темноте кухни
на снимке ещё до несчастья нашего
за спинами иноков Покровского монастыря
чёрной тенью повиснет
имперская арка Углического шлюза

27 авг 2009


.
.
ночью в лесу лунные пятна,
и полосы от фонарей с опушки,
еле можно угадать млечный путь дороги в темноте
и будто на том свете летишь в тёплом мраке,
тут всё родное и чужое вместе,
всему и можно и нельзя доверять одновременно,
пусто тут и всё полно присутствия,
шорохи и кто-то будто смотрит из чащи,
и кто-то прячется от огней с опушки;
в глубинах Вселенной так наверное,
на небесах и на том свете;
будто по страницам ожившей азбуки,
не умеющий читать, идёшь,
исполняясь блаженства и страха,
и такой знакомый днём и спящий лес
ночью просыпается, дышит и смотрит на тебя

25 авг 2015


.
.
а ежели луна сделана из голландского сыра,
то куда смотрят ответственные лица;
поглядите на небо, оттуда смеётся,
и хохочет, и манит вас
недоступный запретный плод

25 авг 2015


.
.
сов .. сов…
совы;(нежные),
современная одежда лишает человека всякой связи с чем-либо,
и собственного образа, как следствие,
думаю я иногда по вечерам;
стоят погоды,
конец августа,
когда всё будто повисло в воздухе и замерло,
будто мяч подброшенный,
утром сонное солнышко в холодных иглах ёлок,
летят паутинки, яблоки и сливы валяются на дворе;
и небо, глянешь туда и будто на миг —
всё возможно верующему,
в небо будто растёшь
и происходящее на свете всё связано с тобой,
а потом упал, разбился,
отразился в осколках много раз
и потерялся, рассыпался, исчез,
где обнаружить себя,
может быть на Невском,
перекрёсток с Литейным, на углу,
или где-то там где всё плывёт, расползается,
может быть это подземный переход на Курском вокзале,
или где-то в России, которую никак не найти в ней,
и где найти самого себя,
когда каким-то утюгом, катком ненавистным
всё сплющивается в серое и одинаково пустое,
когда цвет, объём и впечатление уже откровенье,
покажется и нет его, и трудно вспомнить
что такое мир;
и что такое человек, разве можно понять,
если не думать об этом,
так обманывают нас слова,
не верь, не бойся,
и не проси никого,
а только —
м.б. нужно дождаться,
когда имеющий уши, и очи —
услышит, и увидит,
как падать начнёт мяч-мир в зените года,
и август-вечность кончится,
и времени может быть не будет

30 авг 2015


.
.
как можно не любить темноту
ведь в ней исцеляется безобразность мира
на станции не горят фонари
и это только начало сумрака
за открытым в ночь окном электрички
почти совершенная луна в чёрной кисее вуалетки
этот путь через тихие перроны, живые огоньки везде
тёплая, хорошая, густая темнота
тропа лежит через дубовый лес
и дорога едва угадывается во мраке
еле заметным светлым окном вдалеке
в этом лесу сгущаются образы и зарождаются буквы
как когда-то в книге про Алю и Кляксича
где-то тут рядом аз, большая А
лес только начинается
а дальше поле, кто-то маленький четырёхногий
слился с чернотою и тихо поскулил
ну а перед домом переплетения теней
просветы на земле, черепаховые узоры
там все судьбы, только грамоту бояре позабыли

25 авг 07


.
.
электричка до Малаховки,
будто книжка, или словно ты попал в кино,
за окном темнеет, остаются тени и плывут огни,
мы сидим внутри кого-то, может быть кита,
потому что нет ничего,
только внутреннее на лавочках,
залитое светом ожиданий,
то, что помнится, вспомнится —
по дороге за край всего

31 авг 2015


.
.
думаешь, придут мама с папой
и всё исправят
ан глядь — уже не в своей,
в другой жизни пора быть
хочется крикнуть, а некому
и незачем
в этой пустоте так близко
то тепло, те голоса
отсутствие — дыра,
и как хотеть что-нибудь,
если всё, ну почти всё чужое…
катится к ногам твоим
сладкая вечерняя заря;
на шкурах ваших
вечера цветных покоев,
засыпающие руки
заволакивает молоко
и во сне легко;
отпускай, роняй
всё, что исполнилось,
тихий дар, завершённость,
медовую зорную неудержимую суть

7 сент 2009


.
.
день-жемчжина;
в сером светится солнышко,
в серой воде небес,
туман утром и сонное сиянье,
нечувственный, невнятный перламутровый шар,
в середине дня укатился, скрылся
и начало густеть небо, снижаться,
пролилось мелким дождиком,
а после и чёрной ночной водой;
то весёлое яблочко зорное попадётся,
красненькое, полосатенькое, сладкое —
то лист-рыбка порхнёт,
летят вбок берёзовые монеты
и тьмою дышит в окно электрички
близкая лесная глубина;
всё бежишь, бежишь куда-то,
мимо серого ленина в пальто на станции,
мимо опустевшего деревянного дома,
гонится по пятам за тобой одолженность миру,
крепостная вовлечённость
во всякий присутственный каприз,
рыщет по лесу государство кого поймать,
где-то рядом, внутри, снаружи, позади, наверху —
вход и выход, разрешенье от муки бега,
какие-то правильные слова —
но день за днём проходят,
тишина проходит, вода,
проносятся огни за электричечным окном —
а слова отлетают,
вход-выход закрывается так что не вдохнуть,
столько слёз льётся и приходит окончательных бед,
что даже снег кажется уже не исправит ничего,
чти и снега не было,
как нет иногда входа,
и выхода, и слов


.
.
где-то в саду живёт пёстенькая птичка
она всегда прилетает когда я что-то делаю,
собираю сливы или обрезаю ветки
она не суетится, тихо прыгает вокруг
или просто долго смотрит на меня
глубокими неподвижными глазами
она как будто всё видит в первый раз
иногда она растопыривает крылышки, как птенец,
что беззащитностью своей просит накормить
она смотрит, совершенно не боится,
жёлтенькие пёрышки на грудке
когда она прилетает вокруг всегда тишина
и как будто ждёт от меня чего-то, чего я не знаю но слышу
и с такой нежной доверчивостью сидит рядом
что мне кажется что я её отец

4 сент 2007


.
.
краснокирпичная церковь муравчатая
с лемехом обливным и ветками на крыше;
входишь в неё словно воскресаешь,
не образно, а на самом деле;
тут внутри будто в ковчеге
сохранилось всё что ты забыл,
что составляет суть твою,
и себя в себе не видишь,
как видишь тут всего себя…
запах дома и утраченного заведения жизни,
всё твоё собрано тут будто в сундуке,
или на небе, и сам ты, не ведая того,
собран тут а то что ты принимаешь за себя
есть неизвестное, ненужное, чужое;
светятся золотом вечера листья берёзы
и лежит на окошке отломанный лемех муравчатый,
будто даром прожитый когда-то день

22.08.2015


.
.
запах снега для живых и мёртвых,
и для спящих, и для тех кто всё забыл;
выходишь из дома, окошки-то занавешены,
да так и провалишься, открыв дверь, ахнув,
в самого себя, мокрым снегом и плюхами с крыш,
падаешь так долго, что успеваешь что-то вспомнить,
и тает под ногами голубая слякоть облаков,
а на серой городской мокрой простыне
чьи-то просыпанные деревенские грошики,
выцвевшие ржавые деревянные письма-дни;
и льёт вода, и ходит кругом, что-то уносит,
приглашает потерпеть, обещает забрать с собой

28 окт 12


.
,
он зацветает в сумерки утра
и обмирает всё мёртвое, стихают все чужие голоса
снежный цветок распускается в предутреннем сне
и серый полумрак оттеняется его ровным нежным сиянием,
так явным и очевидным в последнем сне
сколько раз первый снег узнавался по аромату безвременника
по беззвучной музыке его присутствия
тонкая ледяная грань отделяет душу от всего чужого,
ненужной памяти и бесчувственной шкуры
в этот дивный час можно успеть заметить,
что где-то сбоку находится всё самое живое в тебе,
и сколь засорены спичками и брёвнами глаза,
беспутны ноги и сам ты устремлён — не совсем туда,
и ты сам — не совсем ты;
в этот час можно забыть обиду и про «я хочу»
чудесным образом этот цветок усыпляет всё ненастоящее
и холодным лезвием отделяет нас от нас самих
как жаль, что он цветёт всего два раза в год
и лишь на время оживает глубина

1 нб 2006


.
.
Салтыков-Щедрин, как известно, был пророк,
видел и описал картины, что нынче сбываются, 

может быть ещё поглубже Оруэлла,
который конечно тоже был пророк и всё сбывается,
и по сути, и во многих мелочах, это все видят.
Вот фигура Иудушки почему-то вспомнилась сейчас,
и его счета «милому другу маменьке»
на использование крыжовника в Головлёве,
и кто из читателей их не заполнял.
Мрак, в котором пребывали жители его имения,
кто не был им окружён.
Его побег в Страстную пятницу,
с детства с «памятью о святости этих дней».
И вот обо всех крепостных страстей рода человеческого.
Ведь очень скоро, думаю что мы это застанем,
(нынешнее поколение людей будет жить при…),
из сора и дребезгов нынешнего,
из всего набора пустоты и безобразия духа времени
соткётся новая ткань,
в виду которой всё золото,
что было покрадено дворней,
(а дворня презирает и ненавидит людей в лаптях,
и это всё объясняет в любезном Отечестве),
обернётся черепками.
Будто вечером ноябрьского тоскливого дня
прорежется небо светлой чистой полосой,
и уродливое здание на горизонте засветится розовым,
обещая блаженство плачущим,
и нищим духом, и кротким,
и всем, кто не мог дышать.

05.11.2015


.
,
ходит-бродит вокруг то,
чего будто бы нету на земле;
а оно рядом, в сером тумане
проступает сливочным маслом,
в плотное полотно ночи
завёрнутым мёрзлым яблоком,
огромной рыбой спит
в холодных водах Волги,
прямо в камере римского нашего
прекрасного углического шлюза,
носится стаей галок в синем мраке вечера;
почему же тогда так тошно и нечем дышать,
наверное кроме того чего будто бы нету
нужно ещё что-то, кроме единого хлеба,
воздуху, зрячих глаз и счастья,
и даже это невозможное
тоже может быть недалеко,
и оттого порою кажется что всё хорошо

09.11.15


.
.
мелкие, медленно плывут белые мухи;
в воздухе давящем, в сизых ветвях
серая смурь на домах — сугробах,
под ногами хрустят лужицы сонных слёз,
блестят оберточки надежд,
никнет горькая трава будущего лета;
железом льётся холод по вискам, по затылку,
стекает с пальцев и будто будит, зовёт — очнись,
тут спит вековая наша нищая деревня,
в перелесках чахлых свалки прожитого барахла,
и по котлованно-чевенгурским нуждам своим
бредут всюду жители, будто бы и неплохо одетые,
а словно бы и в лохмотья, «бушлат-огонь»;
заворачивается вокруг спального района в капусту пустой окоём,
скачи хоть тыщу верст, не доскачешь никуда,
всё та же будет смурь, и души мёрзлые,
и остывающие судьбы,
и что некуда отсюда бежать…
а может быть эта беспросветность спальная,
оконченность человеческая,
безнадёга, обокраденность, нищета безвидная —
и есть последнее наше богатство,
та тьма последнего мрака,
в которой и можно только прозреть…
телевизор-санитар бубнит, бубнит,
усыпляет укол социальной сети,
теплеют белые панельные стены,
мягчеет кафель на кухне
и стекает ранним утром на газоны,
и кутает душу долгая мутная синь

17 нб 14


.
.
окунись в сырое молоко,
обернись замыслом о себе;
реют редкие мухи белые,
красят движеньем вещество воздуха;
там, за смыкающимися экранами домов,
удушьем стягивающих окоём,
пустой окаменевший первым сном лес,
исчезает в лоскутах нового земля,
а сквозь разрывы несодеянного
хрустят мёрзлые листья вчерашних дней;
позёмка играет волна за волною,
а ты иди в ничто на утлом судёнышке,
наш свет это внутренний свет севера,
белое море, белое тепло
.
*****
тихое вино дня,
воздушные кружева
и спящий холодный дорогой цвет небес;
засыпанная снегом лавра,
пушистый нетронутый утренний асфальт Тверской
и на дне дневном затерявшейся луной-жемчужиной
светящийся циферблат часов телеграфа;
беззвучный день-колокольчик,
кованое зарево растерянной всеполноты

1 нб 2009


.
,
ничего нет, и никого нет,
вспомнишь кого-нибудь, а его нет,
что-то руки чувствуют, помнят, а этого нет,
глазами ищешь знакомое,
душою, ушами, всем что осталось — нету;
разве это не похоже на лагеря,
то, что всё исчезает, пропадает, подменяется;
последние люди, или просто верные,
неизменные, и последние верные вещи,
в нашей оставленности и пустоте;
льются потоки мелкой пыли водяной,
пустынная пыль воды,
чёрные на асфальте текучие лужи
и в темноте вечера, в грязи в лужах тени,
полосы, будто крылья,
текучие крылья тех кому изменил мир;
лавочки из Св. Людовика,
деревянная церковь Иванова,
лестница Иакова,
хочется сказать,
список бесконечен,
верные люди, чувства, души, дома, слова;
льётся чёрный дождь на мокрые снега,
да подлинно, есть ли и сам я,
или только собственной тенью,
«под раскидистым каштаном»,
под пролетающим самолётом «Победы»,
на станции Солнечной теку мимо загса,
забирая чудо снега,
в чугунную пасть ливнёвки;
а оставшиеся звери, верные,
смотрят на опушку
из глубины оставшегося
верного внуковского леса

19.11.2015


.
.
Октябрьский переулок, и Мукомольный переулок,
буква О наполнена серым,
с Которосли ползёт водяная пыль-мука,
застилая всё, нынешнее, бывшее;
совсем иным предстаёт мир,
когда костлявая рука отпускает горло,
перестаёт душить,
мягкий серый снег светится,
там в лесу тёплые норы, и дупла, и берлоги,
и все дома жителей Земли такие уютные,
и всё на свете имеет к тебе отношение,
сухие листья на вчерашнем снегу,
и мёрзлые яблочки на ветках,
красненькие и бледно-жёлтые,
(и золото купола, и плитка с рёбрами для слепых,
всё одно бледное в серости утра,
или вечера, имеющий очи разберёт);
только камень отвалится с груди,
и будто воскрес, и холодно голому;
лишь эта дыра в груди,
сквозь которую что-то течёт,
может быть это душа,
ты лежишь у Николы Мокрого,
у муравчатых картин-дверей лета-рая,
и ждёшь избавления от мук;
бездвижное время под корнями дней былых,
ужаса всего бывшего на свете, и с тобою,
давит камнем тяжесть упущенного времени,
а если времени нет, то ты в России,
и неподвижная Волга течёт насквозь

24.11.2015


.
.
разноцветные льдинки в яблонях,
солнышко весело катится по ёлкам,
в доме зажигаются и едут его огни,
по книгам, по полу, по стене;
будто снова есть место всему,
в игре ледяных цветов что-то видно,
не разобрать, что-то хорошее, далеко,
и дышишь и не дышишь, тишина;
этим днём-льдинкой
только высунешь нос в окно,
подивишься чуду
и своей непричастности к нему,
да и снова спать,
чаю, воскресения
и будущего человека

28.11.2015


.
.
облаками вбок летит ничтожная водяная пыль
в мёртвом свете станционных фонарей
и уже ничего не ждёшь ни от людей, ни от себя,
уже в общем-то почти ничего не нужно,
так нужно всё и ничего нет;
в электричке мокрый тёплый воздух,
будто в бараке, и все в такой бедной одежде,
невзрачной, неразличимой, бесформенной,
мы едем, деревня, далеко из Москвы,
нет городов, нет электричества,
чудо электрички в мокрых чёрных лесах,
в снегах исчезающих временем, словами,
сны витают над нами наяву,
волшебные сны города, заграницы,
за границей яви, за огородом мелкотварной яви
сполохи звёзд и Млечный путь в коровник,
чудесные заграничные вещи-дары,
ладан и смирна, и стиральная машина,
что сотрёт наши вины и беды,
звезда твоего сердца
и свет яслей колхозных,
поёт, рыщет Ирод-телевизор по душу младенцев,
сияют во мраке разноцветные лампочки на заборах складов,
в мокрой электричке дремлют, греются
в волглой темноте ночи пастухи

05.12.2015


.
.
можно смотреть в окошко, во тьму оттепели,
с надеждой на чудо и избавление от мук,
которого не будет, но надежда даёт дышать,
это чувство невозможности жить дальше
тому кто ты есть, а только надеждою,
на снег, на чью-то молитву, на милость может быть;
Боже мой, в темноте ночи и мокрого снега,
что-то гремит вдалеке, салют для спящих,
насущный хлеб воздуха и чувства жизни,
только бы не упасть, не пасть, не задохнуться,
тает снег и время наше, утекает нежданным теплом,
в неподвижности не приходящей никак зимы

05.12.2015


.
.
ожиданья ли полна ночь — да, ожиданья,
ветер ревёт, носится кругом по верхушкам берёз,
дождь полосами стелет воду на чёрной земле,
блестит асфальт и качаются ягоды-звёзды,
направо жёлтые мёртвые фонари,
налево белые мёртвые фонари,
позади опушка, впереди деревня,
рядом помойка и под землёй
греется в норе крысиное семейство,
там прекрасный малыш крысёнок
закрывает глаза, засыпает,
вспоминая прошедший день…
вокруг присутствующие на свете
задумчивые добродушные люди,
как и должно бы быть,
и каждый только скажет,
«что-то случилось с зимой»,
или как выразилась сегодня одна бабушка,
«от нас хотят одно, чтобы мы — фьюить!»…
тут над деревней всю ночь зарево,
от города и от аэродрома,
и розовое небо в пустых деревьях
как-то беспокоит, не даёт забыться,
стена между тобой и словами тает,
вот-вот оно явится, заиграет,
ты предстанешь перед ответом,
но каждый раз засыпаешь каким-то больным сном,
чтобы завтра снова вступить в гонку дня,
в приступающий, полный значительности вечер,
в безответную, манящую, обманнную водяную ночь

08.12.2015


.
.
ещё только пискнет во сне цыплёнок утра,
и в ужасе разнесутся, отлетят призраки ночи,
нашей бесконечной ночи, полной безумия;
на станции Солнечная на востоке пенка золотая
растёт на гуще тёмной ваты снов;
на западе растёрты огромные ягоды,
годы сиреневых небес,
сладкой воды чистого времени,
и ворона зачарованно неподвижно
смотрит, таращится, видит весь наш мир,
нахохленная, замёрзшая, на вершине берёзы
в белом водопаде мёрзлых ветвей;
на севере дым уносит прошлое,
плохое и хорошее, чтобы всё забыть,
а иначе как дышать, мы пишем, пишем,
а слова стекают буквами по стеклу автобуса,
когда мука перемолотого землёю бывшего
снегом лёгким засыпает Москву,
или камушками падают твои слёзы,
Серебряное Копытце, алмазные слёзки,
и мешаются с реагентом на асфальте
бесчувственности, отмороженности нашей;
а на юге озером надежд земных
золото Маккены в окнах нового микрорайона,
новые слёзы и новый смех,
а за ними лес, полный сказок,
и пуганая кошка в доме,
где всё гаснет, гаснет,
да никак не погаснет огонь;
Каину не надо было так напрягаться,
пройдёт время, ребята,
говорил Саша Попов,
и мы поймём,
как мы все
были напряжены

17.12.2015


.
.
куда ведёт нас эта весна посреди зимы,
ответьте, двенадцать месяцев,
над водой носится летучий дух очнувшихся деревьев,
их спросонья невнятица и земляная жизнь,
сквозь опущенные веки ты видишь
что-то такое нужное, воздух и хлеб насущный,
и тоже будто возлетаешь,
счастье полноты так очевидно рядом,
земля показывает, говорит, открываясь
(и даже наверное сам ты вода
и через грудь течёт или дышит живое) —
открываешь глаза, заранее зная
что всё забудешь, но глядя оттуда,
сколь чужой, несчастной
и придавленной каменным грузом
кажется обычная твоя жизнь;
зацветают подснежники,
будто по воскресении,
льётся, забирает в ливнёвки
твои боли и все дурные сны
предвечная вода неурочной весны

21.12.2015


.
.
я иду по страницам учебника родная речь,
а лоскуты души и брызги зоревые ковром шуршат под ногами
сорока ожившей кляксой срывается с тетрадного листа
чуть повевает тихий, тёплый воздух,
а свисающие на ниточках рудоржавые с краснотцой
липовые монетки чуть трепещут, вот только не звенят
бледная выцвевшая тень фиолета флокса
тяжёлые бурые, рудяные, багровые с окалиной,
ржавозолотые яблоневые империалы
и новенькие червонцы молоденькой липки
отчаянные черноплодкины брызги поздней зари
и восковые тянущие душу бумаги сливы и чистотела
с нездешними водяными знаками,
своей истоньшённой особенной прозрачностью,
изведённостью редчайшего внутреннего оттенка,
невспоминаемой, тревожащей нотой своей,
отдающейся глубоко внутри почти болью,
грустью непонимания, невспоминания родного и самого себя
а наверху огромная сияющая раковина,
и в её холодном перламутровом свете
дарится неясная, нежаркая, почти остывшая жемчужина
над отгоревшей, бурой, осыпавшейся рябиной
неужели князь, и крестьянин, и тысяченачальник,
и инок, и разбойник, и дитя на руках у матери —
все жившие раньше, и живущие сейчас,
видели и видят то же самое, и тогда
все они невыносимо, родственно близки и понятны,
и прошлые люди, и сегодняшние,
но понятности и близости-то ведь этой нет

28 сент 2007


.
.
всё тихо тонет в осени, и я тону;
ничего не скажешь туда, наверх,
и оттуда ничего не слышно,
но недалеко, близко голоса ближних
и тепло вечное доносится от них

12.10.13


.
.
церковь Флора и Лавра на Зацепе
на Павелецкой(тут и ап. Павел, и пава в ёлках)
запах ладана относит в дальние, далёкие поля,
где не ступала и не ступит никогда нога
когого-нибудь каменщика вольного,
столь привычного теперь нашему глазу;
в правом приделе низенькая солея, как порожек в доме
и во всём храме просторные деревянные крашеные суриком полы;
как бесконечное небо, как огромная комната в северной избе,
как твёрдая пристань и избавление от всякого бывшего зла —
этот чудесный пол, и когда стоишь на нём, слышишь, как протекает
над измученной стройками, перестройками,
чуждообразностью землёй —
река молитвы, которая хоть краем задев душу,
мигом унесёт грязь, ил и ряску безнадёжности…
в наш век нечистых образов
река Преображения, как дар,
доступна всякой обезображенной душе

18 авг 2007


.
.
тихие дни тихого солнца,
потерявшийся человек;
помоги своим мышам, бесправный,
ведь им же так холодно без снега,
волшебные огни по ночам
и солнечный неяркий лёд,
белое тепло севера,
вот чиж тащит за хвост синицу,
вот отраженье закатного солнца
в кладбищенских плитах Пыхтина,
дикий кот зарывается ночью
в листья на чердаке сарая,
разве мы понимаем хоть что-нибудь,
когда уже некуда бежать,
дым столбами в меркнущем небе
всё зовёт, зовёт куда-то,
и это было уже на картине,
так холодно, и если всё уже было,
то почему, зачем мы, зачем я
всё ещё тут

04 янв 2015


.
.
вечером будто ткани разложил купец,
на западе пурпур, гаснущий дальний жар,
в который бы завернуться и помереть,
вокруг берёзы и с неба по ним стекает время,
надежды, слёзы и головокруженье,
под ногами нетронутые белые пуха,
хррум, хррум, жуёт их снежная лошадь,
и внутри ещё что-то играет лоскутами,
что-то невидимое, невспоминаемое,
что даётся по краю яви и сна,
идёшь и думаешь, для кого всё это,
будто и не для нас

21.01.16


.
.
непростительная по крестьянству вещь,
повинуясь безотчётному порыву, во мрак,
в призраке голода, холода и запахе земли,
бросил в подпол мышам шкурку от сала,
открывая доску подпола, будто донный люк,
в океан Соляриса мышей, вдруг он услышит

22.01.16


.
.
в темноте льётся с неба вода,
и большие хлопья снега-овсянки метут в ночи;
а то откроется голубая краюшка сыра,
и мокрый снег вперемешку с чёрными листьями
выстудит руки в водосточных желобах,
а под трубами дребезги чистого льда,
и будто сахарные головы, кучи снега,
в лесу на дорожках водяные дыры-следы,
и потопы в подвалах полёвок,
носится по лесу неурочная оттепель,
а за нею откуда-то в туманах пустота:
вот гроб неповапленный,
ветер свистит в рёбрах-досках,
сквозняки, гуляет где-то пустая душа,
опостылевшая миру и себе самой,
а вот поди ж ты, так чудно,
так странно, так хорошо,
что в холоде, пустоте, сквозняках,
к неудовольствию разных знатоков всего —
всё равно ты всё ещё жив,
непонятно почему

29.01.2016


.
.
серый день, что ждать от тебя,
серая вода снега и времени,
неподвижно во льду стоят облака,
наша вечность кажется кончится,
«по глаголу Твоему с миром»,
стихают зовы, меркнут, гаснут,
тихие гласы уже неразличны,
и единственное что утешает,
что это невозвратно, навсегда,
нет туда взгляда и двери,
а есть ли чем дышать в новом,
будто навсегда наступает
в России советская власть;
и даже в зеркале ничего не видно,
слова значат не то, не то,
какое-то плоское всё, серое,
пустое, и себя нет, и тебя,
будто вот-вот предстанем мы
перед чем-то самым главным,
чем-то самым верным, обещанным,
откроется дверь, и мы выйдем,
у тебя есть золотой ключик,
и больше не нужно идти в школу,
никуда не нужно больше идти

08.01.2016


.
.
свежий серый гравий вдоль рельсов, как похож он на лёд
когда я приезжаю сюда, то чувствую себя неистребимым,
утверждённым в земле как корень хрена
вот детский сад, там на стёклах огромных окон
красной кирпичной двухэтажки
светятся разноцветные бумажные листья, это осень,
а зимой воспитательница делала цветные льдинки в кубиках,
мы выкладывали их в сугробы, и что может быть прекрасней,
там я слышал сквозь запах краски песню сирены-государства,
первый раз встретил казённую жестокость и нищету,
и несравнимую ни с чем радость прихода отца;
вот школа, вот дорога по которой бежал за минуту до урока,
вот тут стоял дом где я вырос, а теперь новостройка
и чувствуешь себя бездомным в окружении
знакомых деревьев и рисунка дороги,
берёзовые волосы полощутся в жолтых кругах фонарей,
время так утрамбовано, что идёшь как будто по нему,
и чувствуешь, что никто и ничто не выкорчует тебя
из этого утрамбованного твоими ногами земляного времени

27 окт 2008


.
.
наверное там за жёлтой мутью молодые звёзды,
будто грибы после дождя, разноцветные,
а у нас в темноте ледяные дороги,
и во льду мытное, мутное прошлое,
рядом что-то бывшее, страшное
спряталось в норе за помойкой,
(ведь боящийся несовершен в любви),
заинька прыгает, скочет в ночи,
Вселенная полна мышей,
и замыслов, и обещаний;
нужно куда-то бежать,
или уже поздно,
или ещё нет

04.02.2016


.
.
то кажется, что ничего ты не можешь помыслить сам,
все вокруг так уверены, и это так непонятно,
а то вдруг увидишь, что ничего не нужно,
и даже вредно, все эти уверенные помыслы,
а совсем рядом любимый, лучший и верный друг
и сам ты идёте по дороге может быть тихой ночью
и всё же ты лежишь на обочине, слышишь эти шаги
а больше ничего, лишь уверенности других людей
.
и сам ты, множество других,
которых ты ел, тонете в глухом колодце,
тьма и тяжесть, и земляная вода,
и неповторимость твоя в несчастьях,
и юная струна во сне предутра, весна света;
со дна колодца на тебя смотрит Цита-время,
ты так долго звал и ловил её,
и вот она распалась на разных щенят,
например зайчиков,
и теперь ты или не движешься,
и часы под кустами растягиваются в дни,
(иногда день как год),
или куски пути исчезают,
это чувство провала,
и прыжками твой автобус
несётся по тихой снежной ночной Уфе
.
ледяная вечность и пустыня песка,
маленькая зелёная птичка поёт,
наверное телевизор это мираж,
или сон спящего на платформе,
или химический процесс
в голове профессора Доуэля;
(ведь он может творить чудеса,
как микроскоп, или Кадуцей Гермеса,
или мудрость о том, что контролёры
скрываются в глубине электрички
наподобие тигра в джунглях
или змия в раю)

14.02.2016


.
.
серый холодный туман в берёзах,
дождь поедает снег, будто память,
как хочется не быть, звучит отовсюду,
и так трудно, невозможно,
непонятно что возразить на это,
ни спать и снов не видеть,
а совсем не быть больше,
«в переплавку», говорила
одна достойнейшая дама,
ибо всё потеряно и испорчено,
или украдено, или уже не найдено, поздно…
и дышать не дышится,
хочется кричать, да стыдно,
об этом и не кричали никогда,
ну а дождь, и снег, и лёд,
туман и подлая погода
настолько ближе к чувству не быть,
что утихает горечь бытия,
а вот откроется небо,
почки раскроются,
пронесётся летучий зелёный воздух,
придёт весна света, сияние льда —
и быть станет тяжелее,
глубже, явнее между миром и тобою
пропасть, бездна и дыра —
вот тут-то и понадобится
всё отчаяние быть просто так,
не имея за душой причин,
а одно только бессмысленное упрямство;
и всё равно надежда в недостижимой глубине,
что нужно зачем-то быть,
обязательно, несмотря на уход памяти,
всех даров, запаха снега, переливов льда и белизны
.
всё дело в том, что нас окружают бездны,
и оттуда всё одни да те же голоса;
эта бездна больше чем ты,
и глядеть в неё бессмысленно,
и бежать от неё невозможно,
всё-то она впереди, на пути;
ну или просто люк канализации,
с украденной, разбитой и сданной крышкой,
или провалится яма внутрь земли,
ну даже хотя бы чёрная щель
и большая дырка на дороге,
и там в водяной грязи тоже плещется что-то, кто-то

18.02.2016


.
.
падают белые плюхи мокрого снега
на Большой Октябрьской,
то с церкви, то с крыши дома,
вот диковинные ворота,
вот каток, дома-стариканы,
кто покривее, кто попрямее,
везде лёд и серая вода,
и жители будто по облакам
бредут, поскальзываясь,
а по краю неба голубая
весенняя лазурь,
и в ней чёрные купола, кресты;
вот берёза с галками
в Мукомольном переулке,
галки кричат,
а на другой стороне
берёза с воронами,
вороны молчат,
бум, бум, бум,
вертится в гробу Подбельский,
с каждой порцией русских
пельменей со сметаной из «Подбелки»,
со снегом свежим,
с прозрачностью воздушной,
везде тут снег, и лёд,
вода, сосульки,
клюквенное дерево Ярославля,
кап, кап, сквозь мёрзлые рёбра,
войдёшь в какую-нибудь прихожую,
и закружится голова,
почему-то именно в прихожей
что-то такое невспоминаемое,
которое если вспомнишь,
то как потом жить

23.02.16


.
.
Уууууууу, У!УУУУУУУУУУ, У, У.
интересно, что же всё-таки раньше успею,
сдохнуть или стать человеком…
всё исчезает, портится, везде беда,
вот например сегодня приезжаю на «Юго-Западную»,
а наша подводная зелёно-голубо-жёлтенькая
любимая кухонная плитка вся ободрана,
будто сейчас уже настало «Метро-2016»,
и люди здесь бродят как тени…
в этом помойном ведре
недостижимая простота обычного человека,
сияет и светится, и тьма её не обымет;
но не тако со мною, не так,
и когда говоришь с другим,
с ближним из немногих,
кто видит в тебе неосуществлённое,
будто становишься на время собой,
а потом карета превращается в тыкву,
и развоплощаешься до почти ничто,
и это ничто всё на свете толкает, толцыт,
закатывает под шкаф, в пыль;
вот угольная пыль «Северной»,
а наверху снег, и дома родные,
и где наши лица, где голоса,
«пришёл на шахту и спустился
на двести двадцать сажень вниз,
киркой стальной вооружился,
а сам держался за карниз»,
огонь, удар, измена, тьма…
мимо окна кухни летит снежинка,
трещит затылок, жмут виски,
и невыразимое, безнадёжное человеческое
спрашивает, ожидая ответа и не ожидая,
«а зачем, почему я должен что-то хотеть?»,
дай ответ — не даёт ответа
.
треск в ушах и треск за ушами,
разноцветные искры из глаз и салют, «Огни Москвы»,
греется карболитовая лампа Флоренского,
смотрят на тебя деревянные окна,
мимо летит високосная снежинка,
и все провожают её глазами,
на четыре года, на четыреста лет
.
а иногда, среди шумного бала мусора дня,
догадкой и видением, всецелый дар мира уже тут,
никому не нужный, доступный простецам и хитрецам,
покойная возможность всевозлюбленности, окончательности,
и следы эти в других тоже — промелькнут и гаснут, гаснут

29.02.2016


.
.
мягкий свет весны,
может быть с укоризной за зимние дела;
давным-давно уж был тот ночной снегопад,
огородивший всё тюлью небытия,
или надеждой перевоплощенья,
и бегством от самого себя,
от забвения, от мертвоты точащей,
от тяжёлых камней бывавшего;
серый лёд и смурый лёд,
небо без просвета,
только вода льётся с крыш,
кап, кап, кап, вода прощения,
тает прошлое и память,
и приходит на смену
тихое тепло нового;
ночью как будто висишь,
невесомым взлетаешь,
что-то снится безгрешное,
юность, что ли,
и ещё во сне хочется
из самому себе неизвестной глубины
кричать кому-то, кто тоже почти исчез,
что вот, мы может быть вернёмся,
ты не умеешь жить и уезжаешь в Новую Лялю,
а я кажется двести лет прятался в гробах

10.03.2016


.
.
утром ноль за окошком,
бородавочник похудел с боков
и шкура его плотная закостенела;
на крыше сарая чуть подтаивает
и кап, кап, кап с жёлоба,
это надышал дикий кот,
спящий в сене на чердаке;
ночью нет зарева от города и аэродрома,
в лесу чёрные стволы и поперёк почти чёрные тени,
на твёрдом снегу тёмная синева, словно ночь,
манит, поёт в небесах краюшка сырная,
кисеёю свет её объял и держит всё;
всё будто отдельно в новой церкви,
ты сам, служба, прихожане, церковь и Бог;
будто всё само по себе,
неразберимые слова Канона рекутся,
текут мимо, и всё висит во тьме, шевелится, дышит;
то развернётся ночная ткань-река,
обымет невыносимым теплом-сутью,
и всё соединится, звёзды в глубине небес,
кот под крышей и ожидание во тьме,
будто дохнёт на тебя мир как он есть,
раскачнётся башня из кубиков,
рассыпится, раскатится на дощатом полу,
с громом всё окажется бессмысленным,
память в одном углу, а душа под диваном;
а ты всё ждёшь, ожидаешь,
то ли удара, то ли чуда целой башни,
то ли самой простой жизни,
которую уже наверное не догнать;
но всё равно, всё равно

16.03.2016


.
.
земля обернулась камнем
с коркой грязного снега и льда;
вот снег с ясного неба,
тихие мухи белые,
в сизом, сером летят,
будто точки в глазах,
рыбки-звёзды снуют,
то метелью поведёт,
то серое серебро разольётся;
вот чудо вечности,
лёд под ногами,
почему этого мало, мало,
того что ты есть,
что ты жив,
и всё можно исправить,
даже невозможное;
иногда вещи говорят,
и можно бежать от них,
столько всего наболтают,
что было и чего не было,
мягкий свет вечера, ветер,
застывшее время марта,
ясные голоса во сне,
льдины слов тихо идут по речке,
нетёсаные, непомысленные камни
висят на скрипучем, поющем песке

19.03.2016


.
.
вот и метель, светится за окошком мутное,
ты одна мне надежда и опора,
будет день,
унесутся в метели все камни навсегда,
ведь мы шкуры, набитые камнями,
лестница с широкими ступенями откроется
под фортепьянный дождь,
красуйся, град Петров,
конина вздыбится,
окосит глазом с зелёного моста,
мы разобьём пару окон,
всех простим,
унаследуем землю
и улетим в Лаврики

19.03.2016


.
.
вся подлость мира,
которой нечего ответить,
потому что слова отняты,
все слова измазаны и оболганы,
то слово, что в середине 70х
мы не смели произносить,
а только в особенных разговорах
несколько раз слышали от старших,
теперь попирается на торжищах;
а всё равно берёзы
качаются в мартовском небе,
«мы с папой всегда по снегу
ходили за берёзовым соком»,
выйти в лес, на твёрдом насте гладком,
в мусоре деревьев, ветках сухих,
встать и смотреть наверх,
пока не начнёт качаться весь мир в небесах,
качаться и осыпаться молчанием,
в котором прячутся наши тайные слова,
заячати, друг мой, заячати,
заяц, белка и снегирь

26.03.2016


.
.
лёгкое чувство нереальности,
которое хочется заткнуть словами,
оттого может оно что снег исчезает,
словно земля уходит из-под ног
и падаешь, падаешь куда-то,
рассыпаясь самолётом на части,
откуда-то звучит музыка,
такая что вспомнишь всё,
самого себя в другом,
белые ночи и белый мох,
что никуда уже не нужно бежать,
земля прибрана и пуста,
сидим со стариками на крыльце марта,
солнце пригревает, капель,
сколько ещё осталось,
так холодно, так тепло,
сугробы, только снег вокруг растает,
свободно бегают по садам,
прыгают, ломают заборы,
дышат холодом,
лежат, смотрят на луну;
пусть время остановится,
пусть прямо сейчас
****
— я не могу, правила эти…
за что молиться?
— молись за свою душу!
— ну, за свою душу мне не очень хочется,
совсем на это наплевать…
— тогда за мою, или за чью хочешь…
если ты любишь хоть кого-нибудь,
на том свете или на этом,
молись за него!
****
всё бежишь, бежишь,
бежит Кролик и ты бежишь,
сквозь день и через ночь,
ничего не помня,
а бездна стучит тебе
из-под водопроводных люков,
о старый крот, как скор ты,
а то встанешь, прислушаешься —
рядом в кустах по мокрому снегу собака
шурк, шурк, шурк в темноте

31.03.2016


.
.
еле слышны зовы,
будто издалека,
или из-под земли,
или поближе,
из помойки, может быть,
а только зори здесь тихие;
ты садовая камышовка,
перебирая все земные звуки,
и песни из глубины кустов,
из осколков разбитого нашего мира,
каждый-то осколочек у тебя поёт,
зарастая, тая в новые дожди,
льётся с небес вода
и огонь, огонь в ночи
забирает дух яблонь,
большой льдиной-градиной
в небесах досотворенных
ты плещешься в дожде и пламени,
свистом, «улюлю» и «хр-хр» своими,
пока белая ночь не разбудит,
и не очнёшься,
возвращаясь в себя,
издалека, спустя столько лет;
так больно, а коснёшься —
и теплом забирает боль,
чудесным присутствием
тебя на земле

08.06.2016


.
.
ночь
чуть стемнеет и снова светло
«где-то есть свои,
нырнёшь, утонешь,
будешь долго плыть
под водой, в темноте, а потом
вынырнешь к своим»;
будто этими дождями,
серыми днями,
зеленями и ветрами
плывёшь, плывёшь,
а свои на фотографиях,
незнакомые, в кино,
в телевизоре,
что-то мерцает, светит
очень издалека,
и ночью, под водой,
а особенно по утрам,
будто кто-то душит, душит,
приходит во сне,
а всё за стеклом,
и ни дотронуться,
ни слова сказать;
ты всё ждёшь спасения,
прихода другого человека,
чтобы он коснулся тебя
и тогда стекло растворится,
теплом, огнём исчезнет боль,
вот зелёный аквариум,
серые долги облаков
и вата погубленных ни за что дней,
большой слизень грызёт, угрызает
юный огуречный лист,
а ты ему на хвост перцу, перцу


.
.
ночь
желтой картошкой началась луна,
а закончила серебряным рублём,
над чёрной гребёнкой ёлок,
во мраке чернильном
садовых мокрых зеленей;
спать и спать этими дождями,
из мокрого воздуха родятся слизни
и ползут как зомби грызть
младенческие ушки огурцов,
в наш заповедник гоблинов
не пускают дух времени,
и мы все просто живём,
спим и ждём конца безвременья,
вот уже большой кусок лета прошёл,
а и не поверишь что он был;
утром в форточку залез чужой кот,
со стуком и громом, и спрятался,
что стучало? кто стучал?
мало ли загадок на свете,
а потом с книжной полки
смотрит глаз, и моргает,
уши прижимаются от ужаса,
параллельно земле,
нос морщится,
во рту пересохло, облизывется,
для кота открывается зелёный коридор,
и счастливый, спасённый
подарок судьбы уносится в зеленя,
и остаётся только этот висящий в книгах глаз,
моргающий, таращащийся,
Монтигомо, Ястребиный Коготь,
и Чингачгук, Большой Змей

13.06.2016