14064276_1171285249583781_8035686663190573237_n
Порфирий Косоротов

«Матвей П. Косоротов родился около 1901 где-то в Архангельской губернии
в семье беднейшего крестьянина. Недолго служил в каких-то войсках рядовым.
Кажется, сослан куда-то в 1931. 62 года в состоянии депрессии где-то проработал.
В 1998 закончил ЦПШ экстерном.  Живет в лесу на пенсии. Очень любит воду. И снег».
Коротов-777
Facebook

Читать в ЖЖ


Углич


.
11:59 am , December 31st.

С Новым Годом, уважаемые читатели!

вот летит метель, мятель, и обернёшься в её сырые пелены,
и мир исчезает вращаясь, унося небеса и всё прошедшее,
может быть ещё не окончательно, и в этом счастье,
а потом приходит бесконечная ночь, подвешенная на чёрной воде,
которая всё льёт и льёт за окном,
и ты отделён водой от времени, водой и ночью,
по потолку плывут тихие печальные пятна света в переплетеньях ветвей,
(как когда-то ночью шевелились тени яблоневых веток на двери углического дома,
и прекраснее и загадочнее этого ничего не представить),
и можешь вспоминать всю свою жизнь,
которую ещё есть время исправить, починить,
хотя как вернуть невозвратное,
но в чуде бывания на свете скрыто и это,
что невозможно понять;
а утром ветер воет в проводах, в трубе,
он ревёт и несётся, забирая клочки отчаяний ночных;
вот счастливый танец пустых пакетиков у помойки,
под руководством тоненького кораллового,
а один взмывает и уносится за крышу ларька навсегда;
проходит череда сцен и картин былого,
с невыразимой полнотой,
вот ускользающее виденье в молочном магазине,
вот дедушка в калошах, над которыми все смеются,
вот хрустальный купол небес над мужиком в телеге,
вот банка консервированных голубцов на большой общей сковороде —
нет, всё это невозможно передать,
а я желаю всем читателям в Новом году
помощи Божией, радости,
чтобы не касалась вас нынешняя безОбразная пустота,
чтобы всё у вас было хорошо!




.
картина: http://finbahn.com/семён-павлов/

О путешествиях.
путешествуя,
прибыв в незнакомый город, 
надо поступать так:
в первый день идёшь в баню номер 1,
во второй — в баню номер два,
и так далее, пока они не кончатся.
поскольку обычно из восьми бань
три закрылись и проданы, а одна на ремонте,
посещение незнакомого города ограничивается
четырьмя днями. после этого если столовые номерные,
так же и со столовыми, если нет — по обстоятельствам.
обязательно нужно найти катерок или «Москву»,
только не прогулочную, а транспортную,
и проехать в обе стороны. это желательно делать каждый день.
в воскресенье необходимо посетить рынок
и купить молока и творога, и чего-нибудь местного, особенного.
если у кого церковные дела в порядке, сходить на службу,
у кого не в порядке, что нормально в наше смутное время,
всё-таки сходить в церковь, которая не закрывалась,
это обычно на кладбище, узнать, кто местный святой,
ну и так далее. если останется время, посетить городской музей
и картинную галерею, и искупаться где-нибудь.
если же всё это трудно, то можно ограничиться
баней номер 1, только не опускаться до того,
чтобы в столовую попасть, а в баню нет.
вечером хорошо бы немного с кем-нибудь выпить.
покидая город, вы будете чувствовать,
что узнали его жизнь совершенно со всех сторон.




.
.
порою так лежишь на диване лицом вниз,
в темноте или нет, и рассматриваешь пол,
крашеные доски, пуговица, пустота;
или три рубля в полумраке утра
спутаешь с пятёркой,
празелень ли, или лазурь,
вот ведь точно большая цифра 3,
но часы на Спасской башне
отчётливо показывают 5


.
.
помню, как в 90х
в нашем старом доме в Угличе
пьяненький дядя Саша
сидел на кухне у русской печки,
шлюз заглядывал в окошко,
дядя Саша держал в руках
медную пластинку от складня
со Святителем Николаем,
ласково грозил ему пальцем
и хитро говорил ему:
«я в тебя верю!
я знаю, что ты есть!»
и Никола-Чудотворец
улыбался ему со складня


.
.
где ты, нигде тебя нет,
только в других твой образ,
особенно в тех кто уже за границей,
поэтому там и рай, где нас нет,
потому что там ты собран из кусочков,
а тут нет меня, это надо признать,
ну а за тот свет почему-то нет волненья,
те уже точно не подведут,
и сохранят тебя, вот так контрабандой
вывезли тебя на тот свет за границу
и скоро ты проснёшься там,
собравшись из этих кусков,
а что делать тут,
можно успеть воскреснуть
и пожить ещё немного,
будто один из всех, один за всех,
чтобы не было мучительно больно,
чтобы было мучительно больно,
чтобы не было больно никому


.
.
всецелое, оно молчит,
нет, ты его не слышишь,
потому что ты часть,
а всё тебе кажется
шелест листьев,
или шум дождя,
или лай собаки
вечером на деревне,
а иногда, особенно это,
ты не понимаешь слов,
но почти слышишь смысл,
уносящий, возвращающий душу,
маневровый ревочек из-за леса по ночам


.
.
на твоей руке бьётся жилка,
мы всё ещё живы,
а вокруг ледяная жуть,
так будет, когда мир замрёт для тебя,
и воздух, и время, и будет только лёд,
но нынче, пока воды и лёд не настали,
почему же мы это видим,
может быть для того чтобы успеть,
всё договорить друг другу,
пока не стало всё равно,
блестит и переливается на солнышке стеклярус,
розовым отдают сломы берёзовых сучьев,
звенит на ветру ледок,
синицы пытаются что-то достать их запертых веток,
ты кричишь, бьёшся рыбкой об этот прозрачный дух,
тот, что закрыл для нас путь назад,
и тишина космоса отвечает,
что ещё не конец,
что впереди сияющий мир,
он светит сквозь лёд,
с другой стороны,
только нам нужно успеть
что-то сделать и сказать,
прокричать может быть,
но в этой тишине и всеобщем крике
стыдно кричать, стыдно говорить,
и мы молчим и разлетаемся
в ледяном холоде Вселенной,
в сиянии голубых звёзд,
под тихие звоны
кометных бубенцов


.
и зачем нам с тобою невидимый мир,
если наш собственный, в котором мы живём,
потихонечку но верно становится невидимым,
вот ночная пелеменная на площади Ногина,
уже и нет ни площади такой, ни улицы,
дом Зайцева, переживший пожар 12 года,снесён,
а в невидимом нашем мире
всё мы перед закрытием метро
едем в нашу пелеменную,
две со сметаной и две так,
полуневидимо, полумы

(фото И. Нагайцева, конец 80х,
из жж Дедушкина,
«московские пельменные»)
http://a-dedushkin.livejournal.com/909643.html


.
.
маленькие зелёные яблочки,
кислые, несбывшиеся ещё дни,
в холодном, мокром небе
и огромных листьях яблонь,
невозвратное время, друг мой,
и его шестерёнки снежные,
всё такое чужое, ненужное,
и непонятная, незнаемая,
упоительная сладость сбывшегося,
в этих будущих яблочках,
в кислом холодном дне,
в бессоннице, растерянности,
в том что вся сладость небесная
может вырасти только из того что ты знаешь,
из нынешней растерянной, мокрой,
дрожащей, растущей звёздными ночами,
единственной надежды-кислоты


.
.
равноногий рак под корою сухого дуба,
подскажи, куда же плыть дальше,
такая тишина наступила,
только ревок маневрового
в темноте со станции,
и только мы вдвоём, навсегда —
будто существует такая страна Италия,
глубокая, будто бездонный колодец с живой водой,
заберите обратно душу,
по вечной гарантии,
она темна, не работает,
как и всё у нас тут


.
.
хочется идти по берегу моря,
по берегу серого, холодного, бесконечного моря,
помнишь этот миг, когда после долгих лет сна
ты увидишь его тихую мировую душу,
и всё станет самим собою,
наполнится чем-то огромным,
и ты бродишь по берегу,
не зная, куда девать столько смысла,
помнишь наши разговоры на берегу,
золотые горизонты несбывшегося,
и возможность видеть друг друга,
будто белые пыльные дороги в темноте,
на камнях стелились алые пионы,
под деревьями цвёл подснежник,
будто чаша с цветами покоился мир,
и вот, ты видишь, оно там стекается с небом, голубое,
что-то говорит тебе, только не разобрать отсюда,
только в раковине «шшш, шшш» —
то ли кончилась пластинка,
то ли ты не знаешь этих слов


.
.
как снег на голову вернулся блудный сын,
за окошками церкви московский снегопад,
и видно всю Россию, течёт белая река с небес,
и видно за окном занесённые снегом ёлки
Порженского погоста, и озеро, и деревню;
слетают комьями с душ-деревьев исповеданные грехи,
в слякоть городскую серо-мокрую обращаясь,
и видно сквозь завесу реки Москву, которой нет


.
.
ах, душа-птичка,
бьёшься о потолок,
а всё об пол,
где-то звенит,
разливается звон,
да мне не слышно,
под полом, бетоном, графитом
связанный ждёт дракон,
это тоже ты, моя радость,
моя малышка


.
.
подобно всякому человеку в лаптях,
что может заходить очень далеко,
ибо лапти, у них другие пути,
мы с тобой идём по признакам,
по зракам внутренним,
с несомненностью слепых,
или мышей под снегом,
а то покажется лет на двадцать,
что никуда не идём,
а только мимо проходит время,
насмехаясь, лето, осень, зима,
протекают далеко наверху,
или мы идём по кругу,
понимая всё меньше,
с каждым кругом
всё непонятнее,
всё ближе к основе,
где-то рядом выход,
который никому не нужен,
смеются люди, и время,
неужели всё было зря,
или незря,
имеющий очи да увидит,
да узрит вещество


.
пятая Вологда, в которую невозможно попасть;
чернота горелых брёвен
в снегу больших невинных лепестков яблонь,
Софийский собор, в котором ни одного человека,
ни одного, пустой,
наполненный невозможной пустотой,
узрят чистые сердцем,
пустая городская баня №8,
запах осинового дыма, как в раю,
в печах парилки меркнет малиновое зарево,
как уйти отсюда?
жар обнимает и снимает с плоти пелену;
совсем русский город со своим лицом,
каких почти нет уже,
рынок без чужой речи и глаз,
разбитые остатки резных заборов,
кирпичная надпись «Слава КПСС….1967»
на заводском корпусе реальнее,
чем реклама на деревянных домах с балкончиками;
вот тебе масло, вот кружева,
вот евроремонт в доме Шаламова;
будто чистое отраженье этот город,
совсем тёплое недавнее отраженье неба,
которое столько жило-жило на земле,
да недавно вознеслось,
и не войти туда, не попасть;
утром старик в старорежимной кепке-восьмиклинке
осторожно несёт рассаду на вокзал
но задолго до утра повисает в изголовье
серой наволочкой белая ночь


.
.
вселенная расширяется, а я нет
так отдаляются люди, родные и друзья
и не удержать, и бросаешь пытаться,
как Нильс, который не может наказать кота,
потому что не дорос до человека,
только и ждёшь, куда принесёт тебя эта гусиная стая,
этот ветер уменьшения себя,
и какие три загадки надо совершить,
чтобы снова стать большим
чтобы просто стать большим


.
.
мы кажется спим,
будто бы мы умерли,
наши лица бледные, будто нас нет,
и мужики похоронщики говорят вам,
три раза дотроньтесь до креста,
но ты представляешь себе, я жив,
и ты жива, хотя это странно,
ай да мы катались с тобою на пролётке,
ай Алёша с краю — а я в серёдке,
внутри головы будто круглый лежачий камень,
а на улице весна света, тают снега
и сияют летучим холодом
небеса наших с тобой несбывшихся надежд


.
.
сидят по углам,
в пыли и темноте компьютера,
авторы текстов, притаившись,
ждут сигнала паутины,
и только звякнет колокольчик,
чу! се неопытный, наивный
читатель тронул нить,
и вот, он выползает, автор,
пошевеливая жвалами,
увидишь, услышишь его,
беги, читатель, как Фродо,
на свет из лабиринтов Мории


.
.

закрываешь глаза,
и будто летишь куда-то,
мимо пятен цветных,
в белой заоконной вечности,
то заметает снежок,
то дождь, то туман,
эта слякость блаженная,
представляешь,
можно шлёпать бессмысленно,
уволившись с работы,
по снежной воскресенной воде,
в безмятежности, свободе сердечной,
вдоль берёзовых плачей,
мимо пятиэтажных белых снов безвременья,
и кажется, что всё так хорошо,
будто и вовсе не может так быть


.
.
кто-то помолился с того света
и упала первая капля весны;
льдиной, отколовшейся от материка
и невесомой, несомой неведомо куда,
(неведомо — домой ведо́мо),
душа во сне летит —
проснувшейся берёзой
качается в небе голубом,
журчит подлёдной водой;
за окном опять идёт снег,
он растает списком прощённых грехов,
неизбежно,
как неизбежно благое иго Великого поста
приведёт домой


.
.
а когда ты, сжимая старческие кулачки,
уже ничего не сможешь прохрипеть,
кроме проклятий небесам,
пусть явится к тебе душа твоя,
обнимет тебя и напомнит всё лучшее,
что было с тобой и в тебе,
и ничего не будет страшно,
потому что всё увидится ясно,
одно твоё прикосновение
в пепел превратит камни,
вот лёд и весна, тает ранний снег ноября,
вот дождь, сосульки и дудки снегирей,
и ты летишь, летишь на лесом —
а вся погоня за тобой,
за твоим образом,
за всем миром —
далеко позади

.
.
это чувство бессмысленного,
что все мы, по независящим от нас причинам,
никому совершенно не нужны,
потому что мы нарисованы на картине,
которую никто не видит,
может быть она висит на стене,
в доме где никто не живёт,
может быть в расселённой пятиэтажке,
и только иногда заходят мужики за чугуном,
бомжи переночевать,
или мужчина с маленьким сыном,
которого у него нет,
чтобы показать мальчику хаос,
как он есть, в летающих обломках бывших жизней,
и вдруг, посмотрев на картину, видит тебя,
а ты как раз едешь куда-то в трамвае,
и тебя накрывает глубина происходящего,
и ты становишься самим собой,
потому что без этого человека
который смотрит на тебя тебя почти и нет,
это не ты, почти не ты, себя ты не видишь,
а только его глазами можешь увидеть себя,
и ты счастлив, потому что видишь всё,
его глазами, главное, что есть этот взгляд,
вообще есть что-то, что есть на свете,
и как сохранить эту память,
которая утекает, утекает, утекает,
разве что только записать,
непонятными себе самому словами
записать, письмо самому себе,
о том, что есть, что всё на свете есть,
и ты тоже, и ты


.
.
хочется накопить в себе снега,
на зиму, на лето, чтобы хватило надолго,
за окошком электрички гаснет день,
разливается пеленой, сереет белая туманная пыль,
и из-за забора станции шапкой вылетает ворона;
буквы пророчества осыпаются веточками, прохожими,
время льётся снегом по ветвям берёз
и ветвями стекает в мокрый воздух,
хочется дышать, бежать куда-нибудь,
например на лыжах, которых давно нет,
догонять чувство снега и леса,
это бумажное, книжное, буквенное среди сосен,
пахнущее смолой, заворачивающее ледяным узором;
а яблочный народец не спит, не унывает,
вот бы научиться у него терпенью и покойствию,
не бросаться на людей и тихо ждать звона бубенцов;
летят огоньки в электричечном окне, обгоняют поезд,
летят в темноте вперёд и назад,
надо верить, помнить, знать, что живы все вокруг,
а то так и помрёшь спящим мертвецом;
мёртвое хочет прикоснуться к живому,
а живое хочет спать,
или не может спать,
потому что ночь бесконечна,
как бесконечно всё хорошее,
когда время исчезает насовсем


.
.

во сне метель, и всё белеет за окном
слышится сквозь метель отец,
и только странно во сне, что так холодна душа к снегу,
что не ликует этим озареньем белым,
новым светом, чистотой, не обмирает от восторга —
и как пуста она по сравнению с отцовской теплотой;
ночью на чёрных лужах мерещится лёд,
драными лоскутами висит на яблонях лунный свет,
бредут куда-то в подводном городе потерянные люди,
вода прозрачна, холодна, неслышно затекает в душу —
и только время наверху несётся — неслышно как вода,
и что воля, что неволя — всё равно, всё равно


.
.
лес, почти темно
шлёпаются в снег холодные капли
в ельнике тёмный полог накрывает со всех сторон;
впереди чудятся голоса
и в этих чёрных стволах —
вон, вон, кто-то шевельнулся;
тут, в середине маленькой чащи, нет никого,
только туман стелется в березняке,
торчат чёрные культяшки высоких пней
а поперёк тут и там крокодилами
замерли поваленные стволы
снег свалявшийся, грязный, как старая вата
в бороде советского Деда-Мороза;
ни чирика, ни писка, ни шевеления какого
все тихо сидят по норам, гнёздам,
а вокруг лесного островка гул, зарево,
огоньки по периметру, и только в чаще,
в глубине — нет ничего близкочеловеческого;
хочется почувствовать время, а времени нет
в России было время до какого-то момента,
а теперь его нет, прекратилось, потерялось,
и потому не видно ничего связанного с прошлым
(оттого, кстати, стирание следов времени
так трудно вменить в вину)
26 нб 2007


.
14100463_1175309822514657_363573990534825860_n
нынче каким-то страхом ты привязан
к простому веществу, к очевидности,
будто кошка не уходит от дома далеко
или вещество и целый мир и лес
будет украден, если выпустить его из рук,
а раньше, я помню, мир был надёжен,
и могли быть написаны такие книги,
как «Возвращение к горизонту»
и «Следы ведут дальше, или
полпузырька философского камня»,
про маленький город,
с этим чувством неразрушимости мира,
согласным с твоим собственным
очевидным опытом вечности
и возможностью бесконечной дороги,
и что ты ни за что не держишься,
а всё само навсегда держит тебя,
и вот ты теперь схватился
за что-то во тьме,
и не можешь отпустить,
потому что не видно дна,
а там на дороге далеко
светит придорожный фонарь
на смолёном столбе,
переливаясь разными цветами,
волшебный фонарь из сна


.
.
сны, сны, сны,
с твоими слезами,
с упрёками, с невозвратным прошлым,
серая простыня больницы за ёлками
и ночная беззвучная жуть,
и будто любое живое,
приколотое иголкой боли
к странице ночи,
ты хочешь только не быть,
а ведь мёрзлая земля,
в которую смотришь,
таская тяжесть металла,
звенит и прозрачнеет,
и оттуда светится весеннее золото,
сладкий воздух первых почек,
(помнишь позавчера
были зелёненькие почки сирени во льду,
будто заколдованы, а так оно и было),
золотая мёрзлая земля
и заколдованная сладость весны,
и лёд, лёд большими кусками повсюду,
будто соль, куски соли,
соль мёрзлой земли,
сияют замёрзшие слёзы
всякого живого,
кому больно, кто попался,
кого едят, не ведая, что творят,
на праздник, или просто так,
летит сквозь космос комета из слёз,
сияют её осколки,
всеми цветами льются
и утешают чистотою цвета,
знамение сие с небес, вонми,
увидишь во сне и наяву,
жертвенное существо льда,
и только этим и дышит мир,
всё остальное ненастоящее,
кроме красок во льду беспамятства,
и ты сидишь в подводной лодке
на дне, в глубине души,
пытаясь спасти человеческий образ,
а сверху бум, бум, бомбы,
подлинное зовёт тебя наверх


.
.
не бережём буквы,
стираем, снова пишем,
белое море пустой бумаги,
мокрый холод во дворе,
и где-то там спит рыбка,
глубоко в снегу, в лесу,
в бумажном море,
что тебе, старче,
а ты и не знаешь сам


.
.
в дожде и тумане виден Зимний дворец,
и мосты, мосты к себе домой,
в то, что так и не случилось,
неужели все наши разговоры
будут теперь только про еду,
про безобидное, что не обожжёт,
стукнись башкой об Эрмитаж,
и оттуда выкатится золотое колечко,
покатится, покатится колобком,
куда-то в Лифляндию,
чтобы пропасть между досками пола
на старой даче осенью,
и не найти его,
куда уходит всё наше золото,
дедовский перстень,
бабушкин крест
и шпенёк от часов,
золотые денёчки бывшего
и зорные разводы в окне хрущёвки
сквозь переплетенье тополиных ветвей,
пустота оскалится на тебя
на месте где было твоё,
не плачь, мы всё найдём,
мы всё вернём когда-нибудь,
мы ещё выпьем в дождливый денёк,
«алё, наша смерть на сегодня уже всё!»


.
.
пейте сонную трускавецкую воду, и вы будете спать без снов
в жёлтой подводной мути блестит чешуя преждебывшего,
проплывает мимо всякий душевный мусор,
незнакомо застывает непластмассовая еда;
там, на тёплом краю человеческого, коровы дают молоко,
крестьяне живут вечно в своих дедовских домах,
обжигают кожу неостывшим временем
деревянные завитушки львовских дверей
мутное стекло показывает ясно
и неслышно говорят маскероны,
горбится речной волною
отполированная за век австро-венгерская мостовая,
серебряная тарелка блестит в чернильной карпатской ночи,
а что показывает — не разобрать, не понять,
ясно только что это самое то важное,
за чем гоняешься давно, так близко оно,
что тяжелеет всякий разговор, исчезают слова,
являются те кто всегда спешат увести с дороги;
сонным бредом и злым бормотанием мертвеца
уговаривает из-за блестящей покойной глади
голос телевизора — отворитеся, отопритеся…
глядишь в туман, а там только мутные ёлки,
капли на золотистых травных стеблях и чьи-то тени,
а потом и вовсе ничего, край души,
нависаешь над густой бездонной молочной пустой
и слушаешь, таращишься в опустевший суетою мир


.
.
дорога этих дней,
дорога в Вифанию,
или в посёлок Сельхозтехники,
она теперь вымощена булыжником,
и каждый камень, по которому
стучали колёса телеги,
бом-бом-бом,
это голова кроткого,
которых не счесть,
а сверху асфальт


14086332_1175204369191869_305963219719293656_o

Углич

говорят, надо не ныть, а делать,
что-то делать в темноте,
рыть, рыть, будто червяк,
или аббат Фариа,
или молча предстоять,
пока дворня делит хозяйское серебро
и рыщет по сундукам русскую идею,
а ты вглядись во тьму,
там пожар или кто-то плачет,
и вокруг чёрный мокрый осенний лес


.
.
шинок в кустах

на куче гнилых забродивших яблок в кустах —
натуральный трактир,
осы, если тронешь яблоко, 
с трудом вываливаются на землю —
и изо всех сил(в ужасе) расползаются
не могучи подняться в воздух,
да и ползут криво,
пьяная прекрасная бабочка адмирал,
неровно взлетев садится на рукав,
мухи глупо болтаются вокруг, падая вниз без сил
и шершень лежит на боку, тихо шевеля лапками,
все уже не повинуются инстинктам
и живут полной жизнью,
забросив дела — а впрочем, —
они не переживут зиму и знают об этом,
и это прощальный пир в осоке


.
.
ледяные, прозрачные дребезги,
лёгкий, весёлый мороз,
ночь сияет,
и будто вот-вот,
вопреки плоскому, закатанному духу времени,
явится упоительное вино всецелости,
двенадцать месяцев,
костёр в лесу,
говорящие птицы
и безоблачное звёздное небо бытия


.
.
я не хочу знать,
потому что знать это ловушка,
во сне только что ты был погребён,
а проснёшься и понимаешь,
что вот-вот, может быть позже,
но это обязательно будет,
тоска смертная охватит,
камень сожмёт и нечем дышать,
будто нету неба и солнца,
и мертвец говорит вместо тебя,
но я жив и ничего мне не нужно,
подлой правды и гнусных новостей,
не смотри туда, это всё уже горит огнём


.
.
ходит вокруг неловимая рыба-мысль,
не даётся,
может только и нужно,
написать всё заново,
в общем миру слов-душ наших
сохраним свою землю,
расписавшись неотменимостью йоты и черты
из всего что было,
своим телом,
только чтобы все видели,
или знали, что ты неизменен,
даже если тебя больше нет,
вот мне например очень важно
нужно как воздух
чтобы кто-то удерживал меня издалека
даже если я пал, или упал,
и я всех буду держать,
и держу, даже когда меня нет


.
.
тихие вздохи осени,
где-то на Волге, на берегу, на горке,
в доме где из окна видно воду,
там одна старушка смотрит
в кривое окошко кухни,
и так же тихо, не видно ей,
идёт ли по реке баржа с арбузами,
которые уж давным-давно не ходят,
звенит железный мостик через овраг,
ветер выносит из леса дух грибной,
август вспоминает как было тут,
под горой колхоз и над горой колхоз,
в плеске воды полоскалка,
а дальше голубой деревянный дебаркадер
и прямо в небеса речные уходят —
«Комета», или «Ракета», или «Метеор»

13737538_1103722643019699_2750758097473537539_o

«Пристань на Волге.»,2016г.,60-40 см.,орг.,м.


где бы то остались ещё эти пристани…

помню этот вокзал по 92 году. это абсолютная, неповторимая, запредельная красота.

…из тех вещей, зданий, мест, людей, на которых остались следы из времени, когда мы ещё на свернули непоправимо не туда. это и мучит, эта близость и может быть непоправимость, в том вокзале я столько сидел на деревянных фанерных сиденьях, изрезанных, расписанных, и сгущённое время мерцало вокруг, так, что невозможно было выйти оттуда, поехать в Тихий уголок.

.
.
из окошка льётся холодный ночной воздух,
а всё равно нечем дышать;
обрывки всяких песен,
будто ключи, открывают
ящики уже прожитой души,
а кроме их света ничего тут нет во тьме;
из зеленей садовых выступают
женские лица, что-то говорят,
не разобрать,
белый свет ночи на Невском
в окне коммуналки,
в какой бездонной красе
промелькнула жизнь,
а когда ты предстанешь,
соткёшься снова в бессонной яви,
скажешь что-нибудь простое,
то может быть озарится всё целиком,
то, что кусками рассыпано в ночи
и перед самым отправлением поезда
наконец получится прибыть, вдохнуть,
вбежать в здание вокзала,
заказать кофе и пельмени
под неоновой синей вывеской
«Ленинград»


.
.
нынче теряет силу всё плохое,
как тонка, как хрупка обыденность,
шуршит, шелестит, льётся холодом позднее утро,
большая рыба ходит возле дома по ночам,
я слышу её, но не могу постичь,
она слишком велика,
тут только и есть подлинная вечность,
в этой заброшенности, тупиках, пустяках
и ходючем тумане впереди,
будущее уже состоялось,
и нитью тонкой, ветхой
возможности что-то исправить в прошлом
связаны мы с вечностью,
порвётся эта нить, сгорит,
и кончится вечность


.
.
через ветки, сквозь шуршащую листву
спящие утренние иглы холодного солнца,
в темноте дымные туманы светятся,
плещутся за забором огороженного поля
и льётся оттуда в низину дороги
варево подмосковной невнятной ночи,
призрак города стоит на пороге,
его свет, шум и чужой бессовестный запах,
он пьёт здешнюю тихую невозвратность
и крадёт накопленную, настоянную суть;
что-то невыразимое пропадает,
как вкус совсем особенный у плодов
привитых, давно спиленных яблонь,
подселённым соседом слоняется юрость,
оставляя блестящие улиточные следы,
ночью валяется, мнёт траву кто-то за дорогой,
кто-то изнутри антоновских яблок,
бугристые, тяжёлые, скрипучие,
хранят и заключают они в себе будто коня,
коня из яблок, глухо в траву
стучит копытом он по ночам
и зовёт его то мутный зрак луны,
то крапинки зорные огня
на золоте верхних веток,
куда податься осеннему коню,
коню из яблок, где поваляться,
в дыму ли светящихся туманов
или в сене сонных утренних игл…
ворон над домом пролетел,
прклекотал горохом,
а из эха ему вторит другой,
по дому щепочкой скачет лягушонок,
и весь день кричит у соседей петух,
сонны серые тени, расплывчаты,
буреет сухая осень и не цветёт,
а суть её пала, раскатилась ковром,
собирай, носи за дорогу,
прячь в бочки и ящики,
настаивай дух в сарае,
готовь мышиные пиры


.
.
такая невозможность ничего высказать,
будто из всех людей словесным даром
лишь почему-то ты один не наделён,
а так и есть, от них же первый аз,
это чувство последнего,
которому, обернувшись, нечего сказать,
потому что некому, и нет слов;
и чем больше людей,
тем больше некому,
и каждый — последний


.
.
нежность ко всем,
только это может быть,
ввиду скорого расставанья нашего с миром,
с неповторимым собраньем нашим тут,
а нынче содержатся так только некоторые замки,
и дальние леса с деревнями,
а вымершие звери ждут
у лестницы на первом небе,
когда можно будет спуститься,
лестница-безмятежность,
возможность исправить то,
что исправить уже никак нельзя


.
.
утром только звон в ушах,
да разлитое солнышко,
ещё холодное, в дымке,
в воздухе носится
радостный дух деревьев,
будто стая невидимых щенков,
и костёр в рёбрах с ночи стынет,
будто печь греет, греет весь день,
что-то неведомое, о котором нет слов,
новая жизнь, о которой мы мечтали,
вот она, зелёная птичка прилетает,
садится и смотрит, смотрит на тебя,
ждёт, что ты заговоришь с ней,
есть ли другой человек на свете,
вот он, без кого нет воздуха,
а ты идёшь мимо, смотришь мимо,
ни для кого ничего у тебя нет,
нищий тащится по дороге,
а там тоже ни синь пороха,
сыра земля, в земле косточки,
а над нею души-щенки
носятся, носятся мимо,
кажут из-под пыли
острые ушки тюльпаны —
чувства, непрожитые вовремя,
несказанные когда нужно слова;
последней метелью заносятся
единственные судьбы наши


.
.
чёрно-серая и чернильная ночь,
тени стоят по углам, выпивают,
впереди спешат на электричку
отдельные чёрные брюки-тьма
и сияет в неба фонарях помойка 
загадками сломанных вещей


.
.
зачем тебе снова тело,
не лучше ли спать,
или всё-таки все живы,
иди куда-то, куда-нибудь,
хоть место твоё потеряно,
всё потеряно,
пока ты не был


.
.
бесконечный ряд облаков,
небо в дымке голубой,
ветер за окошком,
тихий свет весны;
это небо будто
только над Ярославлем,
над Угличем такое безбрежное,
когда первый раз оно открылось
такое над рекой, и пахло илом,
и рыбные мальки прыгали
в тёплой воде у берега,
вот опять я вижу его,
Лазорева суббота,
будто в первый раз,
а сорок лет,
как четыре дня,
беспамятные,
раскатились горохом,
криком ворона,
где-то на дороге,
мощёной булыжником,
в Угличе, на левом берегу


.
.
по тонкому ледочку, по будущей весне,
как колокольчик зазвенит,
ледок расколется как ваза в Летнем саду,
и в каждом осколке буду я быть везде,
идти по коридору коллегий, смотреть с моста на шлюз,
тополиные ветки будут плавиться в разлитом закате,
буду я валяться на горячей изразцовой лежанке,
а на Левом берегу, где деревянный старый магазин,
остановится телега, там мешки с хлебом и мужик,
и над ним поёт и кружится — хрустальный купол небес?
да, пожалуй что купол, а с речки тянет водой,
и вокруг на тысячу вёрст —
не сотворится ни одного зла


.
.

что-то изменилось в мире,
и непонятно что;
живёшь по инерции, как раньше,
а всё уже не так,
и никого нет, и ничего,
что было таким,
потому что всё это прожито…
и, как снег нежданное,
новое, не вызывающее никаких чувств,
кроме восторга и тишины,
то, к чему было обращено прошлое,
пришло — и не видать его,
а только закончилось одно,
и началось другое,
может в нём и нет тебя,
и ты свободен от нынешнего,
иди, куда хочешь,
в город Бремен например


.
.
пейте сонную трускавецкую воду, и вы будете спать без снов
в жолтой подводной мути блестит чешуя преждебывшего
проплывает мимо всякий душевный мусор
незнакомо застывает непластмассовая еда;
там, на тёплом краю человеческого, коровы дают молоко,
крестьяне живут вечно в своих дедовских домах,
обжигают кожу неостывшим временем
деревянные завитушки львовских дверей
мутное стекло показывает ясно и неслышно говорят маскероны
горбится речной волною отполированная за век
австро-венгерская мостовая,
серебряная тарелка блестит в чернильной карпатской ночи,
а что показывает — не разобрать, не понять,
ясно только что это самое то важное, за чем гоняешься давно,
так близко оно что тяжелеет всякий разговор и исчезают слова
а также являются те кто всегда спешат увести с дороги;
сонным бредом и злым бормотанием мертвеца угорваривает
из-за блестящей покойной глади голос телевизора —
отворитеся, отопритеся…
глядишь в туман, а там только мутные ёлки,
капли на золотистых травных стеблях и чьи-то тени,
а потом и вовсе ничего, край души,
нависаешь над густой бездонной молочной пустотой
и слушаешь, таращишься в опустевший суетою мир


.
.
тут всегда поют птицы
в доме во всём веществе остывающие знаки прошлого
которые я уже забываю как читать
на закате тёплый дождь сбивает лепестки вишни и висит радуга,
а утром солнечный зайчик от чашки с чаем пляшет на потолке
ночью холодная артезианская вода журчит в густых одуванчиках
и можно позавидовать покою того
кто укрылся среди их тропических стеблей
мутный месяц со звездой видны сквозь яблоневые узоры
а в костре сворачиваются веточки лапками огненной птицы
и улетают вверх, рассыпаясь на искряные снежинки
загадочны тут пути котов и коровы иногда бродят по лесу
и я помню тех, кто жил тут давным-давно
здесь всё меняется каждый час, и свет, и небо, и воздух
но я живу там, где ничего такого нет
а есть только тени от всего
и всё настоящее кажется сном, без которого можно обойтись
вот это и нехорошо, как можно привыкнуть — к любому небытию


.
.

поутру собака Авва вспоминала запахи;
вот ночь в Карпатах, деревня Грабовец,
вся на горках, и жилые огни внизу и вверху,
запах проточной ледяной воды и обжитого дерева,
и чёрная собака бесшумно по деревне бежит за луной;
а вот Дворцовая площадь ясным осенним днём
и полёт над нею на Мойку и дальше,
мимо Михайловского замка
через Литейный на улицу Чайковского,51;
а потом на перекрёсток с Невским, напротив Сайгона,
и стоять, опершись на косяк,
и время исчезает в совершенстве остановившегося мира;
а вот углический дом под вечер августа,
и на синем велосипеде везутся корзины белья —
полоскать вминеральной воде, и невыразимого вкуса вода
протекает плоскими струями
между мшистыми досками полоскалки,
холод и запах тростника,
в лужах от соседних ключей прячутся пиявки,
а в ручье ходит загадочный жук-плавунец,
и завораживающей, неповторимой красоты арка шлюза
говорит о незабываемом, но прошедшем и неизвестном мне огромном;
и сквозь щели ворот медленные водопады;
а вот московские пряники и парады на Красной площади
и первый снег, открывающий небо над ней и время;
а вот, а вот… почему же и зачем ты упрекаешь меня,
что я вовсе и не жил на свете?
собака потянулась,
допила разбавленное горячее Мерло с приправами
и отправилась на дачу,
белить яблони и открывать продухи;
до субботы включительно нет никакой веры злу


.
.

бум!
вечернее яблочко стукнуло в крышу;
кольцо вкруг лесочков наших,
в которых стоит деревня, сужается,
дороги, стройки со всех сторон;
тут же под куполом Переделкинским
подмосковная бывшая глушь,
оазис предбывшего;
сюда, спасаясь, слетелись, сползлись, сбежались
все живые с окрестных полей,
совы, мыши, жуки, дрозды,
и даже цветы, деревья с грибами,
нечисть всякая наподобие леших,
домовые с пустых деревень;
в колодце возле дома
поселился старый тролль Харольд,
в последний ливень
выбил он в саду трубу летнего водопровода,
напустил из неё возле душа глубокую лужу,
ну это просто от избытка чувств,
а так — обычно спит или разбирает монеты,
что получает каждый раз
при откачке воды со своего колодца;
ковчег плывёт, качается…
днём из крана заточится капля,
вспыхнут, прольются с неё сквозь тебя все чистые цве’ты,
звездой, серебром падёт она, и новая капля точится


.
.

три программы телевизора лают за деревней
зов беспамятства, усыпляющая песня-газ
прямо за душу хватает, рвёт бешеная собака,
кусок за куском хлебает отчаянье твоё —
а где-то, не в яви, давно уж нет, но не во сне,
серыми от дождей верёвками запутан двор,
на них сушится простынями вся судьба,
все прожитые накриво дни, опустошённость;
выцветают больные листы сливы, сохнет малина,
плавится безводный день, журчит мутная водица —
как рядом эта зелёная глубина океана,
в которой несть болезни, как хочется,
чтобы несть болезни бы здесь, не несть;
что впереди, закат, и после сполохи жаркие,
всё равно тёплый ручей течёт насквозь,
свет позакатный, печь с с ягодным пирогом,
на двери ночью тайнодвижутся тени-веты яблонь,
за забором ёлок бродит молодая картошка луны


.
.

так мило сердцу
всё во что вложено хоть что что-то внутреннее;
то что раньше казалось обыденным
и таким далёким как всё на свете
а нынче куски бетона, одноразовая посуда
и обглоданные мослы человеческого,
бегают драные собаки и котики прячутся по углам,
чтобы их не фотографировали,
только на небе, так противореча нынешнему,
облаками, солнышком, ливнями и радугой
каждый день нам снова и снова
повторяют Книгу книг;
зелёные яблочки,
бум, бум, глава за главой,
кукушечка час за часом,
ночь сменяется днём,
жребий брошен,
мир разделится на живое и новое,
на новое и мёртвое,
на мёртвое и на Книгу облаков


.
.

расползаются не помнящие друг друга дни, как рачки на берегу,
выброшенные волной, и все тащат свои блестящие раковины,
мчатся обратно в общий пенный дом июля, в океан непроисходящего;
отнесло далеко, забвенно облака липового и жасминного цвета,
проросла водорослью крапива сквозь гору-лодку срезанных ветвей,
и, заполонённая вьюном, темнеет вечерами трава-волна за забором,
с белыми бурунчиками закрывшихся цветов…
безо всякого календаря и как попало туда-сюда бродит по небу
потерянная, оставленная, потерявшейся кошкой полоумная луна,
не понять ничего, не внять бывающего,
гнутся мачтами под тяжестью яблонного ветра переполненные ветви,
планетами с неба летят в траву скрипучие кислые незрелые яблочки
и нагие, первородные, манят в полумраке русалочьей зелёной белизной,
неслышно и стремительно растут ночами сладкие огурцы,
в тазу с малиной гибнет цивилизация
разноцветных задумчивых мельчайших,
и отдаёт малиновому цвету тихо меркнущее устье печной зари;
смотришь в электричке вперёд, и в отраженьи дверном,
в двойном отраженьи в окошке улетает вперёд лес,
не догнать его, не успеть за ним,
ни за чем не успеть, ничего не догнать, не вернуть,
плетёшься, заплетаешься, на дне садовом прорастаешь
в неизменность возвращения истёкшей воды…
в жаре и мареве июльском Апраксина двора колышется воздух,
будто река течёт насквозь, и возле речки
на водяных стенах царского дворца
оживают, шевелятся античные белые фигуры…
а река течёт сквозь дворец, через сад, мимо дома,
всё зовёт уплыть вместе с собой


.
.

колыхание зелёных облаков в лесных небесах
горечь свежескошеной травы и земляная кровь
лепестки шиповника на самом дне души
ещё бывают толстые кисловатые блины
как хорошо спится тут!
снится всякая незлая чушь,
но открытость чего-то внутри, какой-то дверцы,
о которой вспоминаешь лишь тогда, когда она открывается,
и невозможность удержать это присутствие самого себя в своей жизни
иногда кажется, что разум, смысл приходят ко мне лишь во время письма
а не пишу, и всё потоком сквозь меня — и тут же уносится и забывается
остаётся только выметенное русло и камни
эта река течёт по кругу, иначе почему она снова и снова
приносит одни и те же камни,
обжигающие душу, неисправимые, непоправимые


.
.

всё полнится Я, яблоками;
облака в доме,
и шум их, и запах;
хотеть туда, откуда катятся они,
в безбедность и нетронутость тех мест,
неразрушимость живого, что ли,
или ещё что-то,
потерю чего все мы чувствуем,
задыхаясь сегодняшним днём,
и никто не знает этих слов


.
.
будто участвуешь,
делаешь работу во время большого взрыва,
и потому не страшно что всё полетит в пропасть,
что мир катится в тартарары,
такое чувство связи со всем на свете,
со всем важным и сущим,
что ничего не страшно…
а потом оставит причастность,
и всякая мелкая пустейшая страсть
будет тебя трепать как грелку
и словно ветошь на обочине нудить —
чувство неучастия ни в чём

в сером тяжёлом мокром небе
вьются мелкие тёмные мушки
и кажется идёт снег

бум!
скрипят под ногами в саду кислые яблочки,
погружаясь в землю;
из-за серых небес, из зелени дальней
двинулась рать, растёт на глазах;
яблоки, сливы, вишни,
малина, смородина, милорд крыжовник;
скоро, скоро различим
цвета их мундиров
и благородные черты гербов

бум!
вечернее яблочко стукнуло в крышу;
кольцо вкруг лесочков наших,
где стоит деревня, сужается,
дороги, стройки со всех сторон;
тут же под куполом Переделкинским
подмосковная бывшая глушь,
оазис предбывшего;
сюда, спасаясь, слетелось, сползлось, сбежалось
всё живое с окрестных полей,
совы, мыши, жуки, дрозды,
и даже цветы, деревья с грибами,
нечисть всякая наподобие леших,
домовые с пустых деревень;
в колодце возле дома
поселился старый тролль Харольд,
в последний ливень
выбил он в саду трубу летнего водопровода,
напустил из неё возле душа глубокую лужу,
ну это просто от избытка чувств,
а так — обычно спит или разбирает монеты,
что получает каждый раз
при откачке воды со своего колодца;
ковчег плывёт, качается…
днём из крана заточится капля,
вспыхнут, прольются с неё сквозь тебя все чистые цве’ты,
звездой, серебром падёт она, и новая капля точится

— почему же Вы так думаете,
что хватит мол уже плохого,
что кончилось оно, будто в магазине,
а может быть теперь-то придёт и вовсе всему конец?
— не знаю… хватит уже.


.
.
яблоки падают и ударяют всё громче,
напоминают, бьют по голове;
лает собака, стрекочут кузнечики
и в окошко льётся холод с опушки,
мы пока живы, и вы пока живы,
и не простыли наши вещи,
и есть неразрушимая вечность
в этом нашем нестойком и неповторимом
деревенском доме на Земле;
падает снова яблоко-звезда Белый налив,
и нагим боком русалки манит из травы-воды,
номерными небесами ступени лестницы на чердак,
и неспящее чудо существования вещей,
когда можно в Граале таза серого, блестящего
варить добро и зло, и переваривать неудачи,
и настаивать несостоявшееся,
прошлогодний снег и небывшую зарю;
если забыть закрыть холодильник,
то начнётся зима, или скиснет творог,
всё отчётливей слова твои,
всё прозрачней, роднее;
сон невозможно вспомнить,
но так убедительна, так права
эта печальная, глупая чушь,
разные нелепые слова, заботы
и чувство прощания со всем;
» — Аграрии нас не поддержат!» —
говорит телевизор,
так оно и есть


.
.
уезжаешь на день,
а будто бы навсегда,
скоро осень, говорила звезда Белый налив,
и боком нагим мерцала в траве-ночи;
огурец рыльцем упрётся в сыру-землю
и растёт, растёт… тайное станет явным,
слишком явным и окончательно огуречно бесполезным,
потому что время уже ушло;
вот красненькое, яблочки высоко в небесах
и листья малины, что-то обмирает внутри и тает,
всё вокруг падает, бесконечно кончаясь,
ну прямо наша русская жизнь,
то толстая слива шмякнется,
то несколько яблок сразу,
хватаясь друг за друга,
будто актёры, которые по словам Юры Крюкова
не уходят по одному;
словно ясная и чистая книга,
что затянула тебя, заманила —
и вот последний лист ее,
а дальше ничего нет;
серое сегодня небо,
прямо казённая постель,
вечер, всё замерло,
всё, все, и маленькая птичка-душа в кустах
ждут, ожидают, и я жду, а нужно ехать


.
.
белеет в холоде ночи звезда Апорт,
и говорит из чёрных веток безвременья:
было зелено, побелело,
теперь паду на землю,
зароюсь в неё и встречусь там со всеми,
кого мы оба знаем,
ты только расскажи,
что передать им,
какие слова;
передай им пожалуйста
что я так скучаю по всем,
что лестница на чердак красится каждый год и крепкая,
что нам так вас не хватает,
и что вам послать,
скажите новым яблокам


.
.
» — наглая, бесстыжая рожа!» —
говорю я дрозду,
мешающему мне собирать соседские яблоки,
перевесившиеся через забор;
дрозд сосредоточенно топит длинный клюв
кажется до самой сердцевины яблока;
» — я не знаю что такое жадность…
зато знаю что нынче не стоит терять времени!»….
всё их стадо улюкает по-домашнему,
маневрируя по саду на малых высотах,
будто в «Звёздных войнах»,
с рябины на сливу, со сливы на яблоню,
чертя небо во все стороны
и душа тоже просится упорхнуть,
чертить небо, улюкать по-домашнему с ними,
ну прямо толстый гусь Мартин
в стаю к Акке Кенбекайзе


.
.
нет сна;
есть пропавшее бывшее,
будущее о котором не стоит думать,
рыба, ускользающая в зелёную тьму
и огурец-переросток, который не найти, 
пока он не явится сам;
вот глухая холодная ночь августа,
огурец растёт до неба,
он явится на рассвете,
если только над миром грянет гром


.
.
красненькие яблочки кап-кап
в молоко ночи остатками души
а беленькие наготой в павшем саду;
бродит кисель теней неразберимый,
тает звезда, дыбом стоит трава у дороги
и на повороте дремлет мутный жестяной кружок


.
.
заячати, друг мой, заячати,
грязью намазана земля, будто пещера,
и по ней отливаются колкие огоньки;
тени от смоляных фонарей
ветвями плещутся на воде асфальта,
под каждым кустом чужая речь
и зайчиком недокраденное
дрожит под ёлкой
в глубине мокрого леса;
и кажется, а вдруг всё хорошо


.
.
в дом лезут лягушата и пьяные осы,
яблоки устилают двор
провались в чёрное, в теплоту огней —
за открытым электричечным окном
расеянное холодное туманное утро 
с сонным солнечным разливом,
большой тихий птенец на пне,
в лоскутах бывшего крохи, остатки,
а может семена сущего,
и как зайцы прячутся они по старым дачам,
а дух времени рыщет по их следам
вдоль подмосковных заборов и мусорных флажков;
льносемстанция, это место недоступное злу,
там прямой телефон прямо в рай,
или может быть прямо через рай,
вон он, фонарь смоляной в конце дороги,
(там трансформаторная будка, вход в лес
и куча книг в неразберимой серости бумаги),
пробирайся, бреди, а не можешь —
ползи к нему во мраке,
на его переливчатый радужный зов, во сне, наяву;
а в темноте кухни
на снимке ещё до несчастья нашего
за спинами иноков Покровского монастыря
чёрной тенью повиснет
имперская арка Углического шлюза


.
.
ночью в лесу лунные пятна,
и полосы от фонарей с опушки,
еле можно угадать млечный путь дороги в темноте
и будто на том свете летишь в тёплом мраке,
тут всё родное и чужое вместе,
всему и можно и нельзя доверять одновременно,
пусто тут и всё полно присутствия,
шорохи и кто-то будто смотрит из чащи,
и кто-то прячется от огней с опушки;
в глубинах Вселенной так наверное,
на небесах и на том свете;
будто по страницам ожившей азбуки,
не умеющий читать, идёшь,
исполняясь блаженства и страха,
и такой знакомый днём и спящий лес
ночью просыпается, дышит и смотрит на тебя


.
.
а ежели луна сделана из голландского сыра,
то куда смотрят ответственные лица;
поглядите на небо, оттуда смеётся,
и хохочет, и манит вас
недоступный запретный плод


.

.

Салтыков-Щедрин, как известно, был пророк,
видел и описал картины, что нынче сбываются,
может быть ещё поглубже Оруэлла,
который конечно тоже был пророк и всё сбывается,
и по сути, и во многих мелочах, это все видят. 
Вот фигура Иудушки почему-то вспомнилась сейчас,
и его счета «милому другу маменьке»
на использование крыжовника в Головлёве,
и кто из читателей их не заполнял.
Мрак, в котором пребывали жители его имения,
кто не был им окружён.
Его побег в Страстную пятницу,
с детства с «памятью о святости этих дней».
И вот обо всех крепостных страстей рода человеческого.
Ведь очень скоро, думаю что мы это застанем,
(нынешнее поколение людей будет жить при…),
из сора и дребезгов нынешнего,
из всего набора пустоты и безобразия духа времени
соткётся новая ткань,
в виду которой всё золото,
что было покрадено дворней,
(а дворня презирает и ненавидит людей в лаптях,
и это всё объясняет в любезном Отечестве),
обернётся черепками.
Будто вечером ноябрьского тоскливого дня
прорежется небо светлой чистой полосой,
и уродливое здание на горизонте засветится розовым,
обещая блаженство плачущим,
и нищим духом, и кротким,
и всем, кто не мог дышать.


.
.
ходит-бродит вокруг то,
чего будто бы нету на земле;
а оно рядом, в сером тумане
проступает сливочным маслом,
в плотное полотно ночи
завёрнутым мёрзлым яблоком,
огромной рыбой спит
в холодных водах Волги,
прямо в камере римского нашего
прекрасного углического шлюза,
носится стаей галок в синем мраке вечера;
почему же тогда так тошно и нечем дышать,
наверное кроме того чего будто бы нету
нужно ещё что-то, кроме единого хлеба,
воздуху, зрячих глаз и счастья,
и даже это невозможное
тоже может быть недалеко,
и оттого порою кажется что всё хорошо


.
.
мелкие, медленно плывут белые мухи;
в воздухе давящем, в сизых ветвях
серая смурь на домах — сугробах,
под ногами хрустят лужицы сонных слёз,
блестят оберточки надежд,
никнет горькая трава будущего лета;
железом льётся холод по вискам, по затылку,
стекает с пальцев и будто будит, зовёт — очнись,
тут спит вековая наша нищая деревня,
в перелесках чахлых свалки прожитого барахла,
и по котлованно-чевенгурским нуждам своим
бредут всюду жители, будто бы и неплохо одетые,
а словно бы и в лохмотья, «бушлат-огонь»;
заворачивается вокруг спального района в капусту пустой окоём,
скачи хоть тыщу верст, не доскачешь никуда,
всё та же будет смурь, и души мёрзлые,
и остывающие судьбы,
и что некуда отсюда бежать…
а может быть эта беспросветность спальная,
оконченность человеческая,
безнадёга, обокраденность, нищета безвидная —
и есть последнее наше богатство,
та тьма последнего мрака,
в которой и можно только прозреть…
телевизор-санитар бубнит, бубнит,
усыпляет укол социальной сети,
теплеют белые панельные стены,
мягчеет кафель на кухне
и стекает ранним утром на газоны,
и кутает душу долгая мутная синь


.
.
ожиданья ли полна ночь — да, ожиданья,
ветер ревёт, носится кругом по верхушкам берёз,
дождь полосами стелет воду на чёрной земле,
блестит асфальт и качаются ягоды-звёзды,
направо жёлтые мёртвые фонари,
налево белые мёртвые фонари,
позади опушка, впереди деревня,
рядом помойка и под землёй
греется в норе крысиное семейство,
там прекрасный малыш крысёнок
закрывает глаза, засыпает,
вспоминая прошедший день…
вокруг присутствующие на свете
задумчивые добродушные люди,
как и должно бы быть,
и каждый только скажет,
«что-то случилось с зимой»,
или как выразилась сегодня одна бабушка,
«от нас хотят одно, чтобы мы — фьюить!»…
тут над деревней всю ночь зарево,
от города и от аэродрома,
и розовое небо в пустых деревьях
как-то беспокоит, не даёт забыться,
стена между тобой и словами тает,
вот-вот оно явится, заиграет,
ты предстанешь перед ответом,
но каждый раз засыпаешь каким-то больным сном,
чтобы завтра снова вступить в гонку дня,
в приступающий, полный значительности вечер,
в безответную, манящую, обманнную водяную ночь


.
.
я иду по страницам учебника родная речь,
а лоскуты души и брызги зоревые ковром шуршат под ногами
сорока ожившей кляксой срывается с тетрадного листа
чуть повевает тихий, тёплый воздух,
а свисающие на ниточках рудоржавые с краснотцой
липовые монетки чуть трепещут, вот только не звенят
бледная выцвевшая тень фиолета флокса
тяжёлые бурые, рудяные, багровые с окалиной,
ржавозолотые яблоневые империалы
и новенькие червонцы молоденькой липки
отчаянные черноплодкины брызги поздней зари
и восковые тянущие душу бумаги сливы и чистотела
с нездешними водяными знаками,
своей истоньшённой особенной прозрачностью,
изведённостью редчайшего внутреннего оттенка,
невспоминаемой, тревожащей нотой своей,
отдающейся глубоко внутри почти болью,
грустью непонимания, невспоминания родного и самого себя
а наверху огромная сияющая раковина,
и в её холодном перламутровом свете
дарится неясная, нежаркая, почти остывшая жемчужина
над отгоревшей, бурой, осыпавшейся рябиной
неужели князь, и крестьянин, и тысяченачальник,
и инок, и разбойник, и дитя на руках у матери —
все жившие раньше, и живущие сейчас,
видели и видят то же самое, и тогда
все они невыносимо, родственно близки и понятны,
и прошлые люди, и сегодняшние,
но понятности и близости-то ведь этой нет


.
.
всё тихо тонет в осени, и я тону;
ничего не скажешь туда, наверх,
и оттуда ничего не слышно,
но недалеко, близко голоса ближних
и тепло вечное доносится от них


.
.
белое солнце сентября,
будто вызревшее яблоко апорта,
белое, будто бумага,
на которой так отчётливо явлено всё,
в неподвижности, хоть и ветер,
этот ветер страниц,
может быть сам ты читаешь эту книгу,
и кричишь себе на картинке,
вот, сделай так и так, скорее,
а тут только ветер прошелестит,
залетит оса или шершень,
доживающие последнюю осень свою,
на пиру из павших яблок
вспоминая неудачное лето,
неудачную свою судьбу,
цвинь, цвинь, кто-то поёт,
будут холода, будет снег,
но ещё не сейчас,
время, которого не существует,
пока ещё есть,
только ветер шелестит
ещё зелёными листьями,
заливается в замерших холодных травах
беззаботный кузнец-кобылка,
будто остановился мир-книга,
не зная, куда идти,
какую страницу открывать