329942_2349741592742_8438_o (2)

Ермолаева
Ольга Юрьевна
Родилась в 1947 г. в Новокузнецке (Кемеровская область) в семье учительницы. Долгое время проживала на дальневосточной станции Бира Хабаровского края (ныне в Облученском районе Еврейской автономной области), четыре детских года провела в селе Подтёсово (в Енисейском районе Красноярского края). С августа 1968 г. по сентябрь 1969 г. была маршрутной рабочей в составе Сихотэ-Алинской геологической приисково-разведочной партии. В 1969–1970 гг. работала воспитательницей детского дома для «трудных» детей на станции Бира, в 1970 г. – сотрудницей Хабаровского телерадиокомитета, в 1971–1972 гг. – руководителем кукольного театра в городе Хабаровске, в 1972 – 1978 гг. – журналистом в районной газете. В 1975 году окончила Московский Государственный институт культуры (режиссерско-театральное отделение). С 1978 г. – заведующая отделом поэзии в журнале «Знамя».
проза Ольги в ФИНБАНЕ
wiki
в Журнальном зале
facebook

15094947_10211478016735843_4534534799205253035_n


 

***
Шикарная моя, живущая без цели
(и я… и у меня… душа сплошной изъян!):
«Шеш-Беш» да «Чайхона», да монстры Церетели –
довольно, мне любой противен истукан!

Тут мёртвая меня сопровождает мама,
милей родного брата – спиленный каштан…
Инопланетный бред: от стройки на «Динамо»
на уровне луны – гигант, портальный кран,

светясь, гиперболоид, пялится в окно мне, –
о чём же он твердит?.. Как драгоценен мрак.
Чем дальше в лес, тем больше я неэкономней,
бессонницей кормлю душевный раскардак.

Но как любимо всё: и блинный чад из окон,
и беглый – фотрепьян консерваторский шик,
цветенье лип, и дождь в таком зеленооком
Петровском парке… счастья йок, короче, пшик…

И, сердце, ты в каких штормах ни куковало,
а всё, блажное, ждёшь ребяческих потех:
сквозь парк я как дурак бежала, повторяла
«каштаны, все ко мне! ах вы, нарядней всех…»

То красный рис, а то зелёный чай с жасмином,
сто яблок, летом хлад, в кинище – Колин Фёрт;
молитва о Донбассе: рядом с полем минным
корреспондент С. П., рыжебородый чёрт,

танцующий во тьме… не плачь, она не верит,
всё кончено почти, не вздумай тут рыдать:
тебе нужны глаза – запомнить и замерить,
и взвесить, и учесть, и всё нарисовать.

12 июля 2015


 

***
ты существуешь. мне сказала это
(ты существуешь. мы не умираем!) –
та на закате яркая планета
меж яблоней и сливой над сараем.

и в нежном зимнем сумраке равнины
вняла я этой вести с небосвода,
хотя вчера прошли сороковины
с немыслимого твоего ухода…

и за твоею жизнью, просиявшей
над тем, что в этом мире стало мною,
рвалась и я, с моей почти пропавшей,
с моей, почти погибшею, душою.

но эта весть из синей тьмы свободной!
но родственный за мной призор вселенский!..
внизу, сквозь куст рябины черноплодной
глядит фонарь последний деревенский.

и тёмный драгоценный снежный воздух,
осиновыми пахнущий дровами,
дошёл ко мне блиставшими при звёздах
можайскими несметными лесами.

какие тайны есть на белом свете!..
ещё вчера проснулась я в тревоге,
и сердце шло во мне, как ходят дети
в ботинках по промёрзнувшей дороге.

и видела я плача, обмирая,
и глянцевую кожу рук истёртых,
и то, как без тебя лежат, родная,
те бедные очки для дальнозорких…

(из книги » Цыганский гипноз», издательство Н. Филимонова, Москва, 2016)


 

***
Сказал: «Напиши мне стишок!» — на, возьми же, дружок…
…Мы словно в плену, и везде бэтээры и танки,
повсюду взрывной этот Шварцев смердит порошок
от самоубийцы в ее гробовой вышиванке…

Меня унижающий и разрушающий шок…
Каверны, проломы, где реют убитых фигуры,
и двигатель — нищенский гуманитарный паек,
и страшно неловко от дурищи-литературы…

Бетон развороченный, набок свисающий крест,
сгоревший автобус, в подвалах ужасные ночи,
и детская эта нашивка у Пегова «PRESS»…
тут невыносимы длинноты, короче, короче!

Такие родимые — Харьков, Харцызск, Иловайск
(звала «Целовайск», я умела любить и лукавить,
бывалоча, с миленьким в скором свернем на Батайск…), —
как пленного женщина бьет по лицу!.. Целовайск! —
и коршуном к ней — ополченец, орущий: «Отставить!»

2014


 

СИМФЕРОПОЛЬСКИЙ СКОРЫЙ

Вешнего пала возлюбленный дым!
дымной волной полонило
внутренность скорого, рвущего в Крым…
Милая! ошеломила!..

Я-то влекла на холмах золотых
грузного сердца усталость…
Тысячу лет в колыбелях твоих —
рвущихся с рельс! — не качалась.

Радость! деревья пустилися в пляс,
гнезда грачиные зреют…
Только осины — светлей моих глаз,
все остальные — темнее…

Зависть моя! на разъездах глухих
к вечеру топятся печки.
Встали с постелей своих ледяных
освобожденные речки.

Милая, эти поленницы дров,
эти твои полустанки!..
вздетые на частоколы дворов
эти стеклянные банки!

Черные гроздья грачей ввечеру,
месяц над лесом укромный.
Баба с граблями, белье на ветру,
гусь одинокий на бревнах.

Шпалы, дорожника желтый жилет;
грубо-дегтярный товарный;
этот счастливо-оранжевый свет
в угольных рамах казармы.

И, вдохновеньем весны обуян,
некий малец мокроносый,
словно зверька, выпускает в бурьян
красный огонь на откосы.

Пшел, вороные!.. кочевия звезд…
утром, лишь очи откроем, —
взмоет к лицу, как нашедшийся пес,
ветер в полях под Джанкоем…

Милая! знаешь, что продыху нет
в каторжной, бабьей, острожной… —
как в малолетстве — гостинцев пакет —
воздух железнодорожный!

2014


 

***
Прости, прости, что вовсе не с тобой
(ты не ревнуешь, вот и не ревнуй!)
я минеральной чокаюсь водой
за Горный Зерентуй…

Пропала жизнь, хоть все еще идет.
Вон князь — и вышиб дно, и вышел вон…
Я не увижу Нерчинский завод,
Даурию, Онон.

Ты знаешь песню, в ней на материк
ушел, ушел последний караван…
…И не услышу, как поет, велик,
в ветрах, Хамар-Дабан.

А бабушка в гимназии Читы.
В Петровский декабристский же острог
в полдня на лошадях доедешь ты,
прабабушкин Хилок.

Мне кажется, все рушится вокруг,
и что последний срок уже настал .
Иван Иваныч Пущин, милый друг,
подайте мне сигнал .

Бежать, бежать, покуда стража спит,
ото всего, что сделалось — тюрьма.
Там на Байкале с запада летит
в ночи сарма.

Воздушная слюда и тонкий пар
Аргуни, с молоком кирпичный чай,
Маньчжурия, и дедовский Хайлар,
и синь – Китай…

2005


 

***
опомнюсь и очнусь – ведь ничего нет проще:
на брезжущий вверху тяжёлый снежный свет
пойду как пузырёк воздушный через толщи
моих невидных дел и бесполезных лет…

пробьюсь в молочный день, где стёкла запотели
от пара чугунов, кипящих на огне.
как долго я спала на маминой постели,
и стук и бряк родных слыхала в полусне.

мне чудилось: во мне – тьма ало-золотая,
и только там, где сердце – лучистый полукруг.
как сладко было жить, себя не сознавая,
но интересно знать покорность ног и рук…

…на целую-то ночь был белый свет в пропаже!
и весело теперь глядеть на всё подряд:
вон миска на окне, вон табуретки наши,
вон валенки мои подшитые стоят…

едва откроют дверь – сейчас в её проёме
взойдут клубы мороза – искать у нас приют.
а куры, в холода спасаемые в доме,
превесело, как дождь в своё корытце бьют…

как долго длилась ночь! не проступали окна,
иссякнул ток тепла от печки, лишь один
петух не спал, порой охлопывая стёгна,
да тихо пахнул в лампе душистый керосин…

и размышляла я, толкая мать несмело,
что дед Андрей, защитник, ровно убитый, спит,
а может, из лесов, с болот заледенелых
всё кто-то к нам идёт, под окнами стоит…

…внесли, меж тем, и хлеба, и пёстрой соли крупной!
восходит, расточаясь, кудрявый пар сквозной
от матовых, тугих, растрескавшихся клубней
над стёршейся клеёнкой в штриховке ножевой…

и ликованье счастья мне душу переполнит,
когда, крестясь на бедный, суровый в окнах вид,
о Вербном воскресенье прабабушка примолвит,
и от нестёртой влаги лицо её блестит…

ушьюсь, ушьюсь одна за вербой на протоку!..
весь в раковинах воздуха молочно-серый лёд.
под палевыми тучами, без окрику, без сроку
скользить за чёрной рябью несметною болот

на валенках!.. да пяткою из ледяного плена
воздушные серебряные бусины спасать,
глазеть во глубь реки, вставая на колена,
чешуйки верб на тёмный, зеркальный лёд ронять…

(из книги » Цыганский гипноз», издательство Н. Филимонова, Москва, 2016)


 

* * *
Ты где летал, мой падающий с Фанских гор,
на скальных спал уступах, в птичьих стаях?..
Коснусь лица: вот здесь, и здесь, и здесь загар
на восхожденьи шерпский в Гималаях
был у тебя. Здесь от очков солнцезащитных след
у серых глаз, и борода черна, колюча;
да, сероглазый (ах, читал Ахматову, мой свет!)
король, и свеж, как снег на горных кручах…
Что жизнь моя! Стрельба в тайге из карабина в цель,
да в Ванинском порту в метель морошка;
в плацкартном вечном – серая постель,
в Байкальске инвалидская гармошка:
“На сопках…” вальс, Огиньский полонез;
на Енисее убранные сходни…
Любовь – цветок, он умер и воскрес
внутри меня… Чудны дела Господни.
Как будто, боже, в пахнущем карболкой дне,
тот вестибюль, где снежный свет от вьюги,
и вновь, в зелёнке все, детдомовки на мне
повисли, теребят, и гладят руки.
…Сильней, чем ты, колючи стебли ежевик и роз,
я их всегда под зиму обрезаю;
вновь бабочек немало в зимней даче собралось —
сидеть в морозы, траурно мерцая.
Со всей тоской, со всей в пыли, во мгле Москвой,
мне не протиснуться в небесном коридоре.
Приснись же мне, хотя б в толпе поэтов шутовской,
с хмельным огнём в шальном, счастливом взоре!

2005


 

***
Вот сойдешь с ума и станешь Юрия
ждать из гарнизона ежедневно…
Он не там, где в мареве Даурия
как в хрустальном — мертвая царевна.

И не там, Барса-Кельмес, и Хасавюрт,
где у полигона, под Долонью,
бережно недорогое пиво пьют
с астраханской вяленой чехонью.

И не он, смеясь, глядит на физии
новобранцев в форме разгильдяйской.
Нет его, как не было, в дивизии
прежде им любимой, Шяуляйской.

Он не там, где синяя пестра копна,
вспыхивают перья кур от света,
а свое отжившему — герань с окна,
два видавших виды табурета,

и проводит сани дрововозные
лишь Иртыш с лесным казачьим войском…
…Нет, не он на дозаправке в воздухе
там, в ракетоносце над Тобольском.

И не он, опалово светясь, возник
из морской волны, родной забавы,
и не с ним оливковый играет блик
там, у ржавой стенки Балаклавы.

Он не там, где, одинок, зимует сад,
нарастив из снега постаменты.
Там у нас так желто-полосат закат,
как фрагмент георгиевской ленты.

Верно, он в Юрье, где по нему служил
батюшка в Великорецком храме.
Там дорогой грейдерною, не жалея жил,
волк бежит меж снежными горами.

Где же мальчик мой… а нагулялся, спит,
хоть плоска, со стружкою, подушка…
…Скоро год, как на участке дачном спит
кошка, моя милая подружка.

Ангел наш домашний. Сторож. Эскулап.
Умница. Красавица. Медея.
Спит с нарциссом первым меж скрещенных лап.
Расточились все, кто были ею…

…Ну а он, с задуманной скворешнею?
Зная, как я плачу втихомолку,
в именины, на Егорья вешнего,
может быть, сорвется в самоволку.

2003


 

***
Так жалко церквей, церквей,
тайных моих опор,
вечно, подняв лицо,
молила: «благослови…»

Кошка моя чуть свет
носила мне на крыльцо
ящерок в острых зубах –
в её головёнке мысль
мерцала: меня кормить!

Когда она умерла,
сниться мне принялась
женщиной молодой:

в сумрачных анфиладах
набросанных так небрежно,
будто серебряным мелом, –
бегала с лёгким смехом,
не приближаясь ко мне…

…Старенький горный спасатель
к праздникам вечно слал
открыточки из Терскола:
сидел без ног у окна,
смотрел в бинокль на Эльбрус!..

…Знаю, в какой футляр
прячут любимые мной
лёгкие голоса…

…За что, за который грех,
изъеденные кислотой,
мне, не жене, не подруге! –
поэты кричат в лицо:
– Меня! Никто! Не читает! –…
убила бы! но люблю.

…Невыносимая ты!
что ж так (горька!) сладка?
пудовые слёзы мои
ночные на Третьем кольце…

…Вдохни и ещё вдохни:
вот уж прикрутят фитиль…
галоша в тёмном лесу
полна зеркальной воды.

1 августа 2015


 

 

МИХАИЛУ НИКОЛАЕВИЧУ. КАК КРИМИНАЛЬНЫЙ АВТОРИТЕТ – КРИМИНАЛЬНОМУ АВТОРИТЕТУ

«снился
такой же пьяный грустный…»
Мария Галкина

Снились мне молодым
где-то на северах,
средь геликоптеров
зон и гидроузлов.

За щегольским письмом –
бег в Заполярье лыж,
тащит соляра шлейф
гусеничный тягач.

Гости-ханурики
и проханжисты тож
спьяну курочат скарб…
лишь табурет-скрипун
в кухне – щелястый! – жив.

Или ж вскрытия рек,
чеховское пенсне,
все его «наплюве»,
эти его «фю-фю» –
«с вешней водой уйду», –
лёгочный рёк больной…

Иль стилистический сбой –
женщинам несть числа;
всё, что наворотил –
слава, тщета и скорбь.

В «Аннушке» пахнет пыль;
глянуть сквозь облака –
тундра вся в зеркалах –
очи слепят! – лагун .
С шорохом лёд-резун –
блёстких мильярд гвоздей,
грубой огранки – игл,
рушится на брегах
близ лесобирж, мостов…

Так же массивы проз –
с чудом огней в буран,
в реющих сквозняках
с трассами мертвецов
тают, поглощены
жадным взором моим
так хороша, мягка
ирония, как люблю…

12 декабря 2015


 

 

* * *

Посвящается Девятому форуму русистов Украины

на автобазе в лужах закат и поет сверло.
горек и прям, одинок я, — такой сутба…
ты мне не брат, без обиды: заткни хайло, —
где у нас пульт? — телевизор, шайтан-арба!

поезд в чугунных ботах рушился с гор,
но между тем рассекал степями, где срач.
только омела меня занимала, Сиваш, простор
да антрацитовый, с бликами сини, грач.

мир меня ловит, иззубривая, дробя…
музей Шмелева без света, там кто лепечет: «сплю-сплю!»?
слышишь, армада речи, ради тебя
всю тягомотину жизни перетерплю.

возлюблена до апострофа, эпиграфа, запятой!..
я не владею ни виллой, ни «калашом»…
…проклят конгрессом русистов и лично мной,
суржик влетал в вагон и пытал: «а шо?..»


 

* * *

лаковый алый кизил на Тепе-Оба
над Феодосией… (почвы слепящий мел!) —
методом проб и ошибок найдем, где спел…
именно Вас притянуть к себе не судьба!

…всё — «Богом Данной»: воздушный сланец степей,
войны, морских десантов несчастный шторм,
бухта Двуякорная и Карантинный холм,
этот цикорий, вьюнок, в оборке — репей…

за стенобитной машиной вслед — ватерпас,
но утоленья, но облегченья нет:
призраки храмов, мечетей обстали нас…
как неуютно от Божьих жестоких глаз,
и, чересчур взыскующ, стрекочет свет!

диким маслинкам здесь не созреть вовек…
и катапультой забрасывает — чумных! —
с войском чумным под крепостью — Джанибек…
сколько же рук у меня было в мире — почти как рек!
ваш, серебро с бирюзою, браслет — на одной из них…


 

ШАЛИКОВО

в моих глухих лесах я видела опять
тот легонький, наверно, лисий череп.
Дубровский, нам не только в прятки не играть, —
но даже не качаться на качелях!

самозабвенно так пионы здесь цветут —
как счастие, когда б Господня воля.
так рано стаи птиц черемуху клюют —
она как дробь, что с Бородинска поля.

лермонтоведов дар, тут буйствует жасмин,
он пахнет на селе похоронами…
таинственен лишь дуб, мой верный господин, —
о, в центр Земли настропален корнями.

вот это вот — и всё, что вместится в тире?..
я не люблю театр, но знаю толк в романах.
всё СУшек кувырки над садом о заре;
генштабовцы на мотопарапланах…

вот и пришло ко мне — и, право, очень жаль! —
чудовище простого уравненья:
чем несказанней мир — тем яростней печаль…
я наконец молю любого утоленья!


 

* * *

первый катер на Керчь в неприютную рань —
запах помню, но выключен звук;
побреши о бессмертной любови, Темрюк,
но останься светла, Тамань.

средь цыганок-шалав, местных с вечным лещом
(зелень-мелень, орехи, кишмиш),
кто меня укрывал офицерским плащом
и смеялся: «Земфира, ты спишь?»

как сигнальные бакены алы вдали;
это водка? коньяк? — «Стрижамент»…
это крупнозернисто, в станичной пыли
Ходасевича слово «брезент».

…я три года живу точно злой делибаш,
жизнь моя ни о чем — суррогат.
…эта речь месхетинцев: из русского — мат,
но блеснуло и в ней: «карандаш».

и когда, ох, загонят — нет, не за Можай,
мы останемся только вдвоем.
я скажу ему: «Ну, если что, извиняй.
погуляла и будет. Пойдем».


 

* * *

во как Кустурица мельтешит —
пролитый скипидар! —
как малярии цыганский шик,
сталелитейный жар…
словно в грудину Кыштым зашит
или же Качканар!

хинной привет от меня коре
(цвет у таблеток ржав),
крупно дрожишь в золотой дыре,
множество ног поджав…

как оглушительно! — ну кончай
падать, и пол нечист —
пахнет в бедняцком буфете чай!
о, и лавровый лист!..

Божье творенье, отнюдь не пьянь,
знай: разгоняя мрак,
я так люблю дорогую рвань
и на откосах шлак.

где синеглазый мой джамбль живет?
нет, не террибль, а джамбль!
это дыхание (страх!) — рот в рот! —
нет, не рот-фронт, но джамбль!

фамы! хронопы! нас подберет
с гением с гелием дирижабль…


 

* * *

…это ветер Петровского парка!
Владимир Луговской

слышу, слышу весенний гул,
по Москве дымок хуторской,
между соснами волейбол
в санатории над рекой…
ветер кварц несет в Барнаул
из Монголии, Луговской…

синим зеркальцем блещет рельс.
где припек, мазут, креозот —
нежный трепет воздушных линз —
Цейс, их целый стеклозавод!

а давно ль обещал кранты
конь в пальто из Караганды;
да во льду собачьи следы —
словно в грубом стекле цветы…

…вот пройду с прозрачной толпой,
к виноградной прильну толпе —
мой татарский словарный слой —
лишь о влаге, лишь о судьбе! —

слышишь, слышишь: «чишма», «кисмет»!..
…первых сонных шмелей басы,
оголтелый апрельский свет,
поливальных машин усы,

и бесплотных тел мельтешня,
и понятней день ото дня —
кто зачем-то продал меня
иль случайно пропил меня.


 

НИКОЛИНА ГОРА

Всё вывески аренд, продаж ( спасите, мол!) –
Николина гора: голубчики как ртуть;
в воюющей стране у всех под курткой ствол,
я мимо вас гляжу, мне вас не жаль ничуть.

Здесь откусили столь изрядно пирога
что (проще выплюнуть!) – не в силах проглотить! –
тут всяк министр – поэт, тут по TV пурга,
«прикольно!» – говорит мне в спину троглодит.

Здесь фосфорный скелет того, чего уж нет,
но фосфорная взвесь немедля льнёт ко рту.
Как жаль погибших сил, невозвратимых лет,
отбросивших страну за бедности черту…

Вот новый монумент на «В» — дельцов, пролаз…

…Жизнь за Перхушковым, меж лётных трасс, глиссад,
с круженьем дочки на суфийский лад,
с бесхвостой ящеркой, не отводящей глаз…

Пансионат «Сосны», Ильинское,
22 апреля 2016