Николай Болдырев родился на Северном Урале, закончил Уральский госуниверситет, работал плотником, учителем, библиотекарем, инженером, журналистом, в том числе зам. гл. редактора журнала «Уральская новь», гл. редактором книжного издательства «Урал» (Челябинск). Автор десяти прозаических, поэтических, эссеистических книг: «Медленное море» (1995), «Ностальгия по пейзажу» (1996), «Упавшее небо» (1998), «Пушкин и джаз» (1998), «Имена послов» (2000), «Возвращение восточного ветра» (2000), «Вотчина» (2007), «Лес Фонтенбло» (2010), «Мост» (2013), а также книг-исследований о В. В. Розанове и Андрее Тарковском, автор-составитель «Антологии дзэн» (2004) и антологии И-цзин. Переводчик С. Кьеркегора, Р-М. Рильке. Л. Стаффа, Г. Тракля, П. Целана, М. Хайдеггера и др. Лауреат премии «СЛОН» гильдии киноведов СК России (2005).

Авторский сайт

Большая беседа в разделе ЗАКЛАДКИ

Стихи в ФИНБАНЕ


 

***
Я начал понимать стихи,
когда увидел, как легки
у Феофана Грека руки,
как бесконечно далеки
луга нетронутой реки
от беспризорности и скуки.
Я долго бороздил поля тоски,
пока почувствовал, как медленны стихи,
как вековечны и внезапны эти ритмы,
похожие на тайный гул молитвы.

***
Андрею Тарковскому

О вечности попробуем спросить
у тех, кто знает, что она такое.
У тех, кто с детства обожжен тоскою
по первым временам, когда свивалась нить.

Они не могут что-нибудь забыть.
И потому смотреть в глаза им – страшно.
Как свет младенчества, в окошко льется брашно,
и этот слезный дар им – не избыть.

Мы будем плыть, мы будем плыть и плыть
и подбираться к мигу сотворенья,
пока не тронем вдруг начал волненья
и тот пейзаж до первоговоренья,
когда манило нас сильней всего – не жить.

Николай Болдырев



ХРАНИТЕЛЬ ИСТИНЫ


Что такое писание стихов? Это говорение из сущности человека. Но в чем эта сущность? Существо языка – сама тишина. Я соглашаюсь с Хайдеггером в том, что в сущность языка входит то, на что он намекает. То есть не называет, не определяет, не дает знание. «Намёк ‒ основная черта слова». С одной стороны ‒ знаки и шифры, с другой ‒ жесты и намеки. К сущности ведут жесты и намеки. В новой западной традиции ‒ полная выговоренность, четкость формулировок даже в отношениях личных, подспудный приказ как воление сильного. На Востоке ‒ недоговоренность, намёк, неутеснение, предположительность, дающие возможность иметь поле зазора между индивидами. Светящаяся исподволь сокровенность души ‒ вот что красота на Востоке. Запад нашей души созидает красоту вместо поэзии. Ибо тайна поэзии позабыта-позаброшена. Красота созидается как условие комфорта личности и ее самоублажения. «Полюби себя!» Восток в нас ищет реликты поэзии и дает им явиться. В красоте нет ничего неприкосновенного, в поэзии оно есть непременно: потаенное, ибо божественное, то есть тревожащее таинственное в нас пограничье. Красота вся в вещном, в предмете. Поэзия в неуловимо-летучем, не могущем быть опредмеченным и потому проданным. Красота бьет на эффект, добивается прямого восторга. Поэзия намекает на тайну, на потаенную основу нашего бытия.
Истинный разговор ‒ это разговор во имя отыскания сущности друг в друге, и он, конечно, может состояться лишь за пределами «общественного».
Если смерть ‒ хранитель бытия, то человек ‒ хранитель существа бытия. Не случайно философ приходит к выводу о «единственном достоинстве человека»: «возможности стать хранителем истины бытия». Но истина бытия и есть то таинство, что древние поименовали как логос.
Словесность тоже есть форма сущего, как и игра на скрипке. Вот только всякая ли словесность: качество вибрации есть решающая величина. Когда ангел изумленно слушает, как мальчик играет на деревянной лодочке с натянутыми жилами, то это великий поэт так слушает: слушает не то чтобы из небытия в бытие, но из того единого круга бытия, который мы можем уловить лишь слушая скрипочку так, будто мы уже вне жизни, то есть вне ее условий. Мы заглядываем иногда сюда словно ангелы. В эти мгновения мы сущи.
Местность своей поэзии истинные поэты, не сговариваясь, называли и называют отрешенностью. Отрешенностью от чего? Конечно, от «духа времени», от этой скудной, утратившей всякое представление о духовном эпохи, от выродившегося, растленного человеческого рода. Поэтому «сочинять стихи значит: пере-сказывать; вторить изреченному блаженному пенью духа отрешенности». Это то, что можно услышать порой в призыве муэдзина или в песне кочующего бедуина: за-планетное иномирье, то есть касанье духа, как он есть. Лорка писал об андалузских песнях канте хондо как о реликтовых откликах древнейших песен Востока, где частично сохранилось то первобытное чувство, «близкое к естественной музыке леса и родника» и одновременно обдающее ужасом обнаженного стояния. Здесь предельность и запредельность человеческого экзистенциального полета. Это словно твой последний танец на земле. Это словно забвение всего земного. Но таков принцип любого истинного искусства, будь то баллада Шопена или этюд Скрябина: это предсмертный вскрик птицы: великой души.
Это дуэнде Лорки: «эти черные звуки — тайна, корни, вросшие в топь, про которую все мы знаем, о которой ничего не ведаем, но из которой приходит к нам главное в искусстве». Каждому поэту «надо будить дуэнде самому в тайниках своей крови».
Дыхание истинного поэта давно стало возвратным. Оно не поддается интерпретациям, потому что интерпретационное люциферианство ищет что обглодать, но у поэта, движущегося возвратно, нет той плоти, которую можно для этого использовать. На плоть мира уже ничего не поставлено. Она настолько примитивно истолкована, что ее нет в сущностном порядке вещей, она отправлена на сбросовый отвал, на свалку, которой стала вся культура, на задворках которой притулился поэт, смотрящий совсем в другую сторону, и его телесно-вещный состав растворяется в сумерках, где начинается свечение того Ока, которое всегда в экстазе, наблюдая нечто, куда открыт доступ нерожденным.
И все же, что означает эта возвратность поэтического дыхания? Нам осталась знаменитая формула Хайдеггера: «Поэты ‒ это те смертные, что, всерьез воспевая бога виноделия, чуют следы скрывшихся богов, не сходят с этих следов и таким образом показывают родственным смертным путь к Повороту». Повороту куда? В ту местность, где дуэндегосподствовало, где первочеловечество жительствовало поэтически. Такова догадка Гёльдерлина/Хайдеггера. Некогда боги научили людей мудрому пути, для чего посоветовали жительствовать не так или этак, не интеллектуально-проективно и не экономически-гедонистически etc., а поэтически. Что это значило? «Это значило, ‒ писал Хайдеггер, ‒ находиться в присутствии богов и быть потрясенным сущностной близостью вещей». Боги передали людям ключ к мудрой жизни, объяснив, что универсум есть гигантское поэтическое Целое и потому мудро жить означает осуществлять иерархию-в-духе. В проект человека входило трепетно признавать водительство богов.
Поэты-в-истине занимаются рисковой работой: черпают из бытия (не из жизни). «Создавать ‒ значит черпать. Черпать из источника означает: принимать натекающее и приносить воспринятое. Более рисковая отвага того, кто послушен в волевом служении, не делает ничего. Она воспринимает и передает воспринятое… Более рисковая отвага свершает, осуществляет, но не производит…» Эти слова германского мастера словно бы парафраз из Лао-цзы.
Некогда все земляне жительствовали поэтически, отнюдь не сочиняя гимнов. Вот этой реликтовой памятью о «нормальном положении в космосе» и живут с тех пор все истинные поэты.
Признаюсь, что писал я эти заметки отчасти под впечатлением только что сделанного мною перевода на русский эссе Хайдеггера «Гёльдерлин и сущность поэзии».


от Редакции ФИНБАНА

 «По всей вероятности, вещь становится непристойной именно в процессе превращения того, что было метафорой или обладало метафорическим измерением, в нечто реальное, точнее, предельно реальное………. Но мы должны понять: непристойность, иными словами полная наблюдаемость вещей, губительна настолько, что, для того чтобы выжить, необходимо противопоставить ей СТРАТЕГИЮ ИРОНИИ. Иначе вся эта тотальная прозрачность вещественности обернется, скорее всего, тотальностью смерти».

Жан Бодрийяр «Пароли»

«мы наблюдаем сегодня, как каждая вещь посредством рекламы, средств массовой информации и изображений приобретает свой символ. Даже самое банальное и непристойное — и то рядится в эстетику, облачается в культуру и стремится стать достойным музея. Все заявляет о себе, все самовыражается, набирает силу и обретает собственный знак. Система скорее функционирует за счет эстетической прибавочной стоимости знака, нежели за счет прибавочной стоимости товара…

Как и приверженцы стиля барокко, мы являемся неутомимыми создателями образов, но в тайне все-таки остаемся иконоборцами. Но не теми, кто разрушает образы, а теми, кто создает изобилие образов, ничего в себе не несущих. Большинство современных зрелищ, видео, живопись, пластические искусства, аудиовизуальные средства, синтезированные образы — все это представляет собой изображения, на которых буквально невозможно увидеть что-либо».

Жан Бодрийяр «Прозрачность зла»