160423-1

Пирогов
Лев Васильевич 

российский литературный критик, публицист
главный редактор Издательского дома «Литературная учёба»

wiki
facebook

ещё в ФИНБАНЕ
журнал «ЛУЧИК»
Проза
«Розанов – слон»
Мирослав Немиров
«Наслаждаться словом — задача для лакейской»


 

Что меня не устраивает в морали и нравственности.

Никто не руководствуется стремлением попасть в рай. Все руководствуются страхом попасть в ад. Поэтому-то мы и живём под лозунгом «больше ада».

Люди! Расслабьтесь! Всё хорошо!
Лев Васильч постоянно о вас думает.


.
.
«Будьте русскими. Будьте добрыми».

(С остальным мы сами как-нибудь разберёмся).

Напомнило почему-то, как в «Литературной газете» представляли нового гендиректора. Новый гендиректор долго рассказывал, как много он всего добился и умеет, и как хорошо мы будем при нём жить. Потом стало можно задавать вопросы, и я спросил: «Ну а нам-то что делать, чтобы вот так хорошо жить? Как меняться?» Гендиректор на мгновенье замешкался… Потом сказал: «Вам не надо меняться, вам надо оставаться такими, какие вы есть, — самой замечательной, самой интеллигентной в стране редакцией». Тут-то я и понял, что зарплату больше платить не будут.

ссылка 


.
.
У нас нет самоуважения. Это плохо. Мы пытаемся компенсировать это истериками. Берёзки, стремительные танки, руки стариков, похожие на деревья. А облака? Я плакал, когда в первый раз увидел русские облака!

Правда, перед этим неделю пил. Но всё равно: вот облака — это да. И берёзки — тоже вот это да. А за что каждому из нас уважать себя? За то, что так и не перестал быть самодовольным кретином? Ну, положим. А ещё за что?

Вот снегири. Это ж совсем другое дело! Вот дети (пока не выросли). Вот народ, вот Сталин. Тут всё понятно. Это уважать можно, хотя не понятно, как. Да так и уважать — набрав полный рот слов, раздувшись от сентиментальной истерики.

А самоуважение — это я вообще не знаю, о чём и как. За что мне себя уважать, если я себя знаю, как облупленного?

Русский человек слишком умён, слишком совестлив, слишком трезво смотрит на вещи, чтобы не быть рабом.

ссылка



ДЕЗЕРТИРЫ ВЕЧНОСТИ

В метро. Аж сердце прихватило. Люди едут. Чух-чух. Качают головами. Милые такие. Много пожилых. Один молоденький совсем, в драных джинсиках, модные волосики сопельками. Тоже наш. Понимаете? Тоже состарится. Сначала как я, потом как они. И будем ехать дальше. Чух-чух. Покачиваться.

Придумал сюжет. Не сюжет, а так, схемку. Молодой священник получает приход. Скажем, деревенский. Много пожилых. Ну, женщины — ладно, а вот этого, краснорожего мужика с угрюмым и капризным лицом… Ну как он его, сам с пушком вместо бороды, станет называть «сын мой»? Неправильно. Краснорожему непонятно. Скажет, какой сын — я тебе в папаши гожусь. И пойдет дальше комбикорм воровать и водку пить. А священник неглупый. Про служение Богу, про отеческий долг Церкви на проповеди не говорит. И паству детьми, покамест, не называет. Зачем? Нужно сперва самому понять их. Вот деревня. Вот люди со своими проблемами. Нужно понять. Помочь. Стать не чужим для них — и словом, и делом. И вот они вместе переживают какое-то событие, какое-то общее испытание. Мирское. Священник может остаться в стороне — не его ответственность. Но он ведет себя молодцом. И добивается уважения у людей. Становится вроде как старше. И может теперь даже тому, с красным лицом, говорить «сын мой». И тот поймёт. Как-то по-своему, но поймёт. И священника, и церковь, и Бога. Такая вот ерунда. Пока на людей в метро смотрел.

Ужас-то!.. Протестантский сюжет в голову пролез, как есть протестантский! И нет ни возмущения, ни отпора в душе. Больше того скажу. Вернее, признаюсь. Потому что вам это, возможно смешно покажется.

О духовном самоуправлении

Полгода назад познакомился с одной девушкой. Молоденькая совсем. Разговорились. Просидели часов пять. Пока кафе не закрылось. Она многое успела рассказать о себе. Наверное, раньше её никто не слушал так долго. А ей нужно было многое выговорить. Она закончила свой рассказ словами «теперь хоть я в Бога верю, но не уважаю Его». Было уже утро, мы шли по улице, и у меня было совсем мало времени на ответ — надо было ловить такси. Я стал сбивчиво бормотать, что не надо верить — надо любить, а любить Бога — это любить себя, а чтобы любить себя, надо найти свой внутренний центр, «печку», и от неё танцевать, и помнить об этом центре равновесия, что бы ты ни делала, с кем бы ни встречалась, куда бы ни шла: держаться за него и дышать ритмично — постоянно напоминать себе — я здесь, я есть, со мной все в порядке, все, что происходит со мной, это не я, не смысл мой и не цель моя, а я, положим, просто вышла из дома и иду в магазин за кефиром, и вот там, куда ты на самом-то деле идёшь, там и ждёт, оттуда и держит
тебя Бог.

На слове «кефир» она странно посмотрела на меня и уехала. Я подумал, что сболтнул очередную пьяную глупость. Но спустя два месяца она позвонила. Ей вдруг захотелось обсудить со мною свои проблемы. И ещё через два месяца. Я не помогал ей никакими советами, просто слушал. Но она всякий раз назначала новую встречу. Ей почему-то хотелось держать меня в курсе своих дел. Ей был нужен кто-то сочувствующий и вместе с тем посторонний. Как говорят в газетных редакциях, «свежий глаз». Чтобы стряхнуть суету. Нащупать «печку». Дать себе сходить за кефиром. В конце концов я вдруг с ужасом понял, что стал её духовником. Так получилось. Я — слабый, грешный, отчаявшийся, не умеющий молиться, случайный подсадной человек! Когда рассказал это другу, он спросил: «Ну и кому из вас это больше нужно?..» А и действительно. Ведь эта девушка не только меня своим, она и себя моим духовником назначила. Симбиоз такой.

Это было так, лирическое отступление.

А впрочем, нет, не лирическое. Я сегодня, может, и вовсе не напишу той мысли, из-за которой начал, потому что сперва нужно о другом рассказать. На днях ещё случай был. Позвонила сестра моя, это я её так называю — сестра, хотя не родственники мы и знакомы-то с гулькин нос. Позвонила, беда у неё. И не беда, а так, деловые проблемы,
разочарование в человеке. Жалуется в трубку, лопочет… Я себя сразу таким взрослым почувствовал: накричал на неё, всё разрулил, всех на место поставил. Ей вроде легче стало. А я раздухарился, и ещё письмо ей электронное накатал. И неожиданно в грехах своих давних, непростых, в этом письме покаялся. Отправил письмо и впал в муку. Зачем?.. А ну как она не выдержит? Всякой мерзости свой предел есть, как и всякому откровению. Может, думаю, я её только дальше в темноту подтолкнул этим своим дурацким признанием. Может, ей теперь и думать-то обо мне неприятно, не то что дружить со мной. А она, оказывается, нет, простила. Превозмогла и приняла на себя. Я-то ведь и в церковь не ходил, чтоб попу не рассказывать. Ему что? Он чужой. У него служба. Ему нетрудно — простить. А я как был, так и останусь.

В общем, опять получается стихийный протестантизм — сами поделились на паству и священство, сами каемся, сами грехи отпускаем. Я не говорю, что это плохо или хорошо. Мне только кажется, что такова стратегия выживания. Уйти от
институций, от морали, от людей… Отказаться от всего, чего не вынес и что предал. Или что тебя предало. Забиться внутрь себя. Потом, щурясь, выползти на белый свет. К первой иногда встречной жилетке. Обняться, поплакать с ней. Жилетке, поди, тоже нелегко. Вот нас уже и двое. Вдвоём можно новые институции создавать, новую мораль. Строить новое общество.

О национальном выживании

Я же не о себе, понятно, хотел сказать. О себе говорить тяжело и невыгодно — а ну как тебе туда плюнут? Я собирался говорить «вообще», «о России».

То, что люди ушли из церкви, давно не новость. Теперь происходит другое — люди уходят от общественной жизни. И не по цивилизованным либеральным маршрутам (гибкие горизонтальные технологические связи вместо жёсткой государственной «вертикали»), а как троглодиты — в быт, в пещеры, в себя. Общественного и политического чураются. Власти больше не боятся, её больше не ненавидят — к ней безразличны, она сама по себе. Выбирает сама себя, борется сама с собой, варится в реторте собственного прагматизма, говорит сама с собой на собственном воробьином языке прагматизма и «технологий». Президент щебечет про какое-то «вэвэвпэ» и даже не знает, как нас зовут. Ну и пошёл он на хрен.

А нас зовут «братья и сёстры».

Знаете почему? Не потому, что Сталин хороший. А потому, что дело швах — как и тогда. Люди, как минимум, устали. А может, отчаялись. С ними нужно просто поговорить, а им вместо этого какую-то ублюдочную «монетизацию льгот»
впаривают.

Я вот тоже, может, хочу, чтобы со мной поговорил кто-нибудь. А приходится самому с собой… Почему живу так бессмысленно? Отчего так невыносимо, так ощутимо тяжело жить? Слово «стресс» похоже на «пресс», хотя на самом деле это паровой молот. С утра встал — всё нормально. Но любой реплики, любого телефонного звонка хватает, чтобы впасть в многочасовое оцепенение. А с утра нормально… Но хватает часа на три. И так уже несколько месяцев. Мысли плавают в голове, как варёные рыбы. Абортированные ошмётки статей догнивают в компьютере. Не могу отвечать на звонки, не могу встречаться с друзьями. Оцепенение. Я не хочу, чтобы меня призывали к порядку и напоминали, что я мужчина. Я не хочу на кушетку психоаналитика. Я просто хочу, чтобы меня утешили, извините.

В отсутствие национально ориентированной политики, то есть в отсутствие власти, обращенной лицом к народу, мы, конечно, и сами справляемся. Появляются русские протестанты-прагматики (Константин Крылов, Егор Холмогоров), призывающие вести войну за национальное возрождение всеми доступными средствами, включая предательские и подлые. Они хотят видеть русский народ этаким дебелым швейцарцем – рациональным, расчетливым, блюдущим свою выгоду, эмоционально благополучным, «позитивным», зажиточным… Фигли держаться за православные пережитки, раз Ковчег Спасения уже затонул?.. Кротость, терпение и спокойное осознание своей обречённости – то, на чем пять веков держался православный мир, они склонны считать гнилостными пятнами русофобии, вирусом бледной немочи, который привили русскому человеку враги.

Про Крылова рассказывают: сидел однажды с приятелем в узбекском кафе. Зашёл грязный вонючий бомж, стал клянчить мелочь. Официант погнал его. Приятель говорит: «Смотри, Костя, узбеки русских людей обижают…» Крылов пожевал губами: «В данном случае я их понимаю». Может, и не так было, не знаю. Рассказывали.

А вот что пишет ещё один идеолог русского национального возрождения Александр Ципко: «Когда-то, лет пять назад, один из реальных лидеров нашего патриотического движения на мои жалобы о вымирании русской нации жёстко сказал: “Чем раньше бомжи и пьяницы уйдут на тот свет, тем будет лучше. Надо брать не количеством, а здоровьем”. Мне тогда показалось, что это жестоко, по-сталински. Но теперь выяснилось, для меня выяснилось, что в этом жестоком отношении к приговорённым есть народная правда…»

А может так случиться (это я уже под нос себе бормочу), что именно бомжи и пьяницы и есть последние русские? Мы ведь не случайно такие — нас ведь умирать тут оставили. Православие — не форпост истинной веры и не оплот даже, а скорее отряд прикрытия. Остальные (кто остальные? ну пускай предки) уплыли за океан, а нам тут умереть суждено, чтобы эти не догнали, не потопили тех. Мы смертники. Но вот появляются «идеологи возрождения». Говорят: а что это мы тут только водку и мухоморы жрём и тело у нас бычей кровью намазано? Давайте-ка посеем ленок, редиску, зарядим квас… В общем, давайте спасаться. То есть — тьфу!..

Давайте реализовывать программу национального возрождения.

Дезертиры вечности

Тут надо понять, что они ведь не просто струсили. У них не хватило терпения, хотя терпение — это краеугольный камень русской судьбы. Их нервы сдали не перед угрозой надвигающегося лавой врага, а перед лицом вечности. Сидение в крепости на краю пустыни пугает сильнее, чем схватка. Сражаться не страшно. Куда страшнее ждать, пока ЭТО появится. Не даром пресловутый русский национализм не мыслит себя без «врага» — будь то демократы, евреи, МВФ, чубайс, мигранты или олигархи. Тот или иной мобилизующий националистов «враг» должен быть у русского
народа постоянно. Так в эсхатологических сектах раз за разом переназначают дату очередного Конца Света. Иначе ожидание слишком растягивается и становится нестерпимым.

Выбирая себе карикатурных посюсторонних «врагов», националисты стараются не помнить о том Враге, в ожидании которого прошли пять русских веков. Стараются забыть, что та битва, ради которой возник русский народ, будет последняя. Если враг будет игрушечным, то и битва будет игрушечной, а игрушечную битву можно понарошку выиграть. Таким образом, национализм — это игра в русскость. Националисты — русские Кен и Барби. В потухших
глазах измученного жизнью старика куда больше «мысли народной», чем в их поблескивающих оптимизмом и энтузиазмом очочках.

Татарская пустыня

Есть такой роман итальянского писателя Дино Буцатти. На краю огромной пустыни — крепость. В ней стоит обычный такой гарнизон — солдаты и офицеры. Скучают, хотят в Рим, там женщины, карьера, вино… А тут — триста лет, если не больше, даже врага не было. Когда-то давно был — страшный, кровавый. В память о том и стоят. Сменяются караулы, поколение за поколением вглядываются в красную мглу… Их это меняет. Они уже не такие, как мы. Они ждут.

А мы — нет. Чаще спешим куда-то.

А если Враг всё же придёт?

Нет, не так. Скажем проще: что если мы все умрём? Ну вот очередной учёный доказывает, что Солнце через четыре года взорвётся. Нет, я понимаю, но всё-таки? Ну а вдруг? До взрыва один день. Ну и что вам нужно успеть? На всякий случай не забудьте составить список.

Цель жизни — смерть

Человеку не свойственно задумываться о смерти. Свою личную, персональную смерть ему трудно представить. То есть он легко может вообразить, как это будет, но понять, ощутить, что это будет ВООБЩЕ, он не способен. Не может сделать выводов из самого факта, что смертен. Гораздо проще ему вообразить конец остального мира — от ядерной войны, пандемии, космической катастрофы… Ну вот и давайте задумаемся, а как бы мы жили, если бы учёные всего мира в один голос подтвердили, что Солнце таки взорвётся? Погрузились бы в хаос?.. Не думаю. Вы вдруг узнали, что ваш знакомый скоро умрёт, причём ему самому это неизвестно. Займёте ли вы у него денег в долг? Захотите ли
успеть высказать ему всё, что нём думаете? Или в вашем сердце проснутся сочувствие и… несвойственная вам забота?

Мне кажется, это полезный практикум: глядя на людей, представлять, что вам известно об их смертельной болезни. (Это на самом деле так — все люди больны смертью, но чтобы обойти защитную цензуру сознания, предположим, что это не смерть, а рак.) Он или она хихикает, щебечет, действует вам на нервы и не подозревает, что дни уже сочтены. Вас это не заставит относиться к нему или к ней как-то иначе?

А теперь представьте, что только вы знаете о неотвратимой вселенской Катастрофе. Строить ковчег незачем — он никуда не полетит, мы умрём. Предупреждать? Зачем, о чём? Вы просто знаете. И смотрите на всех этих людей с прощальной грустью и нежностью. Бедные, бедные… Что-то делят, завидуют, бранятся до хрипоты, хотят покушать побольше, обсуждают квартирный и национальный вопрос…

Ну это, положим, мысли Арджуны перед побоищем, но вот какой остаётся вопрос. Прощаясь (ведь нельзя не прощаться) с миром, вы будете собирать в ладошку с земли камешки, листики подорожника, вдыхать глубже воздух — или вам захочется совершить подвиг и построить себе памятник? Я бы хотел, чтобы кто-нибудь не менее авторитетный, чем Кришна, ответил мне на этот вопрос.

2004
ссылка


 

Книги без фиги

Раньше было как? Комбайны бороздили поля пшеницы, ударную вахту несли труженики села, сталевары, щурясь, варили сталь и чугун. Гостеприимно распахивали двери здравницы черноморских курортов. Молодежь собиралась в клубе, чтобы дружить с книгой. Скучно было до смерти, но нормально. Привычно.

А оказалось — неправда.

Оказалось, что труженики села воровали комбикорма, сталевары в общественных туалетах здравниц гадили прямо на пол, и молодежь собиралась за гаражами, чтобы пить и ругаться матом. Узнав правду, мы приняли ее всем сердцем, стали жить не по лжи, и мир вокруг нас преобразился.

Теперь как? Гаишники бороздят на пешеходных переходах прохожих, молодежь гниет от наркотиков. Главы районных администраций приобретают недвижимость в Малибу. Мать-проститутка облила себя бензином и подожгла, потому что ювенальщики отобрали у нее больную лейкозом дочь.

И главное, все это складывается в такую убедительную, такую не вызывающую подозрений картину мира!.. Ведь без всякой же пропаганды ясно, что никогда никаких комбайнов не было, а проститутка — была! Психология… Много ли беды в том, чтобы не поверить в хорошее? А попробуй усомниться в плохом — уже как минимум легкомысленно. А то и безнравственно. Подло.

Но, как выразился один персонаж Марка Твена, когда ему то ли в пятый, то ли в шестой раз отстрелил ухо, «это начинает становиться однообразным». Не менее однообразным и утомительным, чем комбайны, бороздящие поля пшеницы. Достоверность явления начинает подвергаться инфляции. «Ты сказал раз, — я поверил, ты повторил, — я усомнился, ты сказал третий раз, — я перестал верить».

О том, что в России все плохо, говорят в триста тридцать три тысячи третий раз. Можно бы уже усомниться. Но — нет. Ведь бичевание пороков, позиция «не потерплю!» дает возможность ощущать свое нравственное превосходство над ситуацией. (Чем лучше? А вот, пожалуйста: чем грузины.) Позиция же «ничего, потерплю» такой возможности не дает. Удивительно ли, что она непопулярна среди «лучших людей»?

Недавно мне в руки попала книга мемуаров Сергея Голицына. Из «тех самых» — «в роду двадцать бояр и два фельдмаршала». Когда случилась революция, ему было восемь лет. Книгу о своей жизни он назвал «Записки уцелевшего». Аресты и казни родственников, страх, скитания, нищета, голод. Постоянная безработица: удачей было устроиться на лесоповал с лагерниками и ссыльными. И постоянные унижения. Наотмашь, с хеканьем, с хрустом. Как, по-вашему, должен был относиться этот человек к советской действительности, начавшейся для него с того, что нельзя стало выходить на улицу — мальчишки дразнили?

Сергей Михайлович стал детским писателем. Не бог весть каким, «не первого ряда», а все ж читатели его книг специально разыскивали друг друга, чтобы собраться вместе и поиграть в одну из них. «Сорок изыскателей», «За березовыми книгами», «Тайна старого Радуля» — если помните. Это о том, как здорово изучать историю родного края — с пионерскими походами, засадами и погонями. Как собирать минералы, проводить первичную разметку местности и ходить по азимуту (жизнь много чего уметь заставила). «Евпатий Коловрат», «Сказания о земле Московской» — это тоже он. О всяких там князьях. О воинской доблести, любви к родине, подвиге.

Говорят, детскими писателями при советской власти становились по плану «Б», — когда не берут во взрослые. Но тут другой случай: Голицын знал, для чего писал, — он руководил детским краеведческим клубом. И все эти походы по азимутам были на самом деле. А вот, скажем, образов детей, находящихся в конфликте с окружающим миром, как у Алексина или Крапивина, — не было. Не было и намеков на несправедливость взрослой (советской) жизни, и специальных шуточек, адресованных взрослому читателю, — никаких диссидентских фиг в кармане. Не княжеское это дело — фиги крутить.

Можно, конечно, сказать «еще бы, на всю жизнь испугали человека». Но в том-то и дело, что, сравнивая его детские книги с мемуарами, понимаешь: не испугали. Тут другое что-то совсем. Вот, скажем, о своих лишениях он рассказывает сдержанно, без драматических эмоций, «как положено воину и аристократу». Темперамент, внутренняя цензура? Но вот эти эмоции возникают, когда описывается, как гибнут в результате инженерной ошибки тысячи кубометров сплавляемого по реке леса. Радоваться бы, что обосрались большевички, а ему «за дело обидно»!

Отцы этих пролетарских детишек его брата в расход пустили, а он им про Евпатия Коловрата рассказывает. За брата даже не отомстил.

С точки зрения постсовременности, Голицын прогнулся. С точки зрения постинтеллигенции, приспособился. А по-хорошему, просто таким образом он, русский аристократ, нашел способ исполнять свое жизненное предназначение — служить отечеству.

Ненавидя зло и отдавая себя борьбе с ним, мы лишь преумножаем его силы. Злу только того и нужно, чтобы с ним все боролись. Отвечая на зло добром, мы делаем зло слабее в обидчике и в себе. Это трудно — отвечать добром на обиды, психология мешает. Но — «место психологии в лакейской». Кто сказал? Тоже, поди, аристократ какой-нибудь.

Мы любим своих детей и поэтому стараемся оградить их от зла. А что делать, если любишь народ, страну? Видимо, любовь — не вопрос психологии. Это вопрос силы духа.

Эх, если бы по понятному и жить…

2012

ссылка


.

Антиспарта

О повести Анатолия Алексина «А тем временем где-то…»

Давайте попробуем решить такую задачу. В седьмом классе трудовик предложил детям отправиться летом в многодневный поход. С палатками, жидкостью «Ангара» от комаров, кострами — все как положено. Есть два мальчика. Один, допоздна гонявший в футбол, ждал не дождался, только этим и жил. Другой, с детства друживший с книжкой, ни в какой поход не собирался и слегка побаивался, вдруг заставлять будут.

Внимание, вопрос. Кто из них станет нравственным авторитетом, когда вырастет? И почему.

Анатолий Алексин замечательный и выдающийся детский писатель. Правда, свой особый узнаваемый почерк он нашел не сразу. В ранних книгах (например, «Говорит седьмой этаж») ничего специфически алексинского мы не обнаружим. Настоящий Алексин начинается, пожалуй, с повести «А тем временем где-то…», опубликованной в 1967 году.

Именно в ней найдено то, что на обтекаемом языке советской критики называлось «особое внимание автор уделяет нравственной проблематике». После его книг нередко оставалось ощущение беспокойства, тревоги. Взрослый мир оказывался либо откровенно несправедлив, либо бессилен решить встающие перед подростком проблемы. Правильные решения приходилось находить самому. Это было непривычно, как-то не по-нашему, не по-советски — такая самостоятельность.

Фактически книги Алексина и были замаскированным «вызовом системе». Система на него ответить не потрудилась — и рухнула. Как именно? Давайте сначала вспомним повесть.

Ее герой, 13-летний подросток, живет с папой, мамой и бабушкой. Семья у них хорошая, дружная, но при этом как бы делится пополам: папа с мамой составляют правильную половину (бегают по утрам, белозубо хохочут и все время строят где-то далеко какой-нибудь очень нужный стране промышленный комбинат, из-за чего почти не бывают дома), а внук с бабушкой составляют неправильную: по утрам не бегают, обедать (чтобы не готовить) ходят в кафе, где заказывают только селедку и сладости, и еще бабушка проводит Сережу на фильмы «детям до шестнадцати», откровенно нарушая моральные принципы советского человека — строителя коммунизма:

«Я очень слаба, — объясняла бабушка контролерам, угрожающе старея и дряхлея у меня на глазах, — он повсюду меня сопровождает… Обещаю вам, что он не будет смотреть на экран!..».

Бабушка любит повторять эту фразу: «Я очень слаба». Возможно, она привыкла к ней, когда ее дочь вышла замуж за Сережиного папу. Ослабела в борьбе за дочь. Поддастся ли теперь и Сережа инокультурному влиянию? Или удастся отстоять внука, вернуть к традиционным семейным ценностям?

Разумеется, в повести сообщается об этом намеками.

«…Бабушка, обращаясь ко мне, сказала:

— Ну-с, доложу вам: ваш отец образцовый тренер! Моя дочь уже просто ни на шаг не отстает от него.

И я опять ничего не понял: хвалила ли она моего отца? Или была им недовольна?»

У Сережи есть друг, Антон. Он заика, болезненно застенчив, плохо отвечает у доски и поэтому получает тройки. Его мама говорит: «Если из тебя ничего не выйдет, я утоплюсь». (У Антона нет отца, — вероятно, поэтому мама считает, что из нее самой уже ничего не вышло).

Каждый день родители присылают Сереже из своих командировок письма. По очереди: день — папа, день — мама.

«- Фантастика! — сказала однажды бабушка. — Хоть бы раз перепутали очередь!..

Я не мог понять: восторгается она моими родителями или в чем-то их упрекает».

Каждое утро по пути в школу Сережа заглядывает в почтовый ящик. И вот однажды по ошибке он вскрывает письмо, адресованное не ему. (Он Сергей, и отец Сергей.) Со мной случилась беда, Сережа. Ты единственный человек, которому я могу рассказать. Если ты зайдешь в любой вечер… Если не зайдешь, не обижусь. Как уже было однажды… Это можно понять. Привет жене. Надеюсь, у вас все хорошо. Это можно понять.

— ???

На конверте указан обратный адрес, и Сережа, измученный подозрениями, идет туда. Видит фотографию отца на стене. Не обворожительно белозубого, а жалкого, лопоухого, с тонкой шеей, в солдатской пилотке. «Взгляд его был безрадостным, горьким».

Женщина, приславшая письмо, была когда-то его женой.

«Здесь, в этом стареньком желтом доме, отец был худым и страдал бессонницей. Учился… Отсюда ушел на фронт и сюда же вернулся. Она его лечила… Но почему мне об этом никто никогда не рассказывал? Почему?! Даже бабушка, с которой мы часто обменивались тайнами. А может, она сама ничего не знает?

Я слышал, как однажды, в день годовщины свадьбы моих родителей, отец поднял тост за свою первую любовь. То есть за маму… Значит, эту женщину он не любил?»

Еще у этой близорукой, сгорбленной, будто придавленной горем немолодой женщины (кстати, сколько лет Сережиному отцу?..) был приемный сын, сирота из детдома. Недавно нашлись его родители, и теперь он уходит к ним. Складывает вещи в свой пионерский чемоданчик, оставляет ключ на столе и уходит.

В прошлый раз она писала Сережиному отцу, когда сын был еще маленьким; одноклассники за что-то устроили ему «темную», он бился в истерике, требовал для них жестокого наказания. Мать хотела, чтобы Сережин отец поговорил с ним, объяснил, как ему в такой ситуации себя чувствовать, как вести. Больше-то попросить было некого. Но Сережин отец не пришел и, кажется, не ответил. Что ж, это можно понять. Вот и сын тоже считает, что хвост собаке нельзя рубить по частям. Только махом. И его можно понять.

«Я очень слаба» и «Это можно понять» — два главных рефрена в книге. Перекликаются, как «тик» и «так» в будильнике.

В кульминации повести Сережа понимает, что не сможет стать еще одним человеком, бросившим эту женщину. (Вероятно, он для этого «слишком слаб».) В последнее школьное лето перед ним встает выбор: лететь с родителями на самолете в Крым, где море и горы, или ехать к одинокой Нине Георгиевне, и он выбирает ехать. За что отец, так ничего и не узнавший об их знакомстве, упрекает Сережу в «бескрылости».

Вот такая повесть. Мне она с детства нравилась. Я и сейчас считаю ее очень хорошей, мастеровитой (хотя рецензент «Литературной газеты», конечно, не преминул бы заметить, что тосты не поднимают, а произносят). Но и к хорошему человеку со временем могут «накопиться вопросы».

Вот, например, Антон. Персонаж эпизодический, по сюжету только один раз и пригодился. Когда Сережа ищет предлог вернуться в дом Нины Георгиевны, его осеняет: ведь она врач-невролог, а Антон заика! Ему необходимо избавиться от заикания! Чтобы мама не утопилась! Нина Георгиевна соглашается позаниматься с Антоном, но объясняет Сереже: это только чтобы уйти от человека, нужен предлог. Чтобы к человеку прийти, предлог не нужен.

Все правильно. Еще один урок благодарно воспринят, повествование логично движется к финалу. Но постойте!.. Про Антона-то больше ни слова! Так вылечился он или не вылечился? Разве это не важно, утопилась мама или не утопилась? Ведь это же не просто ниточка сюжетная не подвязана. Фирса забыли!..

Выходит, от сих до сих условия нравственной задачи работают, а дальше — нет. Антон не наш мальчик, он нам не интересен. Наш мальчик Сережа, с ним все хорошо.

И какими-то уже другими, менее доверчивыми глазами начинаешь смотреть на ту систему ценностей, которая противопоставляется самодовольной и самоуверенной «сверхчеловечности» Сережиного отца. На бабушку-манипуляторшу, обманщицу контролеров. Получается, это в атмосфере ее лукавой слабости ковался правильный Сережин характер?

Правильно — быть слабым, уметь лавировать и, совершая правильный выбор, сбрасывать со счетов «лишние переменные», в том числе родного отца? (Кстати, ведь это он добавил в Сережин характер решимости, без которой и нравственного подвига бы не вышло).

Повести Алексина живо напоминают о «городской прозе» Трифонова. Там тоже читательский интерес неизменно на стороне «слабых». Литература социалистического реализма навязывала упрощенного положительного героя, на этом фоне трифоновский герой, слишком слабый, чтобы быть положительным, казался глотком свежего воздуха. Он был правдив. А в искусстве — где правдивость, там зачастую и правота.

Воображение рисует картину: в некотором государстве, вроде древнегреческой Спарты, всех детей проверяют на предмет отклонений. Если слабенький, задумчивый, — оставляют жить, а если жизнерадостный здоровяк, — в пропасть. Чтоб какой-нибудь моральный урод из него не вырос.

Мы всё увереннее движемся к такой Антиспарте. Неслучайно наиболее азартно у нас оберегаются права «меньшинств», хоть бы и девиантных. А у большинства — какие права… Помните, как в «Калине красной»: «Он мужик, а их на Руси много».

Интересно, что литература, о которой идет речь, получила типологическое название «городской прозы». Это же, наверное, не потому, что ее герои жили в городе? Что тут такого интересного, необычного? Конечно, не потому. Просто в те же годы возникло мощное направление «деревенской прозы», а вот это было уже и интересно, и необычно. Ведь обычно деревенские жители книг не пишут.

Дети, кстати говоря, тоже не пишут книг, поэтому роли писателя-деревенщика и детского писателя похожи: и тот, и другой занимаются переводом «безъязыкого существования» на литературный язык (наблюдение философа Максима Горюнова). Есть, однако, и существенное отличие. Писатель-деревенщик тем лучше, чем сильнее его тянет к «литературе», к «вечным вопросам», а детский писатель тем лучше, чем ближе он к детям. «Вечные вопросы» тут вроде приправы, с приправой важно не переборщить.

Между писателем-деревенщиком и его предметом (крестьянской жизнью, крестьянской картиной мира) существует принципиальная онтологическая дистанция. Он знает то, о чем пишет, но одновременно знает и что-то такое, чего то, о чем он пишет, не знает. Сократим дробь: «Знает что-то такое, чего не знает». Это превращает писателя-деревенщика в прелюбопытнейшее явление. В медиума, в «ребенка», устами которого «говорит истина».

«Городская проза», получившая свое название в противовес «деревенской», — совсем другое явление. Между автором «городской прозы» и его предметом смыслопорождающей дистанции нет. Неслучайно Трифонова упрекали в «излишнем бытовизме». Горгаз, горсвет, горсправка, горпроза… Зато, в отличие от деревенщиков, «горожане» точно выражали чаяния и интересы того сословия, к которому принадлежали. У деревенщиков это выходило слишком отвлеченно, общо; земляки часто не понимали их, даже обижались. А земляки Трифонова его боготворили.

Детская литература должна быть проще, поэтому более значительное в литературном смысле явление «деревенской прозы», имеющее отношение к формированию национальных культурных кодов, заметного следа в ней не оставило. А «городская проза» — оставила. Поскольку все мы родом из детства, нынешнее поколение оказалось воспитано именно на «городской прозе». Нам привиты не национальные, а сословные представления о нравственности. Наша нравственность — «трифоновская», сословно-бытовая.

Ее «антисистемный» характер продиктован тем обстоятельством, что образованный горожанин при советской власти (в ее относительно мирный поздний период, когда прочие вздохнули свободнее) продолжал жить под сильным идеологическим и моральным давлением. Соответственно, все, что выходило за рамки «системы», им приветствовалось, а во всем, что опознавалось как ее часть (даже если это были совершенно невинные требования, типа «честно трудиться и крепко любить родину»), хотелось найти какой-нибудь изъян. Вот и Сережин отец оказался не слишком хорошим человеком в наказание за свою «советскость»…

Нравственно — жить по своим правилам, а не по правилам, навязываемым тебе обществом. Нравственно быть частным лицом, а не каким-нибудь там коллективистом. А то, что эта норма тоже навязана, в глаза не бросается. «Не бойся ни мора, ни глада, а бойся единственно только того, кто скажет, я знаю, как надо». Никто ведь не говорит, что это приказ, правильно? Не нравится — просто переключи канал (другое дело, что там, на другом канале, будет все то же самое).

Наше нынешнее «культурное сословие» (те, кто в детстве читал книжки, а не гонял в футбол) живет в инстинктивной убежденности, что оно чужое в своей стране. Что ее народ представляет для него угрозу, опасность. (Вроде как в том классе: если все решили идти, значит, и меня с собою потянут, а я НЕ-ХО-ЧУ.)

Удивительно ли, что у «этой власти» вечно ничего не получается, — если «лучшие люди» не пытаются ей помочь, а напротив, всеми силами стараются помешать?

Типичная история о том, что бывает, «оттого что в кузнице не было гвоздя».

Ну или наоборот — был.

2013
ссылка


 

Последняя надежда отечественного либерализма

Пресытившись пафосом ужасных разоблачений, пафосом расковыривания язв и бичевания пороков, люди начинают хотеть радости. И с жадностью внимают тому, кто просто возьмет их за руку и скажет: «Все хорошо. Мы будем жить вечно». То же самое случается с обществом.

Когда молодой Достоевский думал, что его расстреливают, взгляд его зацепился за шпиль Петропавловской крепости и никак не хотел отцепляться. Так влекомые на расстрел хватаются руками за что попало.

На шпиле играл лучик солнца, и казалось, что вот дай Господь вечность при условии: проведешь ее, глядя на этот шпиль, – так всю вечность бы и смотрел. Не надоело бы.

«Утопающий хватается за соломинку».

Порой в сильных стрессовых ситуациях нервная система способна утешиться какой-нибудь мелочью.

Например, врач сказал, что жить вам четыре месяца, и вы сначала испытываете все положенные по этому случаю чувства, но потом вдруг с неожиданной радостью думаете, что вечером будет интересный фильм по телевизору и жареная картошка – как вы любите, с золотистой корочкой.

И ужас на мгновение отступает.

То ли вы устали его испытывать, то ли закончился кортизол в надпочечниках, но на место отчаяния и тоски приходит безмятежность.

Этого же эффекта можно добиваться обезболивающим наркотиком.

То же самое случается с обществом.

Пресытившись пафосом ужасных разоблачений, пафосом расковыривания язв и бичевания пороков, люди начинают хотеть радости. И с жадностью внимают тому, кто просто возьмет их за руку и скажет: «Все хорошо. Всё идёт по плану. Мы будем жить вечно».

Первыми это поняли публицисты патриотического толка. И неудивительно: ведь в поисках образца спокойной достойной жизни измученный ум в первую очередь натыкается на советское прошлое, а чтобы его принимать, надо быть патриотом. У либералов с советским прошлым проблемы. И они стали проигрывать. Им все казалось (и кажется до сих пор), что маятник «покаяния» еще не миновал крайней точки, что двигаться в направлении, заданном тридцать лет назад, можно вечно.И неудивительно: ведь в поисках образца спокойной достойной жизни измученный ум в первую очередь натыкается на советское прошлое, а чтобы его принимать, надо быть патриотом. У либералов с советским прошлым проблемы. И они стали проигрывать.

Но людям надоело изобличать и каяться – точно так же, как надоело им когда-то внимать бравурным отчётам о том, как миллионы тонн зерна льются в закрома родины, и делегаты съезда бурными овациями приветствуют это дело.

«Чернуху давай!» – прохрипело пересохшее горло, и все работники культурного фронта метнулись ковать чернуху.

Вы помните это время. Любые книжные, киношные, журнальные три копейки становились шедевром, если в них разоблачались «годы кровавой сталинщины» или, на худой конец, «партийные привилегии».

Гениев тогда развелось не счесть. И все они никуда не делись (ну, разве что кто-то умер), все по-прежнему считаются гениями, всем надо кушать, всех надо кормить.

Однако в силу своеобразия обстоятельств, породивших их гениальность, ничего другого, кроме как содрогаться, обличать, бичевать и призывать к покаянию, они не умеют. А их младшие последователи ничего не умеют в силу того, что на протяжении всей своей жизни ничего другого не видели.

Аудитория, которая создает колебания вокруг этих информационных поводов, ковалась в кинозалах с «выдающимся» «Покаянием», отсюда такой пафос, такой масштаб: «арбатский мальчик как приговор режиму». Но аудитория стареет, колебания затухают. На смену Абуладзе идет Люся Штейн.

Умные пытаются оседлать новый тренд. Так возникло явление «политолог Екатерина Шульман». Те же шкурки, но на другую музыку. Она не бичует, она рассказывает, что все будет хорошо.

Краткое содержание: либеральная демократия доказала свою безальтернативность и непобедимость, а «Брексит» и Трамп – это все оттого, что на выборы стали ходить темные люди, получившие доступ к информации именно благодаря достижениям либеральной демократии; они временное явление, либеральная демократия их ассимилирует.

Мы вылечим рак. Мы станем эффективны на работе и в быту благодаря инъекциям окситоцина – «гормона доверия». Мы перестанем гибнуть в автокатастрофах, потому что водителей, засыпающих за рулем, заменят роботы. И так далее. И все это будет уже вот-вот. «Коммунизм в восьмидесятом году».

Новое слово в отечественном либеральном дискурсе. И ведь как просто!.. Если хочешь привлечь сторонников, не говори о том, как все плохо. Скажи о том, что хорошо. Ради этого «хорошо» люди за тобой и пойдут…

И будут идти, пока не надоест, пока не убедятся в обратном.

Екатерина Шульман – это последняя надежда отечественного либерализма.

Что по существу, кроме шкурок и арбатского мальчика, могут либералы вменить в вину (или, как мы сейчас говорим, «предъявить») режиму?

Крым? Он наш.

Сирию? Это вы друг друга пугайте Сирией.

Что еще?

Главного – животной страсти к обогащению – они предъявить причастным к власти не могут, потому что эта страсть и есть сам либерализм. Пренебрежение потребностями простых людей – это тоже либерализм. Либералы не могут вменить власти в вину самих себя. Остаются шкурки.

И Екатерина Шульман.

Слушая ее выступления, я всякий раз с удовольствием вспоминаю из Чехова: «Наступит наш час, мы увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой – и отдохнем».

А внимая патриотическим проповедникам (не могу назвать их имён, они мои друзья и не заслужили обиды), с не меньшим удовольствием вспоминаю другой отрывок из того же самого монолога:

«Мы проживем длинный, длинный ряд дней и долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя…»

Вот видите, друзья. Куда ни подашься – хоть к либералам, хоть к патриотам, везде будет хорошо.

Главное, не оставаться наедине с собой…

2 мая 2017
ссылка



.
.
Я не поклонник театрального искусства высочайшей пробы, поэтому история с задержанием и обыском гениального режиссёра S*** меня совершенно не взволновала. Гнать бы меня из культуры, да некому.

И вот пока я там (то есть тут, в культуре) сижу, меня в этой истории больше всего интересует… роль артиста Евгения Миронова.

Но начнём с арифметики.

В наше время, чтобы украсть выделенные на что-нибудь двести миллионов, нужно, чтобы тебе выделили миллиард. Про откат-то не забывайте! Откат – это святое. И составляет он до девяноста пяти процентов от суммы выделенных средств. (Иногда – сто, было на моей памяти и такое.)

Вот, допустим, есть у вас научно-исследовательский институт русского языка. Государство ставит перед вами задачу: разработать стратегическую программу повышения роли русского языка в мире. Выделяет средства – как раз миллиард.

Вы трудитесь целый год и выдаёте на-гора интернет-сайт, на котором мелким убористым шрифтом выложена методичка – как изучать русский язык (на русском языке, соответственно).

Стратегическая задача решена, пункт статьи бюджета закрыт, роль русского языка выросла. Конечно, сайт с методичкой стоит меньше миллиарда, но так никто ж на него миллиард и не тратил!

Или вот у вас театр, в котором нужно сделать ремонт…

В общем, вы понимаете.

Государство осознаёт потребности, государство выделяет средства на их удовлетворение, эти средства присваиваются, а потребности (по бумагам) считаются удовлетворёнными. Это всё очень хорошо понятно. Не понятно, как, чьими молитвами, такое государство до сих пор существует.

А позавчера я был слушателем рассказа о том, как руководство телеканала, входящего в так называемый «государственный пул» (это где на Новый год обращение президента показывают) и обязанного выражать если не государственную точку зрения на всё происходящее, то близкую у ней, устроило разнос сотрудникам за «слишком беспристрастное» освещение как раз этого самого скандала.

Дескать, это ещё что за «ведётся следствие»? А где разрыв рубахи, где непритворные слёзы, где «художника обидеть легко»? Где слово поддержки гению в трудную для него и роковую для страны минуту?

А ещё говорят, что мы живём при тоталитарном режиме. Да у нас государство само у себя ворует и само с собой борется, – куда уж привольнее…

Разобраться в хитросплетениях нервных сигналов, когда левая рука не знает, за каким ухом чешет правая нога, и лишь одна, но пламенная страсть к воровству всех объединяет, я не берусь. Это дело либо Следственного комитета, либо большого художника с большим сердцем. Такого, как Евгений Миронов, например. Или Чулпан Хаматова.

У меня сердце среднестатистическое и мне просто интересно: если режиссёр S*** инсценирует какое-нибудь произведение Солженицына, ну, допустим, «Матрёнин двор», что скажет Евгений Миронов?

Этот замечательный артист и неравнодушный человек любит Александра Исевича. Он даже главного редактора «Литературной газеты» Юрия Полякова на дуэль вызывал за непочтительные мысли о роли этого классика и его наследников в современном мире. Ну, не совсем вызывал, но горячо было.

А инсценировки русской классики режиссёром S*** дело такое… Например, любят у него классические герои интимные услуги друг другу оказывать. Это такой приём актуализации классики в современном контексте. Не хочу и думать о том, что могло бы случиться с солженицыновскими Матрёной и её постояльцем, альтер-эго самого Александра Исаевича, коснись их кисть этого мастера!

Вероятно, это не этичный вопрос – тот, что вертится у меня в голове. Нельзя детей спрашивать, кого они больше любят, маму или папу, и точно так же нельзя спрашивать взрослых, любят ли они больше режиссёра S*** или Александра Исаевича. Но если классика может быть актуализирована в злободневном контексте, то почему бы и неэтичный вопрос в нём не актуализировать?

Хочу оговориться: я творческий метод режиссёра S*** не порицаю. На всякого Пушкина достанет «Гаврилиад», или, говоря другими словами, кто в юности не был эстетическим террористом (а режиссёр S***, как я понимаю, всё ещё сравнительно юн), у того нет сердца. У меня, о чём я уже извещал читателя, сердце есть. Небольшое.

Знаете, что я думаю?

Людей, которые занимаются чем-нибудь большим (бизнесом, искусством, спортом, политикой) и при этом не совершивших никакого преступления, ничего не нарушивших, не бывает. Не бывает «от слова совсем», иначе бы их дело и не выросло до таких размеров.

Это очень удобно. Каждого можно в случае чего потянуть за ниточку, – на каждого компромат есть.

И вот, допустим, сидите вы в правительстве или Администрации президента, и не нравится вам творческий метод, которым пользуется среди прочих режиссёр S***. Вам он кажется разрушительным. В масштабах отдельно взятой личности простительным, но в масштабах страны – нет. И вы хотите фитилёк этого метода прикрутить.

Как это сделать? Не скажешь же с высокой трибуны: «А пусть у нас герои русской классики в сатиновых трусах, а то и вовсе без них по сценам не бегают». Во-первых, засмеют («товарищ Сталин, вы большой учёный, в искусствознанье знаете вы толк»), во-вторых, крик поднимут – мол, гонения на искусство.

А потянул за ниточку – и нормально…

Мне хотелось бы, чтобы это было именно так, хотя в контексте 95-процентных откатов я ни в чём не уверен.

А совсем не выделять средств на искусство, пользующееся сомнительными методами, нельзя. Ведь схемы отработаны, пищевые цепочки налажены, «Люди» пострадать могут!

Не зрители с режиссёрами, а Совсем Люди.

ссылка


.

Прочёл заголовок: «В каких платьях наши бабушки встречали победу?»

О да. И какой смузи заказывали.

Пару лет назад жили мы в гостинице, где был телевизор. По этому телевизору постоянно шёл сериал «МУР». Не по Гофману и не про Георгия Эфрона, как, наверное, подумал читатель. Нет, МУР — это что-то связанное с милицией.

Так вот, там дело происходило в военные годы. И герои (то бишь милиционеры) постоянно пили водку! Они пили водку примерно через каждые двадцать минут экранного времени. Такое сценарно-режиссёрское решение. Иначе зрителю будет скучно. «Ну вот, — скажет, — даже водки не попили». И переключит на шоу-голос, где всё по-настоящему, потому что в прямом эфире.

Это всё равно как если бы персонажи «Улицы разбитых фонарей» ели ложечками из банок чёрную икру, как йогурт.

Да и то подумать: скажем, моя бабушка встречала победу в ватных штанах, платья у неё тогда быть не могло и не было, а если чью-нибудь приличную бабушку взять (с платьем), так наверняка она никак не встречала, а заперлась у себя в комнате и плакала, плакала. Ведь, во-первых, могли пить баварское, а во-вторых, сколько людей и животных погибло. (И это она ещё не знала тогда о трёхстах миллионах изнасилованных Мелитоном Кантария немок и про отобранный у них при этом велосипед.)

2015
ссылка


.
1074662_817605528290168_7158637820296595002_o

Красная гора и Залив свиней

А моё мнение может отличаться от мнения Редакции? Тогда скажу.

Все уроды. Все тупые. Покажи морковку – буду кричать хрю-хрю. А покажи капусту – уи-уи. И всё. И всё, пожалуй. И, пожалуй, на этом всё. До чего же с вами скучно, толпа… Ах, им залезли в карман! А вы из этого кармана хоть копьё на обороноспособность потратили? На наши лунные базы на Луне? На выкуп наших разведчиков, будущих героев многосерийных фильмов?

Ах, налоги платил он… Ты, лживая вонючая трясущаяся свинья, не заплатил ни тараканьей какашки налогов. У тебя их тупо изъяли. А Ротенберг – Красная Гора, русский аристократ – заплатил. Вот только не тебе, вшивая вонючая тупая свинья. Не на твои «образовательные проекты» и «литературные премии» с фуршетами, где ты, хрюкая и повизгивая, уплетал бы за обе щеки салатный лист, как какой-нибудь Андрей Витальевич Василевский. И радовался, сыпля на штаны крошки, что культура в твоём лице тупеет и вшивеет.

Вот чего ты ему не можешь простить. Салатика того недоеденного. Унитаза недооблёванного тобой (а соседний точно так же недооблевал Андрей Витальевич Василевский). Вот Ходорковский – тот да. Тот купил право именоваться лучшим другом свиней. Уж на ходорковские честно нажитые мы ели-ели… Уж платили-платили налоги… Уж блевали-блевали в унитаз потом… Один Андрей Витальевич Василевский выблевал ведра два (и не спрашивайте меня, кто это – не знаю). А что вошьей гниде от тех разведчиков? От той гигантской подпольной работы, которая ведётся по всему миру – тик-так, тик-так?.. Дерьмо на подмётках нищего.

А тем временем работа ведётся. Мчатся по закрытым каналам шифровки. Преодолевая тоску по зацветшим вишням, будущие герои спариваются с президентами Аргентины. На одни взятки чиновникам Евросоюза потрачено… Это что всё, по-вашему, «статья бюджета»? Нет. Это чисто пацаны между собой решают. Святополк Окаянный. Василий Тёмный. Всеволод Большое Гнездо. Те, чья земля. А не велосипедные дорожки на ней.

Да, конечно, он не заработал все эти деньги кропотливым и упорным трудом чистильщика обуви, как рассказывают в американских книжках. Ему дали. Он без конкурса выиграл тендер, какой ужас! А как же «Рынок придэ – порядок навидэ»? Как же мама-Конкуренция, как же Социал-Дарвинизм? Всё рушится…

Всё рушится, а государство крепнет. Нормальное пацанское феодальное государство, о котором столько мечтала Юлия Латынина, ещё когда на неё можно было дрочить. (Не знаю, кто это.) Чем же ты теперь недовольна, котик? Всё, как ты писала в книжках про слябы. Доблестные воины, вчерашние свинопасы, конём и мечом основывают рыцарские династии… Дети их научатся читать (а не только считать бабло), а внуки, глядишь, уже освоят верлибры и подадутся в ЛГБТ, надо только чуть потерпеть. Так, кажется? Ну вот и терпи.

А что касается закона, думаю, там так было.

Путин Ротенбергу сколько раз говорил: «Сеня, дай денег, нужны. Или как тебя… Гриша…» И тот давал. Для дела, для государства, для дел полезных наших, секретных. А теперь Ротенберг ему говорит: «Видишь, как я попал? Две гостиницы новых, импортных, две квартиры, вилла… ллы…» Ни о чём не просил. Просто пожаловался. К слову, на рыбалке. Между делом. Для смеха.

Вы бы посмеялись и промолчали?

Вот поэтому одни люди Шарик вертят, а удел других – с плакатиком протестным ходить. Давай, хрюшка, креативь плакатик. А Путину с ребятами надо ещё мир покорить.

Кооператив «Землю».

10.10.2014

источник


Странная весна. Памяти Гиви и Моторолы

Я вспоминаю весну четырнадцатого года. Помните, чему мы тогда радовались? Вовсе не присоединению Крыма. Ну, присоединили – так что ж мне с этого, коль я не крымчанин?


Есть что-то такое, о чем за 25 лет насаждения потребительских ценностей было неприлично подумать: гордость, национальный дух, готовность встать «за други своя». Мы обрадовались известию о том, что мы живы.

Радовались совсем другому. Тому, что у нас есть, оказывается, нация. Есть государство. Есть армия. Есть мужчины.

Кто-то назвал ту весну «Русской весной».

И впервые за много лет слово «русские» прозвучало без вызова, без надрыва. Русские – это не те, кого «обижают», и не те, кто против «российских». Это просто русские – вот все мы, которые всегда были и снова будут теперь. Будут всегда. Так казалось…

Я вспоминаю, насколько чище стал тогда воздух в «информационном пространстве».

Вмиг пропал интерес к похождениям светских тусовщиц и скандальным выходкам «современных художников», – весь тот шлак, которым забиты головы «пользователей интернета», слинял в один день. Был смыт Русской весной. Казалось, что и не вернётся. Раз помывшись, не захочешь снова стать грязным…

Но вот у нас опять «запрет гомеопатии» сражается с «русофобскими высказываниями Райкина». Липкая нечистая скука.

Убивают людей, которые должны бы считаться национальными героями, смерть которых должна становиться причиной национального траура, но это личное дело каждого – горевать или нет.

И мы (усредненные, среднестатистические мы) горюем – но как? Через запятую с гомеопатией… А то и не горюем – живем своей маленькой частной жизнью. Радуемся отпуску, интересному фильму, «постим котиков».

Что-то подобное было в истории Франции.

Германская армия вторглась на территорию страны, и вроде даже кто-то с нею слегка воевал на линии Мажино, но в Париже журчал аккордеон, искрились огнями террасы кафе и шли показы мод. Люди жили маленькой частной жизнью – такой ласковой, такой уютной. Такой «общечеловеческой».

Разве я не люблю аккордеон? Разве не хотел бы иметь возможность сидеть на террасе кафе? Тогда отчего же мне это так противно? До тошноты.

И стыдно осознавать, что сам я сегодня такой же… «странный россиянин».

Говорят, человек – существо адаптирующееся. Легко привыкает к изменяющейся среде. Вот, например, к вони легко принюхивается. Короче, привыкает к плохому.

Но ведь должен привыкать и к хорошему? Почему же мы не привыкли?

Может, нам не дали этого сделать. То ли враги – по принципу «вот хрен тебе, а не духовный ренессанс», то ли свои кровные власть имущие – по принципу «лишь бы не было войны», «худой мир лучше доброй ссоры».

Я не из тех, кто возмущается «пассивностью российских властей».

Ведь их активность обязала бы и меня ко многому, чего я не готов сделать. Кто готов защитить Донбасс, тот встает и идет, а у меня дети, жена, детский журнал. Я старый, толстый и, наверное, трусливый.

Поэтому, когда убивают героев, я молчу. Но не потому, что меня это не касается. Иногда можно молчать и от боли – просто чтобы не пищать тоненьким голосом.

ссылка


Пять историй

Если бы Борхес жил в наше время и смотрел телевизор, он бы наверняка написал своё знаменитое эссе «Четыре цикла» чуточку по-другому. Историй всего пять. Об обречённом городе, возвращении, поиске, принесении богом себя в жертву — и «Крёстный отец».

Набор сюжетных коллизий этой гангстерской саги кочует из фильма в фильм, из сериала в сериал, не особо стараясь выдать себя за что-то другое: так зрители классического театра (неважно, нынешнего или античного) с аппетитом идут на новую пьесу, в сотый раз рассказывающую старый хорошо известный сюжет.

Коллизии эти заимствованы из биографии нью-йоркского гангстера Чарльза «Лаки» Лучано, а образ героя — поди теперь разберись, какая черта на самом деле была присуща «Счастливчику», а какая позаимствована его биографами из удачного киновоплощения: искусство, согласно Аристотелю и «ленинской теории отражения», не только отражает, но и преображает действительность.

Искусство всегда интересовалось разбойниками, но ни одному из них, даже Робин Гуду, не удалось лечь в основу архетипического сюжета. Или ксенотипического, строго говоря. А дону Майклу Корлеоне — удалось. И дело тут не только и не столько в той роли, которую довелось сыграть США в ХХ веке, а мафии — в становлении самих США, сколько в запросе на новую «историю». О чём же она?

О том, что зло — это не такое уж и зло, если взглянуть на него изнутри, его собственными глазами. Что зло достойно сочувствия, сопереживания, сострадания.

«Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», — говорил Мефистофель. Истолковывается это обычно так: зло должно существовать, чтобы человек мог выбирать между ним и добром, реализуя свободу воли, а потому существование зла в конечном счёте может и должно служить доброму делу. Грубо говоря, мы изображаем зло в искусстве, чтобы люди видели «как не надо».

Эта конструкция в новой «истории» выворачивается наизнанку: Майкл Корлеоне — часть той силы, что вечно желала добра и именно поэтому была обречена творить зло. Он не хотел вставать во главе преступной «семьи» — ему пришлось. Он не хотел убивать сперва врагов, а потом предателей — ему пришлось. Он не хотел становиться палачом своей семьи (в угоду её же безопасности и процветанию) — пришлось.

Это, разумеется, никакая не американская или, там, итальянская проблематика. Она общечеловеческая — и вызрела самыми разнообразными плодами в ХХ веке. «Добро должно быть с кулаками», помните?

Позволю себе напомнить эпизод из фильма, прежде чем провести одну параллель. Во второй части трилогии Майкл ссорится с женой, уставшей быть женой гангстера, — вернее, она ссорится с ним, а он ей кричит: «Я не желаю об этом слышать!» Это секунда слабости. Человек, вся жизнь которого — война, хочет понимания и покоя хотя бы в семье. Видя, что криком не удаётся умерить пыл жены, Майкл берёт себя в руки и начинает спокойно увещевать её: всё будет хорошо, мы справимся, у нас будет ещё сын, мы переживём это, дорогая. Великолепная игра актёров даёт понять нам, что в этот момент он неискренен. Что он «работает» — делает то, что ему приходится делать всегда: решать возникшую проблему. Там, где её нельзя решить насилием или угрозами, надо прибегать к манипуляции, и он пытается женой манипулировать.

Она не верит ему, и уже в следующее мгновение сообщает, что сделала аборт, то есть сообщает о предательстве. Именно с этого момента Майкл, который и так уже был не пупсик, уничтожил предавшего его брата, идёт вразнос. Больше для него нет ничего святого, нет никаких барьеров, перед которыми бы он затормозил — не то что остановился. Есть только «проблемы» и он — человек, который должен эти проблемы «решить». Больше ничего нет.

Мне вспоминается другой человек, решивший много проблем и совершивший много жестокостей, о котором известно, что он лишь раз в жизни плакал — на похоронах покончившей с собой жены, горестно обвиняя её в предательстве. Человек этот гораздо известнее, чем Лаки Лучано, и даже с его киношным воплощением может помериться популярностью, — речь, конечно, о Сталине.

Сталин был, насколько это позволяли ему обстоятельства, демократическим руководителем: да, «решал проблемы» — устранял опасности и соперников, но уничтожение оппозиции (а ведь именно этого — а не насилия над народом не могут ему простить главные обвинители), — так вот, «окончательное решение вопроса» с оппозицией началось после двух событий: смерть жены (внутренний импульс, отсечение «человеческих» мотивов) и убийство Кирова. Была ли оппозиция к нему причастна, вопрос отдельный, но он считал, что была.

Я разумеется, не открываю Америки, заметив, что массовый интерес к «гангстерским сагам» продиктован интересом к теме «физиологии власти». Демократический ХХ век создал у масс иллюзию, что они причастны к государственной власти (ну, или хотя бы она — к ним), что эта тема их «касается». А истории возникновения преступных кланов демонстрируют внутреннюю логику государственной власти на упрощённых моделях. Собственно, любые образы искусства в отношении прототипической действительности — это упрощённые (концептуализированные, прояснённые) модели и есть. Хочешь понять, «как со Сталиным» — посмотри, как с Крёстным отцом.

Итак, историй всего пять. Об осаждённом городе, который знает, что обречён, но продолжает жить и сражаться, — это история первая. Она — о смертном человеке.

Вторая о возвращении: в гостях хорошо, а дома лучше, даже если мы не всегда знаем, где наш дом. Она — о смысле жизни.

Третья — о поиске; оставим на совести Борхеса то, что он поставил её после второй. Поиск — это то, откуда мы возвращаемся.

Четвёртая — о власти. Бог — не волшебник, способный сделать нас счастливыми так, что мы этого не заметим (а если не делает — значит, не хочет, значит, недостаточно добрый). Нет, это путь дьявола (помните искушение в пустыне Христа?), а Бог оставляет человеку свободу воли и чаще всего именно этим обрекает его на страдания. Бог — идеальная Власть — хочет, чтобы человек сам был таким, как Он, а для этого и Ему приходится быть таким, как человек: приносить себя в жертву — страдать.

Пятая история — о дьяволе, стремящемся к благу — возникла тогда, когда смыслом этих страданий мы стали видеть благополучие, а не свободу. Чем больше добра хочешь ты совершить, тем большим Траблыднором (не помню, как это там в «Гарри Поттере») становишься.

Мораль тут проста: «Живут не для радости, а для совести». Для совести — не сдаются, возвращаются, ищут и приносят себя в жертву. Для совести, а не для стяжания благ земных, которым суждено сгореть в осаждённом городе.

21.12.2015

ссылка


.

Не о пиве, церемонно налитом в стаканчик, не о сосисках, не о зелёном горошке и не о вилке, на которую его предстоит накалывать «паровозиком». А о пробковой лепёшечке внутри пивной крышки я думаю. Вот чего мне будет не хватать всегда.

Кому мешала?

Почему из мира уходит столько доброго, красивого, важного? Столько неповторимого, столько удивительно пахнущего? Вы думаете, это вещи уходят из жизни? Нет, это жизнь уходит из нас. Её становится меньше — на стиральную доску с корытом, на коробок спичек, на пятачок, звякнувший в утробе автобусной кассы, или вот на этот пробковый пятачок. А какой-нибудь «имак» или «роллерсёрф» на опустевшем месте не приживутся.

ссылка


.

ГЛЕБ И БХАГАВАТГИТА
Мы с Глебом читаем Махабхарату (в пересказе) — не потому, что умные, а потому что в школе они её проходят. Сегодня читали главу «Сближение армий», которая вообще-то называется Бхагаватгита и считается одним из столпов мировой классической философской литературы. Обратил внимание Глеба на сей факт. Ещё раз пересказал своими словами, в чём суть. Дескать, следовать долгу не размышляя о последствиях, и так далее (не уточняя, что это философия воинской касты, по сути — Устав).

«Чушь, по-моему, полнейшая», — подытожил без тени сомнения штатский Глеб. Интересно, что он скажет по поводу Экклесиаста.

ссылка


Я не специалист по средневековой истории. И ужасного фильма, про который все вокруг говорили, не смотрел. Но я хороший редактор и не глядя знаю, как этот фильм подправить.

Значит, так. Под пение жалейки и балалайки (это вы в комиссии по расследованию русофобской деятельности будете рассказывать, в каком веке её изобрели) древние киевляне сидят на уютных террасах общественных трапезных, любуясь отражениями каштанов в полированных мостовых из паркетного дуба. Всюду вывески: «Перукарня», «Библиотека», «К храму». Улыбчивые хазары натирают мостовую мастикой.

Княжна Анна Ярославна выходит замуж.

— Папа, можно я возьму с собой Жития и учебник древнерусского языка? Для детишек…

Возок с княжной пересекает границу. У пограничного столба блюёт в лужу какой-то тщедушный кнехт. Это крестоносец фон Дорн идёт наниматься в киевскую дружину инструктором по строевой подготовке.

В Париже чума, но это никого не смущает. Там это всегда. Отхожие места для экономии места совмещены с окнами: высовываешь что надо — и вуаля. В смешанной с фекалиями грязи копошатся то ли черви, то ли влюблённые парижане. Анна Ярославна, выглядывая из возка, начинает о чём-то догадываться…

ссылка


 

37266295

Полцарства за гонорею


Артём Владиславович, музыковед, преподаватель культурологии в Высшей школе экономики, обиделся за венерические заболевания.

Предыстория: Захар Прилепин написал колонку, в которой, в частности, утверждалось, что в СССР люди не страшились пить газированную воду из общей посуды. Бояться венерических заболеваний было не принято.

Вот мастерство писателя! Не респираторных заболеваний, не герпеса, не острых кишечных… А прямо в точку! Вся страна неделю гудит.

И Артём Владиславович там, где страна. Пишет (с видом утёса-великана, на который присела легкомысленная тучка): вот, сразу видно салабона 75-го года рождения. (Сам-то Артём Владиславович 68-го, не подходи.) Не помнит салабон, как СССР выглядел. А выглядел он так: всюду бетонные трещины, бурьян, деревья, деревья… А вот, чу, решетчатая ограда!.. Это венерологический диспансер прячут за деревьями большевики. Один, другой… Гляди, гляди! По одному диспансеру на каждые пять-шесть кварталов.

«У него остался не сформирован визуальный облик этого времени, — сетует Артём Владиславович, — вещь, которая помнится дольше всего и которая лежит в основе любой ностальгии. Если бы он был сформирован, то у писателя Прилепина четко бы стояли перед глазами запрятанные за тенистыми оградками вендиспансеры, про которые знали все дети пяти окружающих микрорайонов».

Да, точно. Я тоже как будто припоминаю… Вечером после смены тянется к венерологическому диспансеру рабочая молодёжь — дружить с книжкой И. Кона «Я и ты». А утром — слышите весёлое дребезжанье колясок? Это молодые матери спешат стать на учёт в своём Районном Венерологическом и поставить малюток. Чу, раздаётся мычание коров, лай собак, стеснительный шелест змеиной кожи… Все торопятся к родной венерологичке, у всех проблемы.

И ещё лепрозориев много было.

«Я уж не говорю о популярной шутке, которую в СССР знали практически все, о том, что песня про Вологду-гду, где есть слова „в доме, где резной палисад“, — это песня о вендиспансере», — забивает последний гвоздь Артём Владиславович. Что ж, он музыковед, ему виднее.

Артём Владиславович не одинок в стремлении отстоять венерологические заболевания от дерзновенных поползновений. Все люди с умом и талантом взялись за руки, чтоб венерологическим заболеваниям не пропасть. Обмакнули кисти в суету, так сказать. И это немного удивительно, согласимся. Ладно бы отстаивали… не знаю… то, что у Сталина на ноге было шесть пальцев. Это действительно принципиально важный вопрос. Но чем поможет мировой гармонии сбережение ностальгии по визуальному образу венерологических диспансеров, — не ведаю.

Тем более что педалируется не столько факт заболеваний, сколько собственная о них осведомлённость. Вот мы, дескать, знали, а Прилепин не знал. От этого он так и жалок со своим Донбассом, своей цепкой и своими романчиками — от невежества.

Это не антисоветизм-и-русофобия, нет. Какой антисоветизм, помилуйте, вы бы ещё гвельфов и гиббелинов вспомнили. Тут другое. Тут тонкий вкус противостоит толстому.
Прилепин ведь не только тем плох, что против тех, кто против оккупации Донбасса. Не только тем плох, что предал доверившихся ему людей (обещал быть потешным медведем, волнующим кучером в дамском будуаре, а сам ушёл и лысину унёс). Он ещё и тем плох, что колонка, им написанная, написана толсто. Не тонко. Пошло.

Он, например, целым абзацем объясняет, что такое газированная вода и что такое автомат для её продажи. Кому? Дуракам? Это для дураков написано? Вместо того чтобы приятно намекнуть читателю о его исключительных познаниях: дескать, мы-то с вами знаем за автоматы для газводы…

И нам, людям с привитым вкусом, становится тошно, как будто вместо Шато Бормато 1984 года у нас во рту оказался ватнический кагор. И ещё от того, что краешком своего бескрайнего ума мы понимаем: в этой неразборчивости, в этой кучерской неловкости скрыта его сила. Его 86 процентов. Он такой как все. Люди ведь глупы… И он глуп. А мы нет.

Мы, конечно, авангард (по недавнему выражению Ирины Прохоровой, напомните, пожалуйста, кто это), но не боевой. Так, вроде пятачка у свиньи. А он переступает через требования вкуса, не замечая их, плюёт на красивости в угоду понятностям и пренебрегает барыней в еврокружеве ради провонявшей топлёным молоком Маланьи. Это ужасно.

Но хватит о Прилепине как о социально-эстетическом явлении. Давайте же снова про венерические заболевания скорей.

Возможно, дети творческой интеллигенции и впрямь были больше осведомлены о венерических заболеваниях, чем дети охлоса. Не знаю, я из числа последних. Но вот навскидку: почему в произведениях писателя Дениса Викторовича Драгунского, едва ли не в каждом его выдающемся произведении, обязательно присутствуют хоть намёком: менструации, порнографические карточки, соития, мысли о соитиях, предметы женского туалета, мысли о предметах… Понятно почему. Другое непонятно и подозрительно — почему в произведениях его отца этого нет. Почему в произведениях великой писательницы Людмилы Евгеньевны Улицкой (вот увидите, она ещё прославит русскую литературу очередной Нобелевской премией) всюду похотливые старухи, сопение и спадающие штаны? Да всё поэтому же — от жизнелюбия, гуманности, от знания жизни, сиречь от ума-с.

А люди глупы. И Прилепин глуп. В отличие от музыковеда Артёма Владиславовича, у которого эти спадающие штаны лежат в основе визуального облика времени, лежащего в основе ностальгии.

Я, мне кажется, как и Артём Владиславович, весьма умён. Поэтому в основе моего визуального облика чего только нет: и страшное беззвучное слово «сифилис» в фильме «Путёвка в жизнь», и надёжные несменяемые стаканы с быстро оседающей водяной пеной. В «Путёвке…» и, возможно, в семьях детей творческой интеллигенции сифилис был страшен, а в ситуации «попить водички» почему-то нет.

Ещё ключи под ковриками помню, «передайте пятачок» и детей, с утра до вечера предоставленных самим себе. Это такая же убедительная и памятная для меня, рождённого в 69-м, ностальгия, как для Артёма Владиславовича его тенистые диспансеры.

Может быть, он просто слишком рано родился. На целый год ближе к Берии, который, как известно, заразил сифилисом миллион четыреста одиннадцать балерин.

ссылка


.
14232516_1172913636105218_3489400819950575520_n
Воскресенье — время лепить пельменики. Вся семья по локоть в муке — консерватизм, дружба. Потом сели есть. Да с маслицем, да кто с чем… Вместо этого москвичей-и-гостей-столицы гонят из дому давиться липким лате и выносить кишечник пиццей с козявками. А они и рады. Весело брякая цепями, ручейки рабов текут в сборные пункты: к матрёшкам из папье-маше, к фанерным триумфальным воротам, в прочие места новой городской славы. Воют флейты, хлещет вода по лиловым спинам. Бренькают монеты в кассовом аппарате старика Альвеца.

А как бы хорошо могло быть.

ссылка


.

БУДЬ СВОБОДЕН ИЛИ ПОПАДЁШЬ В АД

Американские негры придумали бунтарский рэп по одной очень простой причине, вообще, всё бунтарское происходит по одной очень простой причине. Вы думаете, что открыли новые законы природы, закрыли старые, призвали Ктулху, взорвали бензоколонку, а на самом деле вам хочется большую белую сосиску в тесте, женской заботы и отложить яичко. Творчество для мужчины — отцензурированный страх смерти.

Чем меньше твой запнутый под шкаф животный инстинкт наблюдает признаков того, что весь ты не умрёшь, душа в заветной лире твой прах переживёт и тленья убежит, то есть проще говоря, размножишься и дети твои будут благополучны, тем сильнее ты нервничаешь, и тем сильнее раздражает тебя окружающий мир, зажиливший ресурсы.

Бунтарский рэп возник, кажется, в начале 80-х и уже в начале 90-х (на пике) осознал себя и свои the roots: чтобы хорошо бунтовать, нужны хорошие вертушки и много кокса; деньги — это инструмент бунта, а раз так, то и всё, что можно на эти деньги купить, инстурмент бунта тоже. Перстаки, цепки, суки, открытое кадило — бунтарь борется за выживание, но выживать ему приходится в том самом мире, с которым он борется, а не в архимедовом «дайте мне точку опоры».

Народная мудрость про «ты просто завидуешь» права: если что-то вызывает в нас агрессию, значит, мы хотим это себе. Агрессия — это средство экспроприации, а уж цензура может навесить на этот механизм какие угодно мотивы: совесть, милосердие, здравый смысл.

Например, народные патриотические пропагандисты возмущены информационной деспотией либерального дискурса, но получи они возможность — станут точно такими же деспотами; а как ещё утверждать добро и справедливость?

ссылка

P.S.(от Редакции)
https://www.youtube.com/watch?v=zuT33EZYwEY


.

Театральный режиссёр Кирилл Серебренников постит фотографию заюзаной коммунальной кухни с подписью: вот это, мол, за несколько лет до «величайшей геополитической катастрофы ХХ века» (имеется в виду распад Союза). Любителям повспоминать, мол. ссылка

Я не то чтобы уважаю этого Художника, скорее, наоборот, но и тупым мудаком считать его оснований нет. А значит, остаётся одно: тупыми мудаками он сам (вероятно, машинально, по привычке) посчитал тех, кому адресовался.

Почему? Потому что таких (и гораздо хуже) кухонь, комнат, мест общего пользования и т.д. в России полным-полно и сейчас. Если он хочет сказать, что жить стало лучше, жить стало веселее, то надо бы уточнить — кому? Кому-то ведь и до неё жилось неплохо, кто-то «и ныне там», а кому-то стало намного тяжелее, наоборот. Козырять тем, к чему не имеешь отношения и о чём имеешь лишь самое приблизительное понятие — это либо приём тупого мудака, либо приём в отношении тупого мудака, одно из двух. Думаю, что второе.

И, повторюсь, мне кажется, что это многое объясняет в творческих поисках Кирилла Семёновича.

Впрочем, как хорошего писателя делает хороший читатель, так ведь, наверное, и из режиссёра его предполагаемая аудитория способна вылепить что угодно, так что я на своём первоначальном выводе не настаиваю.
ссылка


.
… А вот кто непревзойдён в национальном вопросе, так это чукчи. (Я сейчас как раз читаю восхитительную книжку Олега Дивова «Родина слонов»). У них для обозначения людей есть два слова: «настоящие люди» (это чукчи) и «тоже люди» (русские). Остальные за людей не считаются. Ну, на лингвистическом уровне.
ссылка


.
Понял, в чём состоит пресловутый русский расизм (или великодержавный шовинизм). В том, что русского шокирует открытие, что татары или евреи, не говоря уже об украинцах, — не русские.

Что сам он русский, он тоже понимает только в этот самый момент.

Ну то есть вот например. Живёте вы с дружбаном Ринаткой или Борюськой. То-сё, футбол-рыбалка, махаловки, армия, танцы в клубе. Потом — бац! Родилась мысль. «А женюсь-ка я на Ринаткиной сестре!» (Или хоть на Борюськиной.)

— Слы, Борюська? Я на твоей сестре женюсь?

И тут Борюська, беззащитно щурясь, как всегда щурился, когда стонал, но держал, говорит:
— Э-э-э… Мысль, конечно, у тя родилась зашибенская. Вот только что на это скажет мама Фейга Ицковна Циперович… (Или хоть Агбиби Камаловна.)

Всё. Удар, онтологический шок. И знаете, что их (вас, нас) сильней всего подрубает?

«ТАК ОН ЧЁ — ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ЗНАЛ?..»
ссылка


.

«ПОТОМУ ЧТО УРОДЫ»

Либерализм и постмодернизм. Они похожи. Ворвались в нашу жизнь подобно «глотку свежего воздуха», быстро опостылели и превратились в иллюстрацию того, что мы о них думаем.

А думаем мы о них коротко и емко: «Уроды».

Что для нас либерализм? Это когда против сильного государства, против армии, против протекционизма и вообще – за то, чтобы всем сдаться. А постмодернизм – это вот Павленский и все они там, ему подобные.

Это называется «метонимия» – перенос свойства на предмет. Да еще и наиболее карикатурного свойства: «Рука – орган для ковырянья в носу».
Понятно, почему какой-нибудь либерал или постмодернист думает, что национализм – это «не пущать чурок и бить жидов», а патриотизм – лизать кое-что начальству. Потому что они уроды.

А мы-то почему про них думаем так же, как и они про нас?

Ну так ведь по той же самой причине! Потому что они уроды…

Бессмысленно спорить с тем, что Павленский и Ходорковский суть частные следствия постмодернизма и либерализма. И точно так же бессмысленно спорить с тем, что pogrom – частное следствие протекционизма и защиты национальных интересов.

Тут – либо пучить глаза, как интеллигенция на Петра Толстого, либо соглашаться и сделать вывод. Например, такой: чем меньше подозреваешь в оппоненте дурака и урода, тем меньше сам рискуешь показаться дураком и уродом. И наоборот.

***
Сложные явления растут из простых – как деревья из семечек. Начинать разбираться с либерализмом и постмодернизмом нужно не с изучения работ Локка и Кавелина или Лиотара и Дерриды, а с выяснения вопроса «про что это».

Про что либерализм?

Про то, что существование человека – это главная и почти безусловная ценность. («Почти», потому что ничего абсолютного, стопроцентного в мире не бывает – и параллельные прямые пересекаются.) Если переменной «человек» задать значение «мой ребенок», все будет понятно и просто.

А если ребенок чужой?

А если еще и бывший? (Вырос, стал солдатом вражеской армии?)

Жизнестойкость теории проверяется возможностью от нее отступиться. Как быть, если ты по убеждению против смертной казни, но в мире существуют рецидивисты-убийцы и педофилы-насильники, которые отсидят и снова сделают это? (Или не сделают…)

По-хорошему тут получается две правды. «И я прав, и те, кто за смертную казнь, правы».

И это уже – «про что постмодернизм».

Он про то, что ни в природе, ни в мышлении не бывает окончательных, исключительных «объективных истин». Там, где есть хотя бы один правильный ответ, рядом обязательно притаился другой – тоже правильный. А рядом с другим – третий…

Значит ли это, что я не могу быть убежденным сторонником одного из ответов? Нет, не значит. Могу. Но при этом я против тех, кто считает, что других ответов быть не может. И тогда я называюсь «либерал». Или «постмодернист».

А владею ли я понятийным аппаратом, это дело десятое. (Хотя многим кажется, что в постмодернизме это самое «вкусное», а значит – главное. Ведь, если ты усвоил, чем «различание» отличается от «различения», можешь смотреть на остальных сверху вниз.)

***
Как возник либерализм?

Было время (скажем, во Франции 17–18 вв., хотя не важно), когда люди делились на аристократию, у которой было довольно много обязанностей, но и много прав – например, хорошо питаться и одеваться, и «народ», у которого прав никаких не было.

Вот некоторые умники и задумались: а с чего бы? И у тех и у других две руки, две ноги… Из этой мысли и развился либерализм.

Философы-просветители провозгласили принципиальное равенство одних и других, а экономисты постарались сгладить противоречия между этой идеей и принятым в обществе способом производства («выжимай из скота все, пока он не сдохнет»).

Как возник постмодернизм?

В первой трети 20-го века гонка за новыми смыслами и формами в искусстве дошла до абсурда: художественных практик и ответов на вопрос «Что есть искусство и для чего оно нужно?» стало столько, что они принялись активно мешать эстетической теории.

Критика и художественная экспертиза (то есть «нормативная эстетика», задача которой – решать, что правильно, а что не правильно, что хорошо, а что плохо) утратили «объективные критерии». И те по-своему правы, и эти, и все со всеми враждуют…

В этой ситуации возникла идея провозгласить:

– Правы все!

– Это как это? Почему это все? – взъерепенились участники художественного процесса. Для того, чтобы примирить соперников, рвущих друг другу глотки за место под солнцем, нужны были очень веские основания…

И они нашлись.

– Да потому, что вы все дураки, – сказали будущие теоретики постмодернизма. – Никто из вас не видит общей картины.

Чтобы доказать, что уж они-то общую картину видят, постмодернисты ринулись в те области, которые, казалось, способны привести многообразие художественных концепций к общему знаменателю: в гносеологию, психологию, социологию, политику и так далее.

А люди разделились на тех, кому тоже захотелось быть «самыми умными» (они присоединились к постмодернистам), и тех, кто этих «самых умных» люто возненавидел (такая уж у «самых умных» судьба вообще).

***
Какое все это сегодня имеет значение?

Либерализм по-прежнему очень важен, потому что вокруг нас по-прежнему существуют «Люди» («элита») и «быдломасса» («потребитель», «электорат»), а либерализм – это попытка разрешить конфликт между ними, не проливая крови (о Революции хорошо мечтать до тех пор, пока она не постучит в твою дверь).

Постмодернизм – важен, потому что это единственный светский способ (не религиозный, не апеллирующий к нравственности и к авторитету высших сил), позволяющий не делить своих и чужих на молодцов и уродов.

Если у людей нет Бога, у них должны быть хотя бы либерализм и постмодернизм.

Хотя – как же единственный способ… Конфуцианство же еще есть.

Правильных ответов всегда как минимум два.

ссылка


Собаченьки кровавые в глазах

Рабочее название колонки — «А в жопу засунь его себе».


 

Ох уж мне эти американские интернеты!

Интернетов, как известно, всего четыре. «ВКонтакте», «Одноклассники», Facebook и все остальное.

И смотрите-ка. В «Одноклассники» заходишь – лепота. Шашлык-машлык, дача-машина, отпуск, привет с Нового Афона.

В «ВКонтакте» заходишь – как на половину Принцессы: разговоры о хороших людях, музыка, юмористические картинки.

А в «Фейсбук» заходишь – как в девять кругов ада. Comedia Divina читали? Слова Данте, цветные картинки – Босха.

«Этот гад, гад! И эта туда же – гадина! Дурят народ, затягивают на шее веревку! Какие ж сволочи…»

Несколько лет назад было принято смеяться над либеральным мемом «атмосфера ненависти». Я сам над ним смеялся – пока лицо не устало.

Говорят, «Фейсбук» – самая сознательная, самая политизированная соцсеть в России. И в чем же выражается сознательность? В чем политизированность? В концентрации возмущения и подозрительности?

Я сначала удивлялся, почему так, откуда эта зависимость от дурных эмоций? Потом возмущался и размахивал руками. А потом понял.

Дошло наконец, как это работает.

Помните сказки народов мира, которые мы читали в советском детстве? Женщина из одной деревни узнает секрет колдуна Мбембе. Разболтать нельзя – Мбембе скормит ее леопардам и крокодилам. И не разболтать нельзя – душа лопнет.

Женщина берет калебас (маракас, прибамбас, находит дупло в баобабе, роет ямку в земле) и шепчет туда: «У великого Мбембе четыре уха!» (Ну или в чем там секрет.)

Ей становится легче – она разделила бремя знания с калебасом. И запрет не нарушен, вернее, нарушение его опосредовано. Опосредование нарушения запрета – начало культуры, так по Фрезеру. Читали? Джеймс Фрезер, «Золотая ветвь».

Вот и у нас так. Идет человек по интернету, насвистывает, думает, как не помереть с голоду и сделать краше, лучше жизнь. Вдруг ­– опаньки, фоточка: разрезанные собаки лежат. Ужас! Или поэтесса Как-звать-забыл про Россию гадкие стишки написала.

Важно ли это для нас настолько, чтоб немедленно сообщать о находке миру? Нет. Но нам от этих впечатлений становится плохо. Что делать? Держать в себе, ждать, пока всосется?

Ага, щаз. Человек инстинктивно поступает по-умному. Сноровисто, как та африканская дама из сказки, жмет на «репост» и отправляет дальше все, что его отравило: собачек, поэтессу, новый законопроект – все.

Отрава отправляется гулять по свету, отравляя кого-нибудь еще, но человеку становится легче. Икота, икота, с меня на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого. Простой, но действенный принцип. Именно так это работает.

И не спорьте, пожалуйста! Прочтите книжку Дагласа Рашкофа «Медиавирус!», а потом спорьте.

Я почему в таком развязном тоне пишу?

В книжке Юрия Бородая «Эротика. Смерть. Табу» говорится, что сарказм – это реакция человека на боль. Ежедневное пребывание в одной из соцсетей оставляет мне невеликий выбор: либо включиться в круговорот дряни, либо прибегнуть к кривлянию. Человек кривится, когда больно. Или когда противно.

Возникает вопрос: откуда берутся все эти кровавые собачки, весь этот негатив для соцсетевого фидбэка? Американские сержанты в лабораториях гибридной войны подкидывают? Как в фильме «Три дня Кондора»?

Не исключено. Но, полагаю, все же дело в другом. В массовизации общества. Интернет же – инструмент массовизации.

Что такое «массовый человек»?

Обычный, такой, как все. Продукт среды. Куда все побежали, туда и он. А что такое «массовизированное общество»? Это общество, в котором любой человек, в том числе и ощущающий себя сугубой индивидуальностью, вынужден раз за разом бежать «куда все».

Что любопытно – в XIX веке обычного, заурядного человека называли «подлым». В этом слове не было ругательного смысла (ну почти – как почти нет его в слове «массы»). «Подлый» – это тот, кто подле, около, «парень из соседнего двора».

И в слове «пошлый» ругательного смысла когда-то не было. «Пошлая жизнь» – значит рутинная, вошедшая в обычай, в привычку. Пошло то, что «в жизнь пошло» (в тираж вышло).

Один из характерных симптомов нашего пошлого времени – постоянный страх оказаться обманутым, «потерпевшим». И, соответственно, ­удовлетворение от того, что ты не дал себя «развести».

Это как раз и есть то, что в старом русском языке называлось «подлостью» или «низостью».

Не дать себя обмануть – это доблесть для той среды, которая существует по правилам «не обманешь – не проживешь». (Не зря же массовизированное общество называют еще и рыночным…) Между этой доблестью и скотством грань тонкая, скользкая, как между «то ли ты украл» и «то ли у тебя украли».

Сейчас закончится возмущенный вопль, и мы продолжим.

Удовольствие от того, что тебя не обманули, сродни удовольствию от того, что ты сам обманул. Разные агрегатные состояния одного и того же вещества.

Это моральная западня.

Стремление избавиться от негативной эмоции (тревоги, возмущения, отвращения), поделившись ею, – это та же самая западня.

Поделился пакостным стишком или постом Ксении Лариной – считай, что это ты его написал. А гневный комментарий значения не имеет. Сказав «говорить слово «жопа» нехорошо», ты говоришь слово «жопа».

«А куда же возмущение девать? Куда девать гражданскую бдительность и позицию?!!»

Ну… ответ где-то в предыдущем абзаце.

ссылка


.