160423-1

Пирогов
Лев Васильевич 

российский литературный критик, публицист
главный редактор Издательского дома «Литературная учёба»

wiki
facebook

еще в Финбане
Лев Пирогов (Россия) — Мирослав Немиров


.

Наслаждаться словом — задача для лакейской, — помните Петрушку? Место психологии в лакейской, говорил великий Набоков, но и место литературы тоже там — это знали великие Толстой, Гоголь и Чехов, знали полувеликие Розанов и Бродский, не знали только одесские гимназисты, ввёдшие эту парфюмерную моду — наслаждаться словом. Слово — не резиновая палка для введения себя в состояние наслаждения, а инструмент бунта и кары, разрушения и созидания. Усталый Гоголь, брезгующий миром Чехов, отчаявшийся добиться правды Толстой — все лучшие в салуне стрелки сказали: «Положь винтовку на песок, мама! Ай кент шут зем энимор», — и величественно удалились в закат, а одесские гимназисты по-обезьяньи вылезли из кустов, подобрали лакомый тяжёлый предмет и давай пук-пукать им во все стороны. Вот что есть ваше наслаждение словом. Вы не звери, господа. Вы черви. Ничтожество, в которое вы повергли русскую литературу, сопоставимо с ничтожеством литературы «секретарской» — вы ничуть не лучше её. Вы даже не хуже. Вы — это она и есть.
ссылка


.
Расскажите мне про инагу
рацию включите, на волну
настройте…

Я с работы — не поднять ногу.
Как у браток в Кэнзасе и Дет
ройте?

ссылка


.
1074662_817605528290168_7158637820296595002_o

Красная гора и Залив свиней

А моё мнение может отличаться от мнения Редакции? Тогда скажу.

Все уроды. Все тупые. Покажи морковку – буду кричать хрю-хрю. А покажи капусту – уи-уи. И всё. И всё, пожалуй. И, пожалуй, на этом всё. До чего же с вами скучно, толпа… Ах, им залезли в карман! А вы из этого кармана хоть копьё на обороноспособность потратили? На наши лунные базы на Луне? На выкуп наших разведчиков, будущих героев многосерийных фильмов?

Ах, налоги платил он… Ты, лживая вонючая трясущаяся свинья, не заплатил ни тараканьей какашки налогов. У тебя их тупо изъяли. А Ротенберг – Красная Гора, русский аристократ – заплатил. Вот только не тебе, вшивая вонючая тупая свинья. Не на твои «образовательные проекты» и «литературные премии» с фуршетами, где ты, хрюкая и повизгивая, уплетал бы за обе щеки салатный лист, как какой-нибудь Андрей Витальевич Василевский. И радовался, сыпля на штаны крошки, что культура в твоём лице тупеет и вшивеет.

Вот чего ты ему не можешь простить. Салатика того недоеденного. Унитаза недооблёванного тобой (а соседний точно так же недооблевал Андрей Витальевич Василевский). Вот Ходорковский – тот да. Тот купил право именоваться лучшим другом свиней. Уж на ходорковские честно нажитые мы ели-ели… Уж платили-платили налоги… Уж блевали-блевали в унитаз потом… Один Андрей Витальевич Василевский выблевал ведра два (и не спрашивайте меня, кто это – не знаю). А что вошьей гниде от тех разведчиков? От той гигантской подпольной работы, которая ведётся по всему миру – тик-так, тик-так?.. Дерьмо на подмётках нищего.

А тем временем работа ведётся. Мчатся по закрытым каналам шифровки. Преодолевая тоску по зацветшим вишням, будущие герои спариваются с президентами Аргентины. На одни взятки чиновникам Евросоюза потрачено… Это что всё, по-вашему, «статья бюджета»? Нет. Это чисто пацаны между собой решают. Святополк Окаянный. Василий Тёмный. Всеволод Большое Гнездо. Те, чья земля. А не велосипедные дорожки на ней.

Да, конечно, он не заработал все эти деньги кропотливым и упорным трудом чистильщика обуви, как рассказывают в американских книжках. Ему дали. Он без конкурса выиграл тендер, какой ужас! А как же «Рынок придэ – порядок навидэ»? Как же мама-Конкуренция, как же Социал-Дарвинизм? Всё рушится…

Всё рушится, а государство крепнет. Нормальное пацанское феодальное государство, о котором столько мечтала Юлия Латынина, ещё когда на неё можно было дрочить. (Не знаю, кто это.) Чем же ты теперь недовольна, котик? Всё, как ты писала в книжках про слябы. Доблестные воины, вчерашние свинопасы, конём и мечом основывают рыцарские династии… Дети их научатся читать (а не только считать бабло), а внуки, глядишь, уже освоят верлибры и подадутся в ЛГБТ, надо только чуть потерпеть. Так, кажется? Ну вот и терпи.

А что касается закона, думаю, там так было.

Путин Ротенбергу сколько раз говорил: «Сеня, дай денег, нужны. Или как тебя… Гриша…» И тот давал. Для дела, для государства, для дел полезных наших, секретных. А теперь Ротенберг ему говорит: «Видишь, как я попал? Две гостиницы новых, импортных, две квартиры, вилла… ллы…» Ни о чём не просил. Просто пожаловался. К слову, на рыбалке. Между делом. Для смеха.

Вы бы посмеялись и промолчали?

Вот поэтому одни люди Шарик вертят, а удел других – с плакатиком протестным ходить. Давай, хрюшка, креативь плакатик. А Путину с ребятами надо ещё мир покорить.

Кооператив «Землю».

10.10.2014

источник


.

(c) Daniel Acker / Bloomberg via Getty Images

Те североамериканские штаты, в которых есть промышленность (разумеется, депрессивная, потому что при победившем финансовом капитализме, он же постиндустриальное общество, оно же третья промышленная революция, она же истинная демократия и права человека, промышленность не нужна: всё роботы делают на орбите Юпитера и доставляют в магазины нуль-связью через Малайзию и Китай) или есть сельское хозяйство (депрессивное, потому что булки вырабатываются на той же орбите). Они там никому не нужны, люди на этих территориях, им обидно, у них рессентимент, он не добились, они завидуют и голосуют за братуху-трампуху, чтобы началась война по принципу «так не доставайся ж ты никому» (счастье, радость творчества, скидочные купоны на самолётную поездку в эту… ну, где Ромео-и-Джульетта жил), чтобы всё это сгорело в ядерном апокалипсисе.

А те штаты, где галереи современного искусства, ночь пожирателей рекламы и прочие жизненно необходимые вещи, голосовали за госпожу Клинтон, потому что на них лежит ответственность за равновесие в хрупком мире, потому что они единственные, кто понимает, и кому не до шуток.

Поэтому. Чтобы демократия победила, нужно как можно скорее вывести всю т.н. «промышленность» и все т.н. «коровники» на орбиту Юпитера и заниматься взвешенными решениями.

В нашей стране роль орбиты Юпитера с успехом исполняют торгово-развлекательные центры — там, где они есть. Больше ТРЦ — больше Демократии. Наверняка у Евг. Альбац и диссертация есть об этом.
ссылка


Розанов – слон

 

Вот принято смеяться над анекдотом про слона. Про то, как слепые ощупывали его. И как один сказал, что слон – это веревка, другой – что шершавый столб, и так далее.

Оно, возможно, в смысле слепых – смешно. А вот в смысле слона – не очень. Потому что проблема-то слона остается!.. И я по-прежнему не знаю, что это такое.

Философы считают, что Василий Васильевич Розанов был философом. Но я не очень хорошо знаю, что такое «философ»… Крупное африканское животное?.. Вроде жирафа?..

Мне он грешным делом казался литературным критиком – лучшим из писавших о Лермонтове, Гоголе и Достоевском, но о том, что такое «литературный критик», я имею едва ли лучшее представление… Особенно после этих его слов: «…Литературность ужасна; литературность души, литературность жизни. То, что всякое переживание переливается в слово: но этим оно и кончается – само переживание умерло, нет его. Температура человека остывает от слова. От этого после «золотых эпох» в литературе наступает всегда глубокое разложение всей жизни, ее апатия, вялость, бездарность… Нужна вовсе не «великая литература», а великая, прекрасная, полезная жизнь. А литература может быть и кой-какая, на задворках».

Василий Васильевич Розанов

 

Любопытно, что пользователи интернет-сервиса «Живой Журнал», предназначенного для удобнейшего переливания переживаний в слова (никаких творческих мук, нравственных сомнений и издательских барьеров – просто нажми на кнопку) – так вот, эти самые пользователи, у которых я спрашивал, кто такой Розанов, дружно ответили, что именно он был их предтечей.

Ницшеанцы и атеисты считают Розанова если не атеистом, то как минимум ницшеанцем. «Атомные православные» считают его атомным православным. Гомофобы – скрытым гомосексуалистом. Гомосексуалисты – маскирующимся гомофобом. Антисемиты – молодчагой-антисемитом. Евреи – таки евреем. А поклонники Фрейда – стихийным фрейдистом, пусть не по-немецки бессмысленным, но зато вполне по-русски размашистым и беспощадным.

А писатель Михаил Михайлович Пришвин считал Василия Розанова своим учителем географии…

* * *
Психологи-когнитивисты, изучающие человеческое сознание, считают Василия Розанова психологом-когнитивистом. Все-таки его первый труд назывался «О понимании». Он был посвящен следующему вопросу: почему мир устроен, что его можно понять? Ведь человеческое сознание – это только частичка мира, а мир – вон он какой большой, так как же можно будучи частичкой понять целое?..

Ответ был дан примерно такой: все познаваемое – заранее содержится в понимании, только пока в закрытой и непознанной форме; «понимание завершает деятельность разума и дает ему успокоение»…

Иными словами – понять непознанное нельзя, а понять можно только то, что уже внутри. Понять можно только себя…

Вот оно, выдающееся открытие: слон – был – слеп!

Он был не веревкой, не столбиком – он был слепым!

Дотронуться до другого и сказать: «Мне кажется, это я», – вот что значит понять другое.

Понять себя в другом – означает полюбить его.

Отсюда – только шаг до прозрения.

Полюбить другого – означает полюбить Бога.

Ведь соединиться с чем-то – значит почувствовать себя ЦЕЛЫМ. А «целое» – это как раз Он и есть. Стать другим – означает стать Богом. Означает – понять всё. Только это «завершает деятельность разума и дает ему успокоение».

* * *
А поскольку юбилейной речи нельзя быть такой непонятно-умной, закончу ее попроще. Конечно, Розанов был не философом, не публицистом и даже не литературным критиком. Этого слишком мало: слон – не веревочка.

Очевидно, что Розанов был Писателем, потому что только Писатель может оказаться в России всем известным философом и пережившим свое время публицистом.

Почему же в таком случае он не написал художественных произведений? Ну, это как сказать…

Ведь Розанова помнят не за его «большие труды»: «Красота в природе и ее смысл», «Сумерки просвещения», «Природа и история», «Семейный вопрос в России»… Его знают и помнят благодаря другим книгам: «Опавшие листья», «Последние листья», «Уединенное», «Сахарна»… Это были книги о самом себе. Есть обстоятельство, помешавшее Розанову заняться написанием классического романа – «романа с героем». А именно: Розанов сам был литературным героем.

Он был классическим героем русской литературы – но героем без автора, героем, обладающим собственным, не позаимствованным у автора, сознанием.

Он был героем Гоголя – трогательным и хрупким «старосветским помещиком», восторженно и просветленно умиляющимся веточке укропа на малосольном огурце, но вместе с тем с гоголевской горячностью рассуждающим о наилучшем устройстве Отечества. Он был «диалогическим» героем Достоевского: разбитым на части, как разобранный для наглядности сложный механизм, совмещающим в себе и неудавшегося сверхчеловека Раскольникова и удавшегося, да плохо кончившего Ставрогина, и казнящего Порфирия Петровича, и прощающую Сонечку, и кающегося Мармеладова, и окаянного Лужина…

Герой романа не мог написать романа о себе самом. Он просто записывал свои чувства и мысли. Но по этим записям мы и узнали его. И полюбили, и возненавидели, и стали презирать, и возмечтали быть на него похожими…

Всё как положено – с героем романа.

04_01_02
Кацусика Хокусай. Гравюра «Слепцы и слон»

ссылка



Дезертиры вечности

В метро. Аж сердце прихватило. Люди едут. Чух-чух. Качают головами. Милые такие. Много пожилых. Один молоденький совсем, в драных джинсиках, модные волосики сопельками. Тоже наш. Понимаете? Тоже состарится. Сначала как я, потом как они. И будем ехать дальше. Чух-чух. Покачиваться.

Придумал сюжет. Не сюжет, а так, схемку. Молодой священник получает приход. Скажем, деревенский. Много пожилых. Ну, женщины — ладно, а вот этого, краснорожего мужика с угрюмым и капризным лицом… Ну как он его, сам с пушком вместо бороды, станет называть «сын мой»? Неправильно. Краснорожему непонятно. Скажет, какой сын — я тебе в папаши гожусь. И пойдет дальше комбикорм воровать и водку пить. А священник неглупый. Про служение Богу, про отеческий долг Церкви на проповеди не говорит. И паству детьми, покамест, не называет. Зачем? Нужно сперва самому понять их. Вот деревня. Вот люди со своими проблемами. Нужно понять. Помочь. Стать не чужим для них — и словом, и делом. И вот они вместе переживают какое-то событие, какое-то общее испытание. Мирское. Священник может остаться в стороне — не его ответственность. Но он ведет себя молодцом. И добивается уважения у людей. Становится вроде как старше. И может теперь даже тому, с красным лицом, говорить «сын мой». И тот поймёт. Как-то по-своему, но поймёт. И священника, и церковь, и Бога. Такая вот ерунда. Пока на людей в метро смотрел.

Ужас-то!.. Протестантский сюжет в голову пролез, как есть протестантский! И нет ни возмущения, ни отпора в душе. Больше того скажу. Вернее, признаюсь. Потому что вам это, возможно смешно покажется.

О духовном самоуправлении

Полгода назад познакомился с одной девушкой. Молоденькая совсем. Разговорились. Просидели часов пять. Пока кафе не закрылось. Она многое успела рассказать о себе. Наверное, раньше её никто не слушал так долго. А ей нужно было многое выговорить. Она закончила свой рассказ словами «теперь хоть я в Бога верю, но не уважаю Его». Было уже утро, мы шли по улице, и у меня было совсем мало времени на ответ — надо было ловить такси. Я стал сбивчиво бормотать, что не надо верить — надо любить, а любить Бога — это любить себя, а чтобы любить себя, надо найти свой внутренний центр, «печку», и от неё танцевать, и помнить об этом центре равновесия, что бы ты ни делала, с кем бы ни встречалась, куда бы ни шла: держаться за него и дышать ритмично — постоянно напоминать себе — я здесь, я есть, со мной все в порядке, все, что происходит со мной, это не я, не смысл мой и не цель моя, а я, положим, просто вышла из дома и иду в магазин за кефиром, и вот там, куда ты на самом-то деле идёшь, там и ждёт, оттуда и держит
тебя Бог.

На слове «кефир» она странно посмотрела на меня и уехала. Я подумал, что сболтнул очередную пьяную глупость. Но спустя два месяца она позвонила. Ей вдруг захотелось обсудить со мною свои проблемы. И ещё через два месяца. Я не помогал ей никакими советами, просто слушал. Но она всякий раз назначала новую встречу. Ей почему-то хотелось держать меня в курсе своих дел. Ей был нужен кто-то сочувствующий и вместе с тем посторонний. Как говорят в газетных редакциях, «свежий глаз». Чтобы стряхнуть суету. Нащупать «печку». Дать себе сходить за кефиром. В конце концов я вдруг с ужасом понял, что стал её духовником. Так получилось. Я — слабый, грешный, отчаявшийся, не умеющий молиться, случайный подсадной человек! Когда рассказал это другу, он спросил: «Ну и кому из вас это больше нужно?..» А и действительно. Ведь эта девушка не только меня своим, она и себя моим духовником назначила. Симбиоз такой.

Это было так, лирическое отступление.

А впрочем, нет, не лирическое. Я сегодня, может, и вовсе не напишу той мысли, из-за которой начал, потому что сперва нужно о другом рассказать. На днях ещё случай был. Позвонила сестра моя, это я её так называю — сестра, хотя не родственники мы и знакомы-то с гулькин нос. Позвонила, беда у неё. И не беда, а так, деловые проблемы,
разочарование в человеке. Жалуется в трубку, лопочет… Я себя сразу таким взрослым почувствовал: накричал на неё, всё разрулил, всех на место поставил. Ей вроде легче стало. А я раздухарился, и ещё письмо ей электронное накатал. И неожиданно в грехах своих давних, непростых, в этом письме покаялся. Отправил письмо и впал в муку. Зачем?.. А ну как она не выдержит? Всякой мерзости свой предел есть, как и всякому откровению. Может, думаю, я её только дальше в темноту подтолкнул этим своим дурацким признанием. Может, ей теперь и думать-то обо мне неприятно, не то что дружить со мной. А она, оказывается, нет, простила. Превозмогла и приняла на себя. Я-то ведь и в церковь не ходил, чтоб попу не рассказывать. Ему что? Он чужой. У него служба. Ему нетрудно — простить. А я как был, так и останусь.

В общем, опять получается стихийный протестантизм — сами поделились на паству и священство, сами каемся, сами грехи отпускаем. Я не говорю, что это плохо или хорошо. Мне только кажется, что такова стратегия выживания. Уйти от
институций, от морали, от людей… Отказаться от всего, чего не вынес и что предал. Или что тебя предало. Забиться внутрь себя. Потом, щурясь, выползти на белый свет. К первой иногда встречной жилетке. Обняться, поплакать с ней. Жилетке, поди, тоже нелегко. Вот нас уже и двое. Вдвоём можно новые институции создавать, новую мораль. Строить новое общество.

О национальном выживании

Я же не о себе, понятно, хотел сказать. О себе говорить тяжело и невыгодно — а ну как тебе туда плюнут? Я собирался говорить «вообще», «о России».

То, что люди ушли из церкви, давно не новость. Теперь происходит другое — люди уходят от общественной жизни. И не по цивилизованным либеральным маршрутам (гибкие горизонтальные технологические связи вместо жёсткой государственной «вертикали»), а как троглодиты — в быт, в пещеры, в себя. Общественного и политического чураются. Власти больше не боятся, её больше не ненавидят — к ней безразличны, она сама по себе. Выбирает сама себя, борется сама с собой, варится в реторте собственного прагматизма, говорит сама с собой на собственном воробьином языке прагматизма и «технологий». Президент щебечет про какое-то «вэвэвпэ» и даже не знает, как нас зовут. Ну и пошёл он на хрен.

А нас зовут «братья и сёстры».

Знаете почему? Не потому, что Сталин хороший. А потому, что дело швах — как и тогда. Люди, как минимум, устали. А может, отчаялись. С ними нужно просто поговорить, а им вместо этого какую-то ублюдочную «монетизацию льгот»
впаривают.

Я вот тоже, может, хочу, чтобы со мной поговорил кто-нибудь. А приходится самому с собой… Почему живу так бессмысленно? Отчего так невыносимо, так ощутимо тяжело жить? Слово «стресс» похоже на «пресс», хотя на самом деле это паровой молот. С утра встал — всё нормально. Но любой реплики, любого телефонного звонка хватает, чтобы впасть в многочасовое оцепенение. А с утра нормально… Но хватает часа на три. И так уже несколько месяцев. Мысли плавают в голове, как варёные рыбы. Абортированные ошмётки статей догнивают в компьютере. Не могу отвечать на звонки, не могу встречаться с друзьями. Оцепенение. Я не хочу, чтобы меня призывали к порядку и напоминали, что я мужчина. Я не хочу на кушетку психоаналитика. Я просто хочу, чтобы меня утешили, извините.

В отсутствие национально ориентированной политики, то есть в отсутствие власти, обращенной лицом к народу, мы, конечно, и сами справляемся. Появляются русские протестанты-прагматики (Константин Крылов, Егор Холмогоров), призывающие вести войну за национальное возрождение всеми доступными средствами, включая предательские и подлые. Они хотят видеть русский народ этаким дебелым швейцарцем – рациональным, расчетливым, блюдущим свою выгоду, эмоционально благополучным, «позитивным», зажиточным… Фигли держаться за православные пережитки, раз Ковчег Спасения уже затонул?.. Кротость, терпение и спокойное осознание своей обречённости – то, на чем пять веков держался православный мир, они склонны считать гнилостными пятнами русофобии, вирусом бледной немочи, который привили русскому человеку враги.

Про Крылова рассказывают: сидел однажды с приятелем в узбекском кафе. Зашёл грязный вонючий бомж, стал клянчить мелочь. Официант погнал его. Приятель говорит: «Смотри, Костя, узбеки русских людей обижают…» Крылов пожевал губами: «В данном случае я их понимаю». Может, и не так было, не знаю. Рассказывали.

А вот что пишет ещё один идеолог русского национального возрождения Александр Ципко: «Когда-то, лет пять назад, один из реальных лидеров нашего патриотического движения на мои жалобы о вымирании русской нации жёстко сказал: “Чем раньше бомжи и пьяницы уйдут на тот свет, тем будет лучше. Надо брать не количеством, а здоровьем”. Мне тогда показалось, что это жестоко, по-сталински. Но теперь выяснилось, для меня выяснилось, что в этом жестоком отношении к приговорённым есть народная правда…»

А может так случиться (это я уже под нос себе бормочу), что именно бомжи и пьяницы и есть последние русские? Мы ведь не случайно такие — нас ведь умирать тут оставили. Православие — не форпост истинной веры и не оплот даже, а скорее отряд прикрытия. Остальные (кто остальные? ну пускай предки) уплыли за океан, а нам тут умереть суждено, чтобы эти не догнали, не потопили тех. Мы смертники. Но вот появляются «идеологи возрождения». Говорят: а что это мы тут только водку и мухоморы жрём и тело у нас бычей кровью намазано? Давайте-ка посеем ленок, редиску, зарядим квас… В общем, давайте спасаться. То есть — тьфу!..

Давайте реализовывать программу национального возрождения.

Дезертиры вечности

Тут надо понять, что они ведь не просто струсили. У них не хватило терпения, хотя терпение — это краеугольный камень русской судьбы. Их нервы сдали не перед угрозой надвигающегося лавой врага, а перед лицом вечности. Сидение в крепости на краю пустыни пугает сильнее, чем схватка. Сражаться не страшно. Куда страшнее ждать, пока ЭТО появится. Не даром пресловутый русский национализм не мыслит себя без «врага» — будь то демократы, евреи, МВФ, чубайс, мигранты или олигархи. Тот или иной мобилизующий националистов «враг» должен быть у русского
народа постоянно. Так в эсхатологических сектах раз за разом переназначают дату очередного Конца Света. Иначе ожидание слишком растягивается и становится нестерпимым.

Выбирая себе карикатурных посюсторонних «врагов», националисты стараются не помнить о том Враге, в ожидании которого прошли пять русских веков. Стараются забыть, что та битва, ради которой возник русский народ, будет последняя. Если враг будет игрушечным, то и битва будет игрушечной, а игрушечную битву можно понарошку выиграть. Таким образом, национализм — это игра в русскость. Националисты — русские Кен и Барби. В потухших
глазах измученного жизнью старика куда больше «мысли народной», чем в их поблескивающих оптимизмом и энтузиазмом очочках.

Татарская пустыня

Есть такой роман итальянского писателя Дино Буцатти. На краю огромной пустыни — крепость. В ней стоит обычный такой гарнизон — солдаты и офицеры. Скучают, хотят в Рим, там женщины, карьера, вино… А тут — триста лет, если не больше, даже врага не было. Когда-то давно был — страшный, кровавый. В память о том и стоят. Сменяются караулы, поколение за поколением вглядываются в красную мглу… Их это меняет. Они уже не такие, как мы. Они ждут.

А мы — нет. Чаще спешим куда-то.

А если Враг всё же придёт?

Нет, не так. Скажем проще: что если мы все умрём? Ну вот очередной учёный доказывает, что Солнце через четыре года взорвётся. Нет, я понимаю, но всё-таки? Ну а вдруг? До взрыва один день. Ну и что вам нужно успеть? На всякий случай не забудьте составить список.

Цель жизни — смерть

Человеку не свойственно задумываться о смерти. Свою личную, персональную смерть ему трудно представить. То есть он легко может вообразить, как это будет, но понять, ощутить, что это будет ВООБЩЕ, он не способен. Не может сделать выводов из самого факта, что смертен. Гораздо проще ему вообразить конец остального мира — от ядерной войны, пандемии, космической катастрофы… Ну вот и давайте задумаемся, а как бы мы жили, если бы учёные всего мира в один голос подтвердили, что Солнце таки взорвётся? Погрузились бы в хаос?.. Не думаю. Вы вдруг узнали, что ваш знакомый скоро умрёт, причём ему самому это неизвестно. Займёте ли вы у него денег в долг? Захотите ли
успеть высказать ему всё, что нём думаете? Или в вашем сердце проснутся сочувствие и… несвойственная вам забота?

Мне кажется, это полезный практикум: глядя на людей, представлять, что вам известно об их смертельной болезни. (Это на самом деле так — все люди больны смертью, но чтобы обойти защитную цензуру сознания, предположим, что это не смерть, а рак.) Он или она хихикает, щебечет, действует вам на нервы и не подозревает, что дни уже сочтены. Вас это не заставит относиться к нему или к ней как-то иначе?

А теперь представьте, что только вы знаете о неотвратимой вселенской Катастрофе. Строить ковчег незачем — он никуда не полетит, мы умрём. Предупреждать? Зачем, о чём? Вы просто знаете. И смотрите на всех этих людей с прощальной грустью и нежностью. Бедные, бедные… Что-то делят, завидуют, бранятся до хрипоты, хотят покушать побольше, обсуждают квартирный и национальный вопрос…

Ну это, положим, мысли Арджуны перед побоищем, но вот какой остаётся вопрос. Прощаясь (ведь нельзя не прощаться) с миром, вы будете собирать в ладошку с земли камешки, листики подорожника, вдыхать глубже воздух — или вам захочется совершить подвиг и построить себе памятник? Я бы хотел, чтобы кто-нибудь не менее авторитетный, чем Кришна, ответил мне на этот вопрос.

2004
ссылка


7009

Важнейшим из искусств является балалайка

Если бы я писал учебник по эстетике-21 (то есть двадцать первого века), главным понятием, а вернее, категорией в нём была бы, разумеется, пошлость. Что такое пошлость? Это идея, овладевшая массами.

Однако начал бы я с другого…

Если вы не чужды прекрасного и какой-нибудь из соцсетей, то наверняка хоть раз наслаждались искусством балалаечника Алексея Архиповского. Помните, такой, на Асисяя похож? Собственно, сам Алексей Архиповский вряд ли похож на Асисяя, но его сценический образ специально так продуман — под стать балалайке, инструменту простонародному, простодушному и дуракавалятельному. Вот выходит такой Иван-дурачок, Ванюшка, достаёт балалаечку (с незаметным крохотным проводком и звукоснимателем) и начинает валять что-то, в голове не укладывающееся: помесь Баха с пинкфлойдом. Чудо?

А если показать Алексея Архиповского его интернет-обожателям без звукоснимателя, без «саунда», и не Баха играющим, а обычный балалаечный репертуар? Были бы они так же впечатлены? Сомневаюсь. А если дать послушать то, что он играет, сказав, что это сыграно на синтезаторе? Ну… Тогда, честно говоря, вообще слушать особо нечего.

Выходит, тут вся соль в балалайке. Не в музыке и не в исполнительском мастерстве, о котором мы, как правило, судить не можем (хотя делаем это с удовольствием), а в фокусе: «Смотрите, балалайка звучит, как электрогитара!.. как синтезатор!.. как музыка сфер!..».

Если в твоём искусстве нет фокуса, к сердцам миллионов ты дорожки не проторишь. Ещё Алексей Толстой писал в «Гиперболоиде инженера Гарина» про двух виртуозов-инструменталистов (не буду врать, что помню, как их там звали), развлекавших публику всякими непристойными репризами. Самое отвратительное, писал он, что при всём этом они были действительно превосходными музыкантами. От осознания этого — что музыканту, чтобы прокормиться, приходится вести себя подобно ярмарочному шуту, в сердце советского рассказчика истории разливалась тоска. Будь он человеком христианской культуры (а он и был), он сказал бы, что это поношение в человеке Божьего образа.

Или вот взять художников. Нарисуй под камеру стакан с водой, чтобы как настоящий был, и ты великий мастер в глазах народных. За стакан они тебе простят всё. И тему-идею, и сверхзадачу, и… Потому что в рисовании у них на глазах стакана (ну, не важно, чего) содержится нечто более важное, чем сверхзадача, нечто коренное, основополагающее для искусства, его древний стержень, хтон.

Фокус.

«В условиях всеобщей неграмотности важнейшими из искусств для нас являются кино и цирк», — якобы говорил когда-то Ульянов-Ленин (на самом деле не говорил). Потом это якобы сократили до одного кино.

А надо бы — до одного цирка. И никакой безграмотности, безграмотность тут ни при чём. Искусство (в современном его состоянии и понимании) происходит из фокуса. Не из обрядового действа, как многим бы хотелось и как многие утверждают, а из ярмарочного кривляния. Из упорной тренировки и инженерной придумки. «Из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил», в общем. Музыка начинается с этого. И изобразительное искусство начинается с этого. И литература начиналась когда-то с этого — с техники (секрет, к сожалению, утерян).

Литературный образ, чтобы запомниться, должен слегка удивить. Должен превратить что-нибудь одно во что-нибудь другое. Метафора — это когда одно выглядит и звучит как другое. Деревяшка с жилой — как скрипка, балалайка — как синтезатор, бумага и карандаш — как стакан.

Так что публика, млеющая от игры на балалайке так, будто это не балалайка, или перепощивающая «как мужик нарисовал, будто стакан на столе стоит», осталась у основ бытия. А кто считает, что искусство должно выражать мысль, расширять сознание, преобразовывать действительность etc., — те, подобно гей-параду, ушли от основ.

Конечно, приятнее всего и у основ погреться, и авангардом себя почувствовать, поэтому так популярна, например, мысль, что Владимир Сорокин — великий писатель. Великий писатель нашего времени. Почему? Да потому что фокус: раз, раз, а потом бах. И потому что — «сверхзадачи»: бах не просто так, «а со смыслом». И, заметим, почти никакой иронии.

Много ли иронии в читателе Пелевина? Не больше, чем в читателе Достоевского. Люди внимают фокусу с той же важностью и той же серьёзностью, с какой внимают «серьёзному искусству». Если постмодернизм — это «ирония плюс занимательность», то сегодняшнее искусство — это что угодно минус ирония.

О ирония, эта гадина!.. О ней поговорим в следующий раз.


.

333-3-800x597

СССР, г. Киров, 1960-е / фото из ГАКО

Меня упрекают в том, что я не люблю литературы, раз стремлюсь её _использовать_ (заставить служить целям, которые опознаются как нелитературные).

«Литература (и всё искусство) не нужна вообще. Хорошие писатели пишут не потому, что надо, а потому что им нравится писать».

Да, но они не против того, чтобы за полученное удовольствие им платили. Вниманием, уважением, славой… копеечкой тоже можно. Понимая, что грешно требовать платы с общества, будучи «свободным от общества», большинство современных литераторов стремится собирать плату с тех, кому на то, что они написали, начхать, — с арендаторов доставшихся им от бабушки Софьи Власьевны помещений, с общественных фондов, правительственных органов и так далее. Это реалисты, прагматики.

Но есть и романтики, мечтающие о любви по любви. Не за то, что потрафил милой (хорошо заботишься, ласковые слова говоришь), а просто так. За глаза красивые. За то, что в ту субботу вот такого леща поймал с ребятами на рыбалке. За то, как нравилось тебе, раздувая ноздри, тащить этого леща.

Автор «ненужной» литературы, должно быть, видит себя жрецом, которого верующие должны кормить за его особенный статус – близость к божеству. Он как бы собирает проценты с их веры. Но у жреца есть социальная функция — прыгать с бубном, вызывать дождь, изгонять болезни. Сеют и пашут за него другие – потому что он сам занят, не может. У него другая работа.

Бах сочинял музыку, потому что это была его работа – сочинять музыку для богослужений и церковных праздников. От работы можно получать удовольствие и делать её хорошо; музыку для богослужений можно слушать и вне храма; от приветливо улыбнувшейся тебе девочки из «Макдональдса» можно выйти с хорошим настроением, а не только с ощущением кирпича в желудке, – но какое дело было бы нам до этих людей (Иоганна Севастьяновича и девочки из «Макдоналдса»), если бы они не работали там, куда нас привела наша не связанная с их талантами и призваниями потребность?

(На самом деле отчество Баха было бы Иоганнович.)

Схема «любите литературу, а я буду получать с вашей любви проценты» не работает, потому что читатели сами хотят получать проценты с этой своей любви. У автора и у читателя эти «проценты» разные. Автор рад возможности творить – а чему рад читатель?

Кондитер часто не ест сладкого, а любитель сладостей часто не умеет их приготовить. Понятно, что у них разные воззрения на смысл кондитерского дела. Почему с литературой должно быть по-другому? Почему мы ждём и требуем от читателя, чтобы он любил литературу тем же способом, каким любит её писатель?

Читатель тоже умеет писать, просто совсем не так, как писатель. Похуже. А писатель тоже умеет читать, но при этом считается, что он это делает лучше читателя (писать труднее, читать проще, писатель кроет читателя козырной мастью).

Это заблуждение.

Шостакович писал песни, а Мандельштам – детские стихи, но получалось ли это у них лучше, чем у Дунаевского и Маршака?

Пусть каждый занимается своим делом.

Пусть писатели пишут что им угодно (и мы не будем их заставлять и учить), а мы, читатели, будем читать что нам угодно, и нас тоже не надо заставлять и учить, наша любовь к литературе от этого не разовьётся, а того и гляди исчезнет.

Между массовым «непрофессиональным» читателем и элитарным «профессиональным» я выбираю массового, потом у что в условиях сужения социальной базы и вырождения литературы (так вырождаются аристократические роды из-за инбридинга) массовый читатель – это «свежая кровь», он важнее.

Он так же полезен литературе, как и она ему.

А что до любви, так ведь любовь – это и есть работа. Без работы бывает влюблённость, которая, по закону энтропии, проходит, как костёр сгорает, а чтобы не проходила, нужно дрова собирать, глину месить, печку строить – много всего такого, чего любящему организму не хочется. Если кто-то из двоих любящих не работает, в эту дырку тепло уходит. Из семьи, из литературы, из… (тут надо что-то пафосное сказать, типа «из жизни»).

Я предлагаю читателям поработать — в этом смысл общественного движения «народное министерство литературы». А писатели… Мы их ненужными не считаем. Но боимся оскорбить излишним доверием.

ссылка


.

37266295

Полцарства за гонорею



Артём Владиславович, музыковед, преподаватель культурологии в Высшей школе экономики, обиделся за венерические заболевания.

Предыстория: Захар Прилепин написал колонку, в которой, в частности, утверждалось, что в СССР люди не страшились пить газированную воду из общей посуды. Бояться венерических заболеваний было не принято.

Вот мастерство писателя! Не респираторных заболеваний, не герпеса, не острых кишечных… А прямо в точку! Вся страна неделю гудит.

И Артём Владиславович там, где страна. Пишет (с видом утёса-великана, на который присела легкомысленная тучка): вот, сразу видно салабона 75-го года рождения. (Сам-то Артём Владиславович 68-го, не подходи.) Не помнит салабон, как СССР выглядел. А выглядел он так: всюду бетонные трещины, бурьян, деревья, деревья… А вот, чу, решетчатая ограда!.. Это венерологический диспансер прячут за деревьями большевики. Один, другой… Гляди, гляди! По одному диспансеру на каждые пять-шесть кварталов.

«У него остался не сформирован визуальный облик этого времени, — сетует Артём Владиславович, — вещь, которая помнится дольше всего и которая лежит в основе любой ностальгии. Если бы он был сформирован, то у писателя Прилепина четко бы стояли перед глазами запрятанные за тенистыми оградками вендиспансеры, про которые знали все дети пяти окружающих микрорайонов».

Да, точно. Я тоже как будто припоминаю… Вечером после смены тянется к венерологическому диспансеру рабочая молодёжь — дружить с книжкой И. Кона «Я и ты». А утром — слышите весёлое дребезжанье колясок? Это молодые матери спешат стать на учёт в своём Районном Венерологическом и поставить малюток. Чу, раздаётся мычание коров, лай собак, стеснительный шелест змеиной кожи… Все торопятся к родной венерологичке, у всех проблемы.

И ещё лепрозориев много было.

«Я уж не говорю о популярной шутке, которую в СССР знали практически все, о том, что песня про Вологду-гду, где есть слова „в доме, где резной палисад“, — это песня о вендиспансере», — забивает последний гвоздь Артём Владиславович. Что ж, он музыковед, ему виднее.

Артём Владиславович не одинок в стремлении отстоять венерологические заболевания от дерзновенных поползновений. Все люди с умом и талантом взялись за руки, чтоб венерологическим заболеваниям не пропасть. Обмакнули кисти в суету, так сказать. И это немного удивительно, согласимся. Ладно бы отстаивали… не знаю… то, что у Сталина на ноге было шесть пальцев. Это действительно принципиально важный вопрос. Но чем поможет мировой гармонии сбережение ностальгии по визуальному образу венерологических диспансеров, — не ведаю.

Тем более что педалируется не столько факт заболеваний, сколько собственная о них осведомлённость. Вот мы, дескать, знали, а Прилепин не знал. От этого он так и жалок со своим Донбассом, своей цепкой и своими романчиками — от невежества.

Это не антисоветизм-и-русофобия, нет. Какой антисоветизм, помилуйте, вы бы ещё гвельфов и гиббелинов вспомнили. Тут другое. Тут тонкий вкус противостоит толстому.
Прилепин ведь не только тем плох, что против тех, кто против оккупации Донбасса. Не только тем плох, что предал доверившихся ему людей (обещал быть потешным медведем, волнующим кучером в дамском будуаре, а сам ушёл и лысину унёс). Он ещё и тем плох, что колонка, им написанная, написана толсто. Не тонко. Пошло.

Он, например, целым абзацем объясняет, что такое газированная вода и что такое автомат для её продажи. Кому? Дуракам? Это для дураков написано? Вместо того чтобы приятно намекнуть читателю о его исключительных познаниях: дескать, мы-то с вами знаем за автоматы для газводы…

И нам, людям с привитым вкусом, становится тошно, как будто вместо Шато Бормато 1984 года у нас во рту оказался ватнический кагор. И ещё от того, что краешком своего бескрайнего ума мы понимаем: в этой неразборчивости, в этой кучерской неловкости скрыта его сила. Его 86 процентов. Он такой как все. Люди ведь глупы… И он глуп. А мы нет.

Мы, конечно, авангард (по недавнему выражению Ирины Прохоровой, напомните, пожалуйста, кто это), но не боевой. Так, вроде пятачка у свиньи. А он переступает через требования вкуса, не замечая их, плюёт на красивости в угоду понятностям и пренебрегает барыней в еврокружеве ради провонявшей топлёным молоком Маланьи. Это ужасно.

Но хватит о Прилепине как о социально-эстетическом явлении. Давайте же снова про венерические заболевания скорей.

Возможно, дети творческой интеллигенции и впрямь были больше осведомлены о венерических заболеваниях, чем дети охлоса. Не знаю, я из числа последних. Но вот навскидку: почему в произведениях писателя Дениса Викторовича Драгунского, едва ли не в каждом его выдающемся произведении, обязательно присутствуют хоть намёком: менструации, порнографические карточки, соития, мысли о соитиях, предметы женского туалета, мысли о предметах… Понятно почему. Другое непонятно и подозрительно — почему в произведениях его отца этого нет. Почему в произведениях великой писательницы Людмилы Евгеньевны Улицкой (вот увидите, она ещё прославит русскую литературу очередной Нобелевской премией) всюду похотливые старухи, сопение и спадающие штаны? Да всё поэтому же — от жизнелюбия, гуманности, от знания жизни, сиречь от ума-с.

А люди глупы. И Прилепин глуп. В отличие от музыковеда Артёма Владиславовича, у которого эти спадающие штаны лежат в основе визуального облика времени, лежащего в основе ностальгии.

Я, мне кажется, как и Артём Владиславович, весьма умён. Поэтому в основе моего визуального облика чего только нет: и страшное беззвучное слово «сифилис» в фильме «Путёвка в жизнь», и надёжные несменяемые стаканы с быстро оседающей водяной пеной. В «Путёвке…» и, возможно, в семьях детей творческой интеллигенции сифилис был страшен, а в ситуации «попить водички» почему-то нет.

Ещё ключи под ковриками помню, «передайте пятачок» и детей, с утра до вечера предоставленных самим себе. Это такая же убедительная и памятная для меня, рождённого в 69-м, ностальгия, как для Артёма Владиславовича его тенистые диспансеры.

Может быть, он просто слишком рано родился. На целый год ближе к Берии, который, как известно, заразил сифилисом миллион четыреста одиннадцать балерин.

ссылка


.

ryaba-chb

Ещё воспоминание — русское народное. Кстати, помнит ли кто рассказ Бориса Екимова «За тёплым хлебом»? Это такой, братья мои и сёстры, рассказ — до судорог, вот. Там всё, каждый бряк ковшика о тазик в сенях, вот тут (показывает на трахею и пищевод) отдаётся.

Денис Николаевич Яцутко (эстет, поэт и мыслитель, один из моих учителей жизни) утверждает, что русским человека делают три вещи. 1. Курочка Ряба. 2. Колобок. 3. Репка. Про что эти сказки? Никто толком не знает. А про что они — про то и русский человек, тащем-та. (Или наоборот.) Мне кажется, сказка «Колобок» на самом деле про это. Не про то, что у неё в сюжете, а про центральный образ — хлеба — живого существа. Персонификация (рудиментарное обожествление) хлеба. (А сюжет в таком случае — просто жизнь человека и встреча человека со смертью.)

И ещё об одном они, эти три сказки. Бытийное наполнение бытового космоса. Это самое важное, что должно быть в литературе. Не язык, не новизна, не шиш с маслом, а это. Если это есть, остальное редакторши в чёрных водолазках придумают.

Правда, их сейчас сократили. Может, от этого и все беды: писателям самим приходится редакторшами работать. Выдь на Волгу — языка пруд пруди, а бытийного наполнения нет!

ссылка


.
14232516_1172913636105218_3489400819950575520_n
Воскресенье — время лепить пельменики. Вся семья по локоть в муке — консерватизм, дружба. Потом сели есть. Да с маслицем, да кто с чем… Вместо этого москвичей-и-гостей-столицы гонят из дому давиться липким лате и выносить кишечник пиццей с козявками. А они и рады. Весело брякая цепями, ручейки рабов текут в сборные пункты: к матрёшкам из папье-маше, к фанерным триумфальным воротам, в прочие места новой городской славы. Воют флейты, хлещет вода по лиловым спинам. Бренькают монеты в кассовом аппарате старика Альвеца.

А как бы хорошо могло быть.

ссылка


.
39-1

Школа «Старый конь», занятие третье.
Секреты литературного мастерства.

Писать нужно «под вдохновением». Это не то же самое, что желание писать или хорошее настроение. Это когда нужные слова сами выскакивают из головы, будто и не вы придумали. Лево-правополушарный диалог, что-то там… Нейрофизиология, сознательностью и тренировкой не регулируется.

А что же регулируется сознательностью?

Очень простые вещи. Настолько простые, что девять из десяти нас, напыщенных бездарных кретинов, озлобленных неудачников и проч., не обращают на них никакого внимания. А ткнёшь носом, плюнут и пройдут мимо — дальше злобствовать и бездарничать.

Например: «Краткость — сестра таланта». Не нянька, не сторож брату своему, не мать родная, но всё ж. Так пишите же короче! Вообще-то, в Америке за такой совет деньги берут. Ну, с вас, сволочей, не дождёшься — всё в Крыму просадили, за так пользуйтесь.

Пишите короче, правда. С длинным предложением труднее справиться, чем с коротким, так пишите короче — неумение и не вылезет. «Молчи — сойдёшь за умного», тот же принцип.

Второе: краткость сестра, а простота — другая сестра. С трудной красотой трудно справиться — иногда писателю, иногда читателю — кто-нибудь да загубит. А простая красота — всё равно красота ведь.

Пишите кратко и просто. Вас будет приятно читать. Нашли в предложении два определения к одному определяемому слову («её лучистые, сияющие глаза»), вычёркивай нафиг. Сокращай. Всё сокращай, пока не привыкнешь сокращать ещё до того, как горлом забулькает.

Последний совет: мать таланта свобода. Такое состояние, когда тебе пофиг — получается, не получается, нужно ли это всё кому… Не важно. Об этом ещё Пушкин писал в стишках: «Ты царь, живи один». Никто те ничё не скажет.

Радио «Литучёба» разве, да и то любя.

ссылка


.
skr2io5fhey

Как убивали русскую литературу


Американский журнал Foreign Policy опубликовал статью под обидным названием «Русская литература мертва?». Мы всегда приосаниваемся, когда на нас обращают внимание иностранцы, так что, разумеется, не могли пройти мимо.
Приведём краткое содержание. Русские писатели измельчали. Последние их гениальные книжки — это «Доктор Живаго» и «Архипелаг ГУЛАГ», с тех пор ничего интересного не было. Где Наташа Ростова? Где Юрий Живаго?
Дмитрий Быков, «ведущий российский критик и биограф of Pasternak», сказал, что великих книг завались, просто переводят мало.
С ним не согласна журналист и биограф of Putin Маша Гессен. Российские писатели стали плохо писать, объяснила она. «Общее культурное гниение поразило литературу».
Синтез – мнение некоей Наташи Перовой из «известного российского издательского дома “Глас”». (Интернет сообщает, что базируется сей известный дом в Ростовской области, но об изданных им книгах сурово умалчивает.) «У американских читателей возникла аллергия на все русское, – сообщает эта Наташа. – В 90-е всё русское встречали радушно, потому что мир возлагал на Россию большие надежды. Мы думали, что Россия будет реинтегрироваться в европейский контекст. Но она постепенно взялась за старое, и люди от нас отвернулись».
Дальше какой-то американский авторитет из Далласа берёт быка за рога: дело в том, что американцы ищут в русской литературе большие идеи и откровения (а нетути). Автор статьи ему поддакивает: русская литература опопсела. Раньше в ней находили жизненные модели и жизненную философию, от писателей ждали, что их жизнь будет более глубокой, чем жизнь простого смертного, сегодня писателей больше не обожествляют, ну и вот, короче, всё поэтому.
Финальный аккорд: «По крайней мере в России соблюдается право на публикацию — в сравнении с предшествующими столетиями последние 23 года были сравнительно свободны от цензуры. И пусть Россия сегодня входит в новый виток притеснений, писатели не преминут задокументировать каждый поворот гаечного ключа, а лучшие из них станут творцами классики».
…Ну? Вы поняли, как пробиться на мировой рынок? Документируйте повороты ключа, кретины! Пишите, как ужасно живётся вам на новом витке притеснений, и былое величие русской литературы возродится. Миру нужен новый «Архипелаг ГУЛАГ»!
Если допустить, что этого прозрачного намёка в статье нет, получится, что её автор болван, не умеющий сложить один и один. Дескать, во времена Пастернака и Солженицына была цензура – и была великая литература, а сейчас цензуры нет и это внушает надежду на литературное возрождение.
Предположим всё-таки, что её автор человек башковитый, а болваны мы, и доверчиво, на голубом глазу, поразмышляем, отчего у нас тут умерла русская литература, как такая беда случилась.
Понятно, что критерием её «жизни» для автора и предполагаемых читателей статьи является известность на Западе. Именно поэтому в качестве положительного примера выбран ославившийся благодаря недополученной нобелевке «Доктор Живаго», а не, скажем, «Пирамида» Леонова, «Котлован» Платонова или какое-нибудь иное сооружение.
Что, помимо Нобелевской премии, может быть поводом к этой самой известности? Ясно, что не увлечённость западных людей литературой и не утончённый вкус к ней. Недавно мне попалась на глаза любопытная публикация, в которой речь шла именно об этом: почему на Западе интересуются русской литературой. Со ссылкой на некоего пленного офицера Вермахта, аналитика, занимавшегося изучением загадочной русской души, в этой статье провозглашается следующее: русская литература являлась для немцев источником сведений о состоянии боевого духа предполагаемого противника.
Утверждение чересчур прекрасное, чтобы быть правдоподобным, хотя от романтичных немцев с их Вагнером, Аненербе и Лорелеей всего можно ожидать. Так вот, этот немец якобы жаловался: вы понаписали романов о чудаках и нытиках, о всяких идиотах припадочных и погружённых в разглядывание пупка «лишних людях», и поэтому мы, доверчивые господа немецкие офицеры, считали, что вы слабаки. Но вы нас обманывали. Вы, сволочи, специально не писали о титанических стройках, о штурме и натиске пятилеток, о небывалых жертвах, на которые готов идти ваш народ во имя призрачных и недостижимых целей, – вы нас обманывали.
Ну что тут скажешь. Ах, обмануть того не сложно, кто сам обманываться рад. Всё мы вам писали: и «Железный поток» Серафимовича, и «Как закалялась сталь» Николая Островского, и «Мужество» Веры Кетлинской, и «Время, вперёд!» Валентина Катаева, и хотя бы даже «Танкер „Дербент“» Юрия Крымова – всё опубликовано до войны – бери изучай. Нет же, они в Достоевском и Толстом рылись. Не там, где лежит, а там, где лампочка светит.
В общем, история эта, думается, выдумана, но хвостик правды из неё торчит. Потянем за хвостик.
Западу настолько интересна русская литература, насколько интересна Россия, а Россия интересна ему в одном смысле: как с ней совладать. Это значит, что как только Россия перестаёт быть сильной (и, стало быть, угрожающей), интерес к русской литературе пропорционально падает. Всплеск интереса к русской культуре на рубеже 80-90-х годов объяснялся эйфорией любопытством: точно ли русский медведь ослаб? А может, помощь нужна?
Помощь была нужна. И Джордж Сорос учредил в 1988 году фонд «Культурная инициатива», преобразованный затем в институт «Открытое общество». Одной из его задач была «поддержка толстых литературных журналов». Об успешности этой программы можно судить по следующему показателю: в конце восьмидесятых, когда фонд начал свою филантропическую деятельность, средний тираж основных толстых литературных журналов штурмовал отметку в миллион экземпляров. В середине девяностых, когда Сорос умыл руки, передав заботу об «Открытом обществе» Ходорковскому, средний тираж цеплялся за пять тысяч экземпляров. (За 12–22 тыс., поправляют меня; пять – это отметка десятых гг.)
Понятно, что тиражи всё равно бы рухнули из-за снижения уровня жизни. Однако филантропами был использован следующий приём: поддержкой пользовались те журналы, которые придерживались строго либеральной позиции, прочие получали шиш. И что же? У либеральных журналов тираж, как уже говорилось, упал до пяти тысяч и ниже, а у сидящего на бобах патриотического «Нашего современника» он составлял девять тысяч, то есть вдвое больше. О чём это говорит?
О том, что задачей было не столько «дать журналам выжить», сколько втоптать их в либеральное лакейство. Хочешь гранток – играй музыку, которая нравится заказчику, а не хочешь – крутись как хочешь. Конечно, гранток надёжнее.
В начале девяностых англичане запустили у нас франшизу литературной премии «Букер». Столичная литературная интеллигенция на этот «Букер» только что не молилась, ведь там были фуршеты, на них кормили! С тех пор литературный процесс в России так и держится на двух китах: премия и фуршет. Фуршет и премия. Премиями определяется общественная значимость литературных произведений, а общественная значимость самих премий измеряется их денежным выражением и классом кормёжки.
Как только стало ясно, что мы восприняли преподанный урок и сами справляемся с втаптыванием своей литературы в «европейский стандарт», заграничный дядюшка и сам ушёл, и сундучок унёс. Ни поддержки, ни интереса. «Русская литература умерла», ах, какая неприятность…
Она не умерла, её вбомбили в каменный век. Мы имеем такую литературу, которую нам дозволяют иметь либеральные литературные функционеры. В качестве цензурного инструмента используются «механизмы рынка». Я год проработал в крупном издательстве и наблюдал, как это происходит. Очень просто: приносите вы книжку с «подозрительным содержанием» в отдел маркетинга. Там чешут репу и этак простодушно спрашивают:
– Хм, а на что это похоже? На «Духless» или на Дарью Донцову?
– Ни на что не похоже! – яритесь вы. – Это бомба, у нас такого сто лет не было!
– Хех, — снисходительно смеются в маркетологическом отделе, – нового Толстого открыл? Слушай сюда, мальчик. У нас частное коммерческое издательство, если ты не знал, в него Соломон Пантелеич личные деньги вкладывает (слава Соломон Пантелеичу). Поэтому ты давай неси то, что продаётся, или то, что похоже на то, что продаётся! Мы хорошим предложениям всегда открыты.
Ну, а продаётся то, что пропускают и «ставят на продвижение» дружественные отделу маркетинга ответственные редакторы, поназащищавшие диссертаций по творчеству Ахматовой и Цветаевой и проведшие юность на митингах «Демократического союза». Люди незлые – но с убеждениями.
Там, где «механизмы рынка» по каким-либо причинам не действуют, применяется прямая цензура. Напомню в связи с этим забавный анекдот. Один мой приятель, литературный критик, написал для толстого литературного журнала (из тех, что поддерживались Соросом) статью, в которой, среди прочего, был абзац о разумности литературной цензуры. Статья вышла, а абзаца-то в ней и нет… «Знаешь что, — сказали ему в редакции. — У нас демократическое издание, мы против цензуры. А потому пропаганду цензуры в своём демократическом и неподцензурном издании допустить не можем!» Чик-чик.
Писатели «нежелательного» направления были отлучены от актуального литературного процесса. А это и редактура (работа с дельным редактором — иногда залог половины качества), и профессиональное обсуждение, задающее ориентиры развития, вправляющее писателю мозги, и, в конце концов, стимул к работе. Вот пример: хотел я издать книжку великолепного псковского писателя Владимира Клевцова, убрехал издателя, тот говорит: ладно, давай, но только быстро… Звоню в Псков: скорее присылайте тексты, да, да, хорошо… Диктую электронный адрес… А он переспрашивает: какая-какая улица? Оказывается, у человека нет компьютера. Он печатает рассказы на пишмашинке.
Смех смехом, но когда писатель находится в гарантированной изоляции, он неизбежно деградирует. Тот же Клевцов, изредка издаваемый меценатами крошечными тиражами, собирает свои сборники сам, и у меня душа обливается кровью, когда я вижу, насколько неправильно он это делает. А столичный редактор или премиальный «ридер» тычет злорадно пальцем в какую-нибудь этакую несуразность и хохочет: «И вот это вот ваша „русская литература“? Ха-ха!.. Нет уж, лучше мы свою гомосятину… проверенную… тут слог набоковский…»
И поди возрази. Когда слог.
Изредка сквозь эшелонированную либеральную оборону по недоразумению либо по недосмотру просачивается что-нибудь неположенное, и тогда случается «скандал». Но за двадцать лет таких «скандалов» было, кажется, всего четыре. Дайте вспомнить.
1. Алексей Варламов с повестью «Рождение» (1995 год, премия «Антибукер»). Человек всего-то написал, что его героя рождение ребёнка заботит гораздо больше, чем призыв Гайдара к интеллигенции в 1993 году — выходить на площадь и «давить гадину». Ох, как же его за это мочили…
2. Александр Проханов с кислотным романом «Господин Гексоген» (2002 год, премия «Национальный бестселлер»). Но перед этим его же куда более острые, вменяемые и литературно-удачные романы «Красно-коричневый» и «Идущие в ночи» были успешно замолчаны, а это был совсем другой Проханов, и при нормальном литпроцессе, где именно эти романы, а не модный тогда Путин в наркоманской стилистике были бы оценены по достоинству, мы бы имели сегодня другого писателя.
3. Михаил Елизаров с квазипатриотической сорокинщиной «Библиотекарь» (2007 год, премия «Русский Букер»).
4. Пытающаяся объяснить (а значит, понять?.. а значит, простить?!..) кровавую логику русского ХХ века «Обитель» Захара Прилепина (премия «Большая книга» в 2015 году).
Ну, последние два примера — это уже когда Левиафан ослаб, так что, можно сказать, по большому счёту прокололись лишь дважды.
Зато ничего не говорят широкому читателю имена воронежца Вячеслава Дёгтева и ленинградца Георгия Сомова (уже покойных); москвича Юрия Баранова, оренбуржца Петра Краснова, псковитянина Владимира Клевцова, ярославца Алексея Серова и ещё десятков тех, кого я сейчас не назвал, или не вспомнил, или просто не знаю. Этих писателей просто «нет». Их книги не издаются (или издаются на коленке тиражами по 500-200 штук), с ними не работают редакторы (а ведь бывают целиком «редакторские» писатели, например, Виктор Астафьев), их не обсуждают критики. Между тем русская литература, в которой присутствовал бы, например, роман Юрия Баранова «По пути на ЮБЛО» («Южный Берег Ледовитого Океана», я извиняюсь), или «Песни Гипербореев» Владимира Федотова, или «Своим чередом» Зои Прокопьевой, – это была бы совсем другая русская литература и совсем другая история России 90-х годов. Другое самосознание народа, другие «странные русские».
Поскольку прочесть эти книги вы, вероятнее всего, не сможете, я о некоторых из них расскажу. Не потому, что они «самые-самые» (это не одному человеку решать, для этого как раз литпроцесс и нужен), а потому, что первыми пришли в голову.
Сборник рассказов Вячеслава Дёгтева «Крест». Очень задел меня, человека, тогда ещё не обременённого детьми, государственническими убеждениями и весьма циничного, рассказ «Джеляб». Чеченцы захватили нескольких русских баб и организовали из них что-то вроде «батальона добрых услуг», тягая по горам и используя известным образом. Потом, под предлогом того, что везут к врачу, отправили расстреливать. Там была подогревающая эмоции «романтическая» линия, которую мы опустим, но, короче, всех убили, а одна за кустик над пропастью зацепилась, спряталась и, раненая, плачет, бормочет: «Ну, падла, погоди, выберусь, сыновей нарожаю, они тебе…» Это было время, когда правозащитник Сергей Адамович Ковалёв и героическая чеченолюбивая журналистка Елена Масюк ни на секунду не вылезали из телевизора. А ошарашивало в рассказе именно то обстоятельство, что русские, оказывается, способны не только разбомбить (если генералы Березовского им позволят), но и «нарожать». Это русские-то? Но Дёгтев написал так, что сомнений не оставалось. И откуда ни возьмись ком в горле, и уверенность: нарожает!
Совершенным шоком (в хорошем смысле) оказался для меня и никому не известный роман Владимира Федотова «Песни Гипербореев». Там вкратце вот о чём: начало девяностых, самый разгар «развала и вымирания». Деревня рушится, все скулят. А у Федотова в романе люди просто забили на государство, банки, кредиты и прочее и живут сами по себе, как на острове. Будто нет над ними никакой власти, никакого радио-телевизора. Колхоз развалился — хорошо. Что плохо лежит — украли. Что лежит хорошо — ну, постарались, пошевелили мозгами и тоже к делу приспособили. И живут. Сеют, пашут, богатеют, строятся. Женятся, заводят детей. Параллельная цивилизация, «Другая Россия». И никакого тебе упадка духа в связи с «демократическими реформами». Наоборот, хорошо, что перестали на нас внимание обращать! Хоть раздышимся… По этой книжке семинары можно было проводить по выживанию без оружия. Русское кунг-фу.
С этим кунг-фу перекликается роман Зои Прокопьевой «Своим чередом». Начало тридцатых, до Сибири докатилась коллективизация. Одну деревню «раскулачили» поголовно: нужны были бесплатные рабочие руки — валить лес, готовить просеку для новой ветки узкоколейки. Вывезли людей в лес в чём были, а в это время того, кто железную дорогу строить должен был, посадили. И оказались эти люди никому не нужны. Их просто забыли. Пришлось выживать самим: собирать камни и месить глину, строить кузнечные горны, землянки рыть, потом избы ставить в тайге, корчевать поля и так далее. В общем, как «Таинственный остров» Жюля Верна, книга про выживание. (Говорят, Зоя Прокопьева сама поставила в тайге дом, своими руками, почти без помощи, такая вот оригиналка, так что разбирается в вопросе таёжного выживания она неплохо.) Много народу вымерло, но те, кто выжил, новую деревню поставили, стали жить. А тут про них вспомнили. На стройку металлургического гиганта вывезли. Там — разорение, бардак, голод, нищета, разврат и апатия. А эти люди (метафора русского народа; роман вообще очень поэтический и глубокомысленный) и здесь ухитрились выжить и более того — навести порядок. Такой «Антикотлован» платоновский получился. Дважды должны были сгинуть без следа, всё для этого родная власть сделала, а не сгинули. И комбинат построили, танки начали выпускать, и на войну на этих танках пошли, и даже вернулись многие. Ничего их не берёт.
«По пути на ЮБЛО» Юрия Баранова — это уже при демократии дело было: подмосковное село, подъедаемое богатыми столичными дачниками. Рядом лес и обширнейшее болото. Районное начальство, глава Администрации, местный мент — все сволочи. Дачники — тоже не подарок. Сыплются обиды на шею русского человека. А несколько местных мужичков сговорились и стали так дела обтяпывать, что обидчики начали кто с перерезанным горлом, кто просто так в болоте тонуть. И без улик — не подкопаешься. Что только ни делала власть, чтоб остановить эту мистику и прищучить подозреваемых, а мистика, зараза, не останавливается. И что самое смешное, жизнь-то от этого лиходейства заметно улучшилась. Этакий террористический инструктаж о способах народного правосудия. Таинственная русская душа — она такая, о двух сторонах: светлой и тёмной. Даже не берусь себе этот роман на полках в книжном магазине представить.
А, собственно, почему? Мало, что ли, у нас книжек и фильмов о маньяках да извращенцах? Но ведь то ж правильные маньяки, вы поймите… Они для услажденья плоти и кармана маньячат. А тут маньячат, чтобы жить по совести можно было. Это уже как-то… статьёй попахивает.
То ли дело романы о страданиях высокоинтеллектуальных лесбиянок, или риэлторш, влюблённых в олигархов, и прочей интеллигенции! Это да. Это прямо-таки необходимо хорошенечко изучать аналитикам из Лэнгли или откуда они там, чтобы знать, на что загадочный русский народ в предстоящей войне способен. Тут-то им и объясняют (на самом-то деле — объясняют нам, чтоб мы сами так думали): русский народ — он мальчик. Он хочет в торгово-развлекательный центр и трусики. Он не хочет воевать с партнёрством во имя прогресса! Да и чем ему, хи-хи, воевать-то? Трусиками? Томиком Пелевина? Стаканчиком из-под латте (самый вкусный — у нас)? Ключиком для сборки мебели из магазина IKEA?..
Нет, конечно. Не ключиком. Зубами загрызём, вы только разозлите как следует. А что нет у нас для вдохновения великой русской литературы, так это ничего. Хитрость-то вся в том, что это не мы русской литературой вдохновляемся, а ровно наоборот – она нами. Всегда так было. Так что логика тут простая: будет великая Россия – будет и великая русская литература.

Из книги “Первый после Пушкина”

ссылка




КРОХИ


.
На самом деле гениальное сложно, но оно не упивается этой сложностью
.
.
Мозг тупое дерьмо. Ни на что сам по себе не способен (только гадить). Вот учёные… какие?.. не важно, не помню, японские… Открыли, сволочи, что в момент, когда наше мнение не совпадает с мнением окружающих, наше тупое дерьмо посылает нам такой же сигнал (или получает?… откуда?), как и тогда, когда мы совершаем ошибку. И мы остаёмся с этим один на один, бон ту бон, как если бы у нас вовсе не было никакого мозга — только сила воли и биологическая агрессия.

То есть, бьём с перепугу в морду, как негр, или, если сложное существо, вешаемся. (Вот почему художники, учёные и прочие гениальные чуваки асоциальны.) Не вру, в интернетах читал.
.
.
Третьеклассник Глеб делает уроки.
— Давай помогу.
— Ты это не сможешь…
Читаю через плечо: «Отметьте на диаграмме Эйлера-Венна элементы множеств»… Да, пусть лучше сам.
.
.
Вас возмущает, что учителей заставляют приносить справку из психдиспансера? Меня нет. Учительница по английскому задала на дом 16 упражнений. Половина из них за вторую четверть.
.
.
Писатель адресуется онтологической пустоте. Он не прочь, чтобы там, в этой пустоте, оказался тот, кто его полюбит. Но не будет этого кого-то туда заманивать. Именно поэтому «влиять на литературу» задача не для писателя. Они как начнут влиять, так всё изгавнякают — и себя, и литературу. Влиять на литературу должны мы, люди.
.
.
Увлечённость общества Маяковским в двадцатые годы выдаёт в этом обществе надломленность и растерянность. Как и увлечённость революцией, впрочем. Что такое революция для «образованного сословия»? Возможность собрать и вынести на помойку все трудные, скучные, нерешаемые и не решающиеся проблемы. Маяковский поэт: а) талантливый; б) жеманный; (…) п) серьёзный и умный. В нём, как и в жизни, ценили поверхность. Это не поэт для взрослого человека. (Для юношества — дело другое.)
Он, например, не признавал водки. Любил шампанское. Признавать водку — не значит нажираться ею, когда представляется возможность, до «положения ниц» (не риз) и не стыдливые визиты к буфету, это понимание её силы, её возможности поддержать и сломать человека. Поэт, не способный (хотя бы потенциально) погибнуть от водки (потому что она невкусная, пошлая, не нравится, не пьёт он её) — это не русский поэт. Звучит комично, но так.

Водка — это «революция для народа». А Маяковский, «поэт революции», её не пил.
.
.
Самые страшные грехи — мои.
(Особенно не люблю, когда их кто-нибудь другой совершает.)
.
.
ПРОСТОЕ ПРАВИЛО

Людям (ну, преимущественно) нравится не литература, а мастеровитая графомания.

Примерно как в изобразительном искусстве нравится волшебство возникновения из карандашных штрихов мельхиоровой ложки или стакана с водой.

Так и тут — важно втиснуть рассказываемую историю в некоторый стилевой и композиционный шаблон и совершенно не важно, «по-своему» ты это сделал или «не по-своему».

Индивидуальность — последнее, что волнует коллективное эстетическое чувство. Его волнует воспроизведение знакомых ему форм. Чтобы было похоже. В данном случае — на литературу.

Не могу сказать, чтоб я это порицал. Но иногда это раздражает. Иногда раздражает всё.
.
.
Говорить о литературе — всё равно что обсуждать соития. (Есть тьма охотников.) С одной лишь разницей: для соития всё-таки нужны двое, а для литературы — один. Так что, говоря о литературе, ты не только по существу, но и формально никого, кроме себя, не бесчестишь.
.
.

МЕТАФИЗИКА ПОГРАНИЧЬЯ

Остановка общественного транспорта — это маленький вокзал. А вокзал — это экзистенциальная зона, пограничный локус. Однажды в Новогоднюю ночь, замерзая на остановке в чужом городе… Был сильный ветер, понимаете, я пошёл провожать одного человека, проводил до дома, а потом нашёл эту самую остановку, чтобы возвратиться обратно, но обнаружил, что не знаю номера трамвая, который меня домчит туда, где тепло, и мерцание хрусталя, и сияние свечей, и «Гардемарины, вперёд», и винегрет, и долгая счастливая жизнь. Где оставлен мною вкушать домашний уют человек, которого я только что проводил, я тоже уже не помнил, а мобильные телефоны ещё недоизобрели. Конечно, я знал адрес и помнил, что язык до Киева доведёт, но на мгновение растерялся. Никаких людей на улице не было, у всех праздник, всем нужно Новый год встречать, чужие окна струили свет не мне предназначенного уюта, ветер трепал полы моего пальто и рвал зубами штаны, а полузаметённые снегом рельсы уползали за горизонт, и я почувствовал себя бесконечно маленьким на этой круглой, бессмысленно огромной планете: вот тут я на остановке стою, а вон там, если по рельсам пойти, вероятно, Африка. В ней тепло…

Ветер наконец распутал липнущие к ногам штанины, забрался в них и приподнял меня над землёй. В этот момент я и прочитал объявление, трепетавшее бумажным флажком в ночи:

л е ч у…

Что оно хотело сказать? Кое-как дотянувшись ботинками до ледяных горбылин, прошаркал навстречу и дочитал – мелкими буквами: «Простатиты, уретриты, камни в мочевом пузыре». Как добирался до мерцания хрусталя, не помню.

А ещё был случай: вывинчиваясь из троллейбуса в час пик, зацепился карманом за чей-то зонтик, завертелся в пассажиропотоке и выпал из двери вперёд задом, передом – к разверстой пасти двери. Оттуда на меня требовательно и строго посмотрели очи. «Молодой человек, дайте мне руку, – сказали они. – Я в состоянии».

Точнее не сформулируешь.
.
.

В «Дяде Ване» мне нравится не там, где небо в алмазах и мы отдохнём, а чуть раньше – где Серебряков, распалившись, размахивая шляпой, кричит «Дело делать, господа, дело делать» и уезжает, а дядя Ваня потом: «Крупы гречневой 20 фунтов… масла…». То есть делает дело.

И вот от него-то, от настоящего дела, и тоска, и тяжесть неимоверная, и жить не хочется, и одно только тем светом христианское утешение — Сонечкины посулы.

А «Дело» Серебрякова делать — шляпой размахивать, мир менять — почему ж нет. Приятно. Глаза горят, гимназистки румяные, мы шли под грохот канонады, золотом вписаны имена героев. Красота!

Чехов зайка.


.
.

Кстати, пока не забыл. Анекдот из жизни.
Писателю, обдумывающему житьё.

Давеча на литературном фестивале в городе Ельцкац… Е-ка-теринбурге – речь, как всегда, зашла о продваемости литературной продукции. Все вставали и по очереди надеялись, что ночь пройдёт, наступит утро ясное. А в конце вышел один солидный мужчина и говорит: не понимаю, о чём это вы. Вот я написал книжку: «Дифференциация методов поверхностного упрочнения теплоёмких сплавов». Её цена пять тысяч рублей. За одну. Я продал пятьсот штук. Допечатал ещё две тысячи и тоже продал…»

В зале было слышно, как с потолка облетает побелка. В конце концов у солидного мужчины вынули из рук микрофон, чтобы не нарушал регламента.


.
.

О ПОСТМОДЕРНИСТСКОЙ ТОСКЕ

Читаю книгу критика Алексея Колобродова. В предисловии от автора сказано, что в начале нулевых он совсем было собирался с критикой распрощаться — «по причине среднерусской постмодернистской тоски, которая тогда разлилась в руслите». Но появление новых реалистов и новых смыслов вернули к жизни.
Расчувствовался, нехотя вспомнил и время былое. Нет, постмодернистская тоска в начале нулевых не мешала. Я другой такой тоски не знаю, где так вольно дышит человек. Мешало и в конце концов от сей тоски отвратило разочарование в её онтологическом масштабе.
«Поместите меня в скорлупу грецкого ореха, я и оттуда буду править миром». Так ведь лишь оттуда и буду.
Издали, из-под глыб Кавказа, из скорлупы, постмодернистская тоска казалось явлением космическим, — вблизи уменьшилась до разговоров о заграничных поездках. Вот этого и не снёс. Невеличественности литературного процесса, бывшего моим голубым кумиром.
Квёлый хипстериат (слова ещё не было, но кеды «Конверс» и пиво «Хуегартен» уже были) да жадный до всех видов существования хуторянин с челябинской хитринкой в мандибулах.
Алексея Колобродова спасли очередные новые реалисты, а меня их молодость отвращала. Как там в книжке Алексея Толстого? Каждый молод, молод, молод… В каждом голод, голод, голод… Мандибулы.
Утешение душе приносили только старички из шкафов с уценёнкой; на груди большинства из них и не ночевало никакой постмодернистской тоски, и правильно — может, главная постмодернистская тоска в том и есть, чтобы никакой постмодернистской тоски не было.
ссылка


.

А искусство-то зачем?

Так чтоб конкретно, лично… Я два дня думал. Не 48 часов подряд, но периодически. Вспоминал. И примерно так получилось.

В детстве рисовал, чтобы ещё раз проиграть, прочувствовать в голове понравившиеся мотивы, обстоятельства, предметные образы из мультфильмов и книг. Это как руками пощупать. Например, лежит наполеоновский солдат на боку и замахивается саблей на другого наполеноновского солдата, готовящегося воткнуть в него штык. (Ну, кто-то из них был не наполеоновский, понятно, да кто их там разберёт.) Или — мускулистые голыши с облака швыряют камнями в теснящихся на скале людей. Люди отстреливаются из луков. Среди людей были простёртые на камне голые женщины, поэтому я был за людей, конечно. Даже пририсовал в книжке парочку летящих в небеса стрел. Ну или знаменитая сцена боя рака с батискафом из мультфильма «Осторожно, щука». Да много всего. Не могу сказать, зачем это было, но это было зачем-то.

Позже стихи сочинял, когда влюблялся. В девятом классе, на первом курсе…

Я верю, что в жизни встречается чудо,
Иначе ведь трудно любить и надеяться,
Пусть лето прошло, но я ждать тебя буду,
Мне осенью в чудо по-прежнему верится.

Это было нужно, потому что все те любви были несчастные. Позже, много позже, прочитал определение Овсянико-Куликовского — «лирика — это ритмизированные аффекты» и ошалел от столь выпуклой правоты.

Много рисовал девушек, с которыми расставался. В одних случая вырисовывая из себя чувство вины, в других — боль. Или всё вперемешку. А лучше всего писалось у постели умирающей матери. Мы с отцом по очереди дежурили ночью — тогда. Понятно уже, почему.

Сейчас все те беды кажутся либо несущественными, либо естественными — переживаемыми. Поможет ли мне искусство, случись со мной новая, не кажущаяся такой беда, не знаю. Кажется, что нет. Не дай Бог.

В общем, получается, по моему опыту, что искусство — это такая вещь, которая нужна, но лучше бы её не было. Не было б причин для неё. Близко со смертью, с потерей. До, после или вместо неё.

Что касается «красоты» и каких-то ещё таких вещей, я к таким рассуждениям глух. Считаю, что без красоты человек прожить может. Нас вот, детей советских бетонных семидесятых не очень ею баловали. И ничего, живём. Без обезболивающего — дело другое.

ссылка


.

БУДЬ СВОБОДЕН ИЛИ ПОПАДЁШЬ В АД

Американские негры придумали бунтарский рэп по одной очень простой причине, вообще, всё бунтарское происходит по одной очень простой причине. Вы думаете, что открыли новые законы природы, закрыли старые, призвали Ктулху, взорвали бензоколонку, а на самом деле вам хочется большую белую сосиску в тесте, женской заботы и отложить яичко. Творчество для мужчины — отцензурированный страх смерти.

Чем меньше твой запнутый под шкаф животный инстинкт наблюдает признаков того, что весь ты не умрёшь, душа в заветной лире твой прах переживёт и тленья убежит, то есть проще говоря, размножишься и дети твои будут благополучны, тем сильнее ты нервничаешь, и тем сильнее раздражает тебя окружающий мир, зажиливший ресурсы.

Бунтарский рэп возник, кажется, в начале 80-х и уже в начале 90-х (на пике) осознал себя и свои the roots: чтобы хорошо бунтовать, нужны хорошие вертушки и много кокса; деньги — это инструмент бунта, а раз так, то и всё, что можно на эти деньги купить, инстурмент бунта тоже. Перстаки, цепки, суки, открытое кадило — бунтарь борется за выживание, но выживать ему приходится в том самом мире, с которым он борется, а не в архимедовом «дайте мне точку опоры».

Народная мудрость про «ты просто завидуешь» права: если что-то вызывает в нас агрессию, значит, мы хотим это себе. Агрессия — это средство экспроприации, а уж цензура может навесить на этот механизм какие угодно мотивы: совесть, милосердие, здравый смысл.

Например, народные патриотические пропагандисты возмущены информационной деспотией либерального дискурса, но получи они возможность — станут точно такими же деспотами; а как ещё утверждать добро и справедливость?

ссылка

P.S.(от Редакции)
https://www.youtube.com/watch?v=zuT33EZYwEY


.

МАЛЬЧИК И СМЕРТЬ

Подарил Глебу на новенький блокнот с чёрными страницами и несколько белых маркеров. Сегодня Глеб разбудил свеженарисованной в блокноте картинкой, называется «Тук-тук, кто там?» — «Смерть, а чо?».

У Глеба есть такая особенность, он не читает. Его интеллект наслышан ушами и насмотрен в ютубе. И хотя рассказывают про ещё одного Глеба, который не читал, не читал, а потом ка-ак стал читать как упоротый и поступил в лицей ВШЭ (Рондарёва видит) и на курсы сценаристов во ВГИК, но я-то в своего верю, не посрамит характер. Так вот, Глебу читаю я — вслух. И заметил особенность развивающегося мозга ребёнка: очень часто он задаёт уточняющие вопросы, но не всегда, а только когда дальше, в следующем предложении…

Внимание, пример: я читаю: «Зубы стыли в голове, звонкой от инея, и он искрами троллейбусными сыпался из ушей. В этот день инопланетянин Семён рассказал, что цивилизация Бормонтана захватила Ингу и Серёгу, чтобы проводить над ними гадкие опыты…»

Глеб перебивает: «А как же Зиновий Упоровшийся, о котором речь шла во второй главе?»

Я (глазами же быстрее читаю, чем ртом), строго:
— Обожди! Слухай:

«…Чтобы проводить над ними гадкие опыты, а Зиновий Упоровшийся, о котором шла речь во второй главе был просто биорепликантом от комаров…»

Почти в каждой книге есть такие моменты, где разъясняется какое-то обстоятельство и КАЖДЫЙ раз за секунду до того, как оно разъясняется, Глеб задаёт об этом вопрос. Это же гениальность, да? Это же значит — что?

Нет, через плечо не заглядывает. Он вообще рисует в это время. За столом. Вдали. Это же значит что?

Весь я не умру? Луна в подлунном мире мой страх переживёт и тленье освежит?

Сытенькие и румяные протянем ножки в шерстяных носочках к камину, с печёным яблочком и большим-большим стаканом подогретого вина. Очень большим. А за окном будет метель и ели с шишечками, и огоньки, и брусника.

Пока писал этот уютненький, подошёл Глеб и спросил: «Пап, а почему ты подарил мне блокнот с чёрными страницами?»
ссылка


.

Театральный режиссёр Кирилл Серебренников постит фотографию заюзаной коммунальной кухни с подписью: вот это, мол, за несколько лет до «величайшей геополитической катастрофы ХХ века» (имеется в виду распад Союза). Любителям повспоминать, мол. ссылка

Я не то чтобы уважаю этого Художника, скорее, наоборот, но и тупым мудаком считать его оснований нет. А значит, остаётся одно: тупыми мудаками он сам (вероятно, машинально, по привычке) посчитал тех, кому адресовался.

Почему? Потому что таких (и гораздо хуже) кухонь, комнат, мест общего пользования и т.д. в России полным-полно и сейчас. Если он хочет сказать, что жить стало лучше, жить стало веселее, то надо бы уточнить — кому? Кому-то ведь и до неё жилось неплохо, кто-то «и ныне там», а кому-то стало намного тяжелее, наоборот. Козырять тем, к чему не имеешь отношения и о чём имеешь лишь самое приблизительное понятие — это либо приём тупого мудака, либо приём в отношении тупого мудака, одно из двух. Думаю, что второе.

И, повторюсь, мне кажется, что это многое объясняет в творческих поисках Кирилла Семёновича.

Впрочем, как хорошего писателя делает хороший читатель, так ведь, наверное, и из режиссёра его предполагаемая аудитория способна вылепить что угодно, так что я на своём первоначальном выводе не настаиваю.
ссылка


.
.

ЗАДАЧА НЕ ИЗ ЛЁГКИХ

Читаю статью передовой учительницы литературы и русского языка, которая много лет работает по передовой (некогда) методике Занкова и вот решила поделиться опытом. Речь, в частности, идёт о том, как ребёнка научить написать рассказ.

Цитаты из статьи:

«Сегодня жизнь требует от выпускников школы креативности, способности к аналитической деятельности, коммуникативной компетентности, способности к саморазвитию».

«Одной из важнейших задач современной школы является целенаправленное формирование гармоничной личности ребенка».

«Развитие творческих способностей обучающихся – одно из требований, предъявляемых…»

«Важнейшим условием развития речи детей является потребность в высказывании».

«Вторым условием является наличие содержательной основы для высказывания».

Ну, и разумеется, увенчано это дело выражением «задача не из лёгких».

ссылка


.