198707_photo

Симон Кордонский — легенда. Он был и настоящим бомжом, и чиновником высокого разряда, заняв специально «под него» созданную должность начальника Экспертного управления Кремля и исполняя обязанности старшего референта президента Путина. Он известный и признанный социолог, соавтор теории административного рынка — лучшего описания социальной реальности позднего СССР, — профессор Высшей школы экономики. Сословная сущность современной России — главная тема его последних работ.
facebook
авторский сайт
wikipedia

другие важнейшие статьи автора:

КАК УСТРОЕНА РОССИЯ

  О БИОЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАХ ЛЮБВИ ИНТЕЛЛИГЕНТОВ К РОДИНЕ

«Евреи исчезли из госреестра»


 

 К РОССИИ ЗАПАДНЫЕ ТЕОРИИ НЕ ПРИМЕНИМЫ

интервью для
«Новой Европы»
31.05.2013


 

Алексей Браточкин: Куда движется сегодня современная Россия? Можно ли говорить о каком-то движении, ведь многие эксперты скорее обозначают регресс?

Симон Кордонский: На мой взгляд, Россия уже никуда не движется триста лет. Как триста лет назад было прорублено окно в Европу, так с тех пор и идет перманентная имитация модернизации. У России очень странная ситуация с историческим временем. Обычно есть прошлое, по поводу которого могут быть разногласия, есть настоящее и планируемое будущее. В России другая ситуация, у людей нет согласия и единой позиции относительного того, в каком историческом времени они живут. Никто из студентов в любой аудитории не может ответить на вопрос, что у нас – капитализм, социализм, рабовладельческий строй или что-то еще? Никто не может ответить на вопрос, в каком пространстве мы находимся – Европа, Азия, Евразия, Азиопа? Все отвечают, но все по-разному. Никто также не может ответить на вопрос – к какому социальному слою относятся ваши родители? Эти три вопроса – о положении во времени, пространстве и социальной структуре – обычно задаются в психиатрической клинике. Вот это состояние отсутствия ответов, анемии – оно для России всегда было характерным, но сейчас оно наиболее острое.

В России нет согласия по прошлому (более того, считается, что было когда-то «хорошее прошлое»). Для кого-то оно закончилось при крещении Руси, и поэтому целое направление общественной жизни у нас – это примитивное ведовство и обращение якобы к тем истокам, которые были в дохристианской России. Для кого-то это «хорошее» прошлое – 1861 год, год отмены крепостного права, 1917 год, потом 1937 год, для кого-то – 1991 год… Так называемые наши политики интегрированы и концентрируются вокруг точки, когда история «скурвилась» и пошла не тем путем. Их задача – воспроизвести «хорошее прошлое» в будущем.

Есть небольшая группа прогрессистов – людей, которые считают, что никакого прошлого в общем-то и не надо, есть только светлое будущее. И мы, «модернизируя», «инновируя», а на самом деле игнорируя и имитируя научно-техническую революцию в разных ее формах, придем в это самое светлое будущее. Есть еще большая группа людей, я их называю аппаратчиками. Это люди, которые живут в реальном времени – времени бумаги, которые исполняют. При этом аппаратчик в душе может быть «фундаменталистом», настроенным на воспроизведение хорошего прошлого в будущем, прогрессистом, но это не меняет характер его деятельности, он воспроизводит настоящее.

В России сейчас нет ни прошлого, ни будущего. Одно настоящее. И в этом смысле говорить о движении России не приходится. Можно говорить только о больших циклах.

Цикл, начатый Петром, кончился 1917 годом, распадом той сословной социальной структуры, которую начал строить Петр I, началом классового расслоения на богатых и бедных и последующей коммунистической контрреволюцией, которая вновь воссоздала сословную структуру в виде сословий рабочих, крестьян и служащих. Потом эта сословная структура начала распадаться, в 1985 году, в 1991 году это стало фактом социальным, и вновь началось социальное расслоение.

Александр Адамянц: Есть еще такая точка зрения, что то движение в виде циклов, которое Вы описали, представляет собой скорее волны модернизации. Первая волна была начата Петром, потом ее потенциал сошел на нет, и революция стала реакцией на необходимость новой модернизации, поскольку Россия стала отставать. Может ли речь идти все же не о замкнутых циклах?

Симон Кордонский: Все воспроизводится, но с новыми сословиями. Были имперские сословия, были рабочие, крестьяне и служащие. Сейчас, с 2002 года, у нас складывается новая сословная структура, элементами которой являются новые служивые сословия, государственные гражданские служащие, военнослужащие, судьи и прочее.

Но при этом структура хозяйства (это уже результат наших эмпирических наблюдений) в отдаленных районах, например, на Алтае, в Поморье, сейчас примерно такая же, как в допетровские времена, все те модернизационные вещи, досоветские и советские, как корова языком слизала. Поэтому можно говорить о воспроизведении какого-то цикла, цикла принудительной модернизации, при этом основы естественной российской жизни, связанные с пространством, с социальным временем и прочим, все равно где-то там лежат, непонятно в какой форме. И чуть власть уходит в сторону, как эти основы и формы снова начинают воспроизводиться.

Путин создал стабильность, у которой нет будущего

А. Б.: Какую роль в рамках вашей концепции играет режим Владимира Путина?

Симон Кордонский: Когда Путин пришел к власти, он поставил две задачи – сохранение целостности государства и социальная стабильность. Эти две задачи были решены. Действительно, государство было сохранено, ценой Чечни, и того, что там происходит. И действительно были созданы условия для социальной стабильности.

Но эта социальная стабильность устроена на специфических для России принципах распределительной социальной справедливости. Есть два вида социальной справедливости. Уравнительная, когда равенство возникает перед законом, а неравенство возникает на рынке. И распределительная справедливость – равенство перед начальником, распределяющим ресурсы, а неравенство возникает в силу того, что не всем положено равное количество ресурсов: государственным служащим, выполняющим функцию обороны государства, положено больше, чем бюджетникам, например. Путин, частично рационально, частично нет, выстраивает эту новую социальную структуру, устроенную на принципах уравнительной социальной справедливости. И пока есть, что распределять, обеспечивается социальная стабильность. Но у этой социальной стабильности нет будущего, одно настоящее.

А. Б.: Говоря о России, Вы употребляете понятие «сословие», а некоторые вообще говорят о «феодализме», делая отсылку к прошлому. Считаете ли Вы Россию современным обществом?

Симон Кордонский: «Сословие» для меня – не метафора и не концепт, а реальность. Я читаю законы, и если в положении о прокуратуре записано, что прокурор имеет право на какую-то сумму денег в случае смерти, для похорон, это означает, что это сословная привилегия. Если следователь имеет иммунитет от уголовного и прочего преследования, то это сословная привилегия. Сословие, к счастью или сожалению, не метафора. Это социальная практика. Другое дело, что она не осознана.

А какое общество считать современным? Китайское общество современное или нет? Вы исходите из того, что есть прогресс, это прогрессистская точка зрения, что есть некоторая архаика, есть движение вперед, есть прогресс. Мне кажется, эти понятия очень ограниченно применимы. Да, в периоды промышленных революций вполне возможно применение понятия прогресса, когда вслед за изменением технологической базы выстраивается то, что Маркс называл «производственными отношениями», новая социальная структура. В отношении же России – если триста лет существует вот этот порядок вещей, то, наверное, он имеет право на существование.

К России западные теории не применимы

А. Б.: Вы были начальником Экспертного управления Администрации Президента РФ в 2000–2004 года, работали в других структурах, сейчас являетесь профессором Высшей школы экономики. Кем Вы себя считаете – интеллектуалом, экспертом, аналитиком? Какую политическую роль сегодня играют интеллектуалы в России?

Симон Кордонский: Я себя не считаю интеллектуалом, я социолог. Во власть я пошел исключительно ради включенного наблюдения – где бы я еще получил такой опыт? А я его получал в разных местах – на зоне, в строительных бригадах, возил взятки в Москву при советской власти еще, а тут появился случай попасть в Кремль, знаете. Как же я мог от этого отказаться? Я антрополог, скорее, не социолог даже, а культурный антрополог.

Наличие интеллектуалов в России, мне кажется, весьма сомнительно. Интеллигентов очень много. Интеллигентов, которые пользуются заимствованным понятийным аппаратом для описания реальности, к которой этот понятийный аппарат заведомо не применим.

Таких людей большинство. И более того, вся система образования и профессиональной подготовки выстроена на импортной методологии, импортной теории. В рамках этих теорий то, что происходит в России, – плохо. А если это плохо, то зачем это изучать, когда мы можем заняться построением теории или программы модернизации, в которой это «плохо» просто исчезнет?

А. Б.: Но какие-то нормативные рамки нужны, если западные теории не подходят? Как Вы будете оценивать то, что происходит в России, с чем сравнивать? Например, когда Вы писали свою книгу, вам понадобилась «классовая теория». Она ведь тоже не в России придумана?

Симон Кордонский: Ну да, приходится что-то оттуда извлекать, понимая ограниченность таких теорий. Классовая теория, например, применима только в очень короткие периоды российской истории. За последние сто с лишним лет, начиная с 1915-го, может быть, до года 1927-го и начиная с 1985-го до 2000-го. А потом наступает классовое расслоение по уровню потребления. Не в классическом смысле употребление понятия класса, как у Маркса, а то, которое сложилось в Штатах после Великой депрессии. Расслоение по уровню потребления у нас было доминирующим. И власть была у людей из классовой структуры только в эти периоды времени.

А. Б.: В Беларуси сейчас пишут о том, что в России происходит, о социальных протестах, начиная с событий на Болотной площади, а в российских СМИ пишут о том, что основную роль в этих событиях играет «средний класс», или, как иногда говорят, «креативный класс». Что это за люди, и есть ли вероятность перерастания этого протеста в какую-то серьезную социальную трансформацию?

Симон Кордонский: То, что происходит на Болотной, происходит на Болотной, а не в России. В России 17% людей имеют загранпаспорта. Это люди, которые более-менее знакомы с миром. Основная часть населения России находится в том, что я называю ресурсным ядром, – они живут на распределяемые государством ресурсы. И в Советском Союзе так было, что всегда был пограничный слой, который контачил с заграницей и который ресурсы из ядра перекачивал за границу, потому что по-другому экономика развиваться не может.

В том, что у нас называется экономикой, нет денег, есть финансовые ресурсы; в отличие от денег, финансовые ресурсы нельзя инвестировать. Вот у меня есть лаборатория, и если у меня, например, не дай бог 50 тысяч зависло, то я в последнюю неделю должен их потратить, иначе у меня их спишут. Во всех инструкциях Центробанка написано, что бюджетные деньги не подлежат инвестированию. Для инвестирования созданы специальные инвестиционные компании, в которых та же самая ситуация. Достаточно сказать, что процент освоения бюджетных средств министерствами и ведомствами в этом году только 60%, недоосвоили 40%, страшное дело. Из финансовых ресурсов, тем не менее, можно сделать деньги. Для этого их нужно перевести через границу, конвертировать в валюту, в офшоре, а потом импортировать в Россию для того, чтобы осуществлять инвестиции, и снова превратить их в финансовый ресурс.

Нефть, во время пребывания на территории Российской Федерации, является энергетическим ресурсом. При пересечении границы она становится товаром, конвертируется в деньги, настоящие деньги, на эти деньги производятся какие-то закупки или эти деньги импортируются и вновь превращаются в ресурсы. Так вот, 17% населения (может быть, больше, может быть, меньше) занимаются трансфертом ресурсов в деньги и денег – в ресурсы. При этом у них задница, извините, находится в ресурсах полностью, а башка вот в этом «пограничном слое», где ходят всякие мифы о демократии, капитализме, гражданском обществе и прочей лапше на уши. Это последствия импорта. Деньги ведь сами по себе не идут, они идут с некоторыми идеями, и вот эти люди, совершенно не понимая ту реальность, в которой их задница находится, головой хотят, чтобы вот эта ресурсная жизнь трансформировалась. Им не нравится, что там внизу мокро, скажем так. Они хотят жить с сухой задницей.

Вот это и есть движущая сила тех людей, которые находятся на Болотной площади. Никакой позитивной программы у них нет, о том, как устроена Россия, они не знают и знать не хотят, потому что там все плохо – там пьют, там голодают, там болеют, там не хотят работать, по их мнению.

В то время как прямое исследование показывает, что ничего подобного нет, нет никакого повального алкоголизма, 2-3 алкаша на деревню создают иллюзию того, что все пьют. У нас есть отчеты, мы исследовали полторы сотни муниципалитетов за последние 7 лет. Бедности нет. Если мерить по критериям Всемирного банка, то да, наверное, бедность есть. Но если мерить по критериям сообщества, то никакой бедности нет. Люди говорят, что они живут как все. Мы не нашли бедных по самоопределению. Искали два года. Есть люди, которые находятся в тяжелом положении, поскольку они исключены из сетей обмена, например, матери-одиночки с двумя детьми или мигранты первого поколения из Центральной Азии, не владеющие языком. Да, у них ситуация плохая, но год-два – и они входят в местное сообщество и перестают быть бедными. Вот эта реальность обыденной жизни в принципе не доступна рефлектирующим интеллектуалам, поскольку когда они приезжают в районный центр, всё, что они видят, – отсутствие дорог, властного человека, главу администрации, каких-то чиновников, которые непонятно чем занимаются, и народ, который тоже непонятно чем занимается. Видят трех алкашей, на основании этого говорят о том, что всё плохо, всё бедно, все пьют.

Россияне живут хорошо, потому что у них маленькие потребности

А. А.: Правильно ли я Вас понял, что даже в российской глубинке народ чувствует себя более-менее сносно?

Симон Кордонский: Да-да. Конечно, им комфортно, потому что у них потребности маленькие. Например, один из районов Алтайского края, граница с Казахстаном. Там в районе 13 тысяч человек живет. В районном центре – 3 тысячи человек. 900 человек , живущих в этом центре, находятся на учете в службе занятости – колоссальная безработица, да? Ни одного безработного нет, потому что у каждого безработного есть свой бизнес, они лошадей выращивают, и этого хватает и им на жизнь и на то, чтобы детей обучать в краевом центре. Фактически, это поместная форма организации. Вот семейное поместье, хозяйство, оружие, по одному стволу в каждом доме, и поэтому тишь и благодать. Все знают, что если нарушишь правила, то в тайге очень просто пропасть. Официально, по статистике, в этом районе бедственное положение. Реально же…

Инна Ромашевская: Я помню из Ваших интервью, что еще такой эффект, что люди любят жаловаться приезжающим в надежде, что, может быть, им что-то еще дополнительно выделят. Поэтому это усугубляет эффект того, что кругом бедность.

Симон Кордонский: Капиталистическая экономика действует на основе риска. А в нашей экономике основная действующая сила – это угроза. Вот у нас есть якобы военная угроза, и поэтому должны быть военнослужащие. Естественно, военнослужащие заинтересованы в увеличении финансирования, и они пишут разные концепции о том, что все угрожают, что с Арктикой и Китаем у нас хреново. Точно так же действуют все другие.

А. Б.: Получается, что протестуют те люди, которые видят мир исключительно из своей «прозападной перспективы», по вашим словам, и этот протест никогда не станет массовым?

Симон Кордонский: Понимаете, у этих людей на Болотной есть одно интересное свойство. Они задают словарь для написания реальности. И вот этот словарь становится через СМИ достоянием других, потому что у этих других такого словаря нет. И идет сейчас процесс, когда этот социальный негативизм «сверху» переходит на более низкие уровни и социально-административные территориальные иерархии. Они просто заимствуют слова. «Внизу», конечно, пока ситуация стабильная, пока есть поток распределяемых ресурсов. Наличие этих слов в жаргоне ничего не меняет. Но, допустим, уменьшится, не дай бог, поток поставляемых ресурсов, начнется дефицит, и эти слова понадобятся…

Сталин репрессиями регулировал «нормы откатов» в экономике

А. А.: К вопросу о том, что живется не так плохо, как мы думаем. Тогда как Вы объясняете поразительную популярность Сталина и ностальгию по тому ужасному периоду?

Симон Кордонский: Ну для кого-то он был ужасным. Для кого-то – нет. У нас экономика основана на «откатах», а репрессии регулируют нормы откатов. В сталинские времена норма отката была минимальной, не больше 5%, в силу того, что были очень жесткие репрессии. Если сословие попалось на чем-то, то… три поколения чекистов за 1935–1938 годы были просто поставлены под нож, вырезаны. Когда Сталин умер, идея была потеряна. Экономика в то время развивалась за счет низкой нормы отката. Если норма отката высокая, то экономика просто не развивается. А сейчас норма отката доходит до 70% – естественно, стагнация.

Естественно, народ понимает, что нужно как-то уменьшить норму отката Каким образом ее уменьшить? Только через репрессии. Где у нас образец репрессивной политики? При Сталине.

А. Б.: Влияние Запада на Россию, влияние процессов глобализации ощущается?

Симон Кордонский: 17% населения включены в эти процессы. Раньше было больше, когда челноки были, и существенная часть, 20–25% населения, попробовала самые разные культуры, и это знание пока еще сохранилось. Есть влияние, но если мы выйдем на жизнь с ее практиками, то это влияние совершенно разное, в зависимости от территории, это не обязательно западное влияние: в Калининграде один спектр рассмотрения, в Хабаровске – другой, во Владивостоке – третий. Прослойка, о которой мы говорили, мечтает воспроизвести в России ту реальность, которую они видят за границей, когда там отдыхают, в Париже, в Берлине.

И. Р.: В чем тогда отличие от ситуации XVIII века, когда все дворяне были «европеизированы», но их богатство проистекало из архаичной системы трудовых отношений? И все ехали в Баден-Баден, при этом говоря, что дома хорошо было бы жить как в Баден-Бадене. Но в итоге европеизация к чему-то привела, к декабристам, например.

Симон Кордонский: Эта европеизация привела к распаду сословной системы, но с последующим ее восстановлением, и с другими сословиями.

И. Р: То есть из этого круга выйти никак невозможно?

Симон Кордонский: Не получается. Для этого нужно признать другую форму справедливости, равенство перед законом, отказ от сословных привилегий, признать, что разделение на богатых и бедных это перманентное состояние социальной системы, а не нечто, что нужно преодолевать. А у нас с этим большие сложности. Когда начались у нас марши «пустых кастрюль», первая реакция была какой – взять деньги с рынка и перебросить их в систему распределения ресурсов. И рынок сужается, сужается, а система распределения ресурсов разбухает.

Россия может меняться только в результате социальных катастроф

А. А. Не настанет ли новый этап, когда потенциал этих ресурсов будет на исходе, страна опять начнет отставать, и опять возникнет ситуация как в 1917 или 1991 году?

Симон Кордонский: Да, это такая форма обновления системы.

А. А.: Катастрофическая форма?

Симон Кордонский: Катастрофическая, потому что собственно задача демократии, парламента как производных от рынка, чтобы не было этих катастрофических изменений системы. Парламент позволяет менять социальную систему без катастрофических потрясений. В то время как наша форма организации жизни, сословно-соборная, очень зависит от первого лица. И каждая смена первого лица оборачивается для существенной части людей, включенных в систему, трагедией.

А. А.: Иначе Россия не может трансформироваться? Только катастрофическим путем?

Симон Кордонский: Система консервируется, пока не будет масштабного дефицита или распада системы распределения, и тогда ломается все, расползается на части. При этом, заметьте, каждый получившийся в результате распада элемент сохраняет все свойства исходного государства. Беларусь, например, – от Советского Союза, Прибалтика та же. Но с антирусскими настроениями.

А. Б.: У меня как раз вопрос был о пост-имперских комплексах России. Эта идея былого величия – насколько она важна для российской элиты и общества, в чем ее функция?

Симон Кордонский: Российскую империю объединяли понятия самодержавия, православия, народности. Как только была поставлена под сомнение эта идея, империя начала рушиться. Советский Союз объединяла сначала идея всемирной революции, потом идея построения социализма в отдельно взятой стране, а потом идея развитого социализма. На идее развитого социализма страна и споткнулась. Эта идея кончилась, самоуничтожилась. Где-то начиная с 1995 года в России идет поиск объединяющей идеи, люди получают огромные бабки на создание русской идеи.

Так вот, эта идея величия – это компенсация отсутствия идей, это само по себе является идеей. Мы великие, потому что мы вот такие, но почему мы такие, никто сформулировать не может. И мечутся от фундаментализма к крайнему либерализму.

А. А.: Мегаломания вообще присуща тоталитарным режимам.

И. Р.: Но зачем эта идея? Ведь уже не нужно никого мобилизировать.

Симон Кордонский: Основная проблема в том, что те задачи, которые поставило перед собой государство – выкачивание ресурсов, – не требуют населения, население не нужно. В одно время роль объединяющей идеи стал исполнять рейтинг Путина, и прекратилось финансирование разработки других идей, сама идея рейтинга стала национальной идеей, речь шла о выдающемся человеке, ходили разговоры о том, что если бы у него были сыновья, то можно было бы сделать монархию, например. Сейчас, когда рейтинг Путина перестал играть такую роль, опять начинается поиск идей, начинают цепляться хоть за что-то, хоть за фашизм. Хотят, чтобы имперская идея объединилась с советской: чтобы самодержавие и народность с одной стороны были, и чтобы была социальная справедливость по-советски. РПЦ (Российская православная церковь) сегодня, например, в этом симбиозе играет роль идеологического отдела ЦК КПСС.

А. Б.: Мы тут выяснили, что те, кто на Болотной, эти 17% «пограничного слоя», далеки от народа. Политическая элита России тоже далека от народа?

Симон Кордонский: Это вопрос о сословной структуре, что такое элита. Начиная с 2002 года издано, наверное, более сорока законов, которые собственно создают сословную структуру в постсоветской России. Это государственные гражданские служащие в трех ипостасях: федеральные, региональные, дипломаты. Это военнослужащие в восьми ипостасях: ФСБ, внутренние войска, МЧС, всех не упомню. Правоохранители – там девять подсословий. Высшие представители этих сословий являются элитой. Вся элита государства носит вполне материальное воплощение. Их 2200 человек – тех, кто влезает в Большой зал Дворца съездов во время торжественных президентских приемов. Максимальный объем ограничен вместимостью зала. Так было и в советские времена, когда число участников съезда КПСС равнялось тем же 2200. Вот это, собственно, и есть элита. На уровне регионов она организована точно так же.

Я бы не сказал, что эта элита обладает собственным понятийным аппаратом осмысления своего положения. Прежде всего, сама форма сословной организации не отрефлексирована. Настоящее сословие – это, прежде всего, сословное самосознание, сословное собрание и сословные суды. Этого всего в нынешней сословной системе нет. И поэтому это какие-то дефектные сословия, вернее, они формируются. Есть отношения, которые называются сословной рентой. В рамках института сословной ренты все нижележащие сословия выплачивают некоторую ресурсную долю представителям более высоко расположенных сословий, причем это структура динамичная, незафиксированная.

А. Б.: У Вас такая благородная версия коррупции, да?

Симон Кордонский: Это не коррупция, это сословная рента. Я считаю, что коррупции нет, в принципе, в нашей стране. Коррупция в классовой системе возможна – это покупка бизнесом власти, «кормление от мест» и сословная рента. И она не институционализирована, хотя и пронизывает все формы власти. Есть нормы отката, с одной стороны, в рамках распределения бюджета, а с другой стороны, снизу вверх идет сословная рента. Сословная рента – это клей, который склеивает всю эту сословную систему в целое, в социальную реальность. Причем все недовольны, естественно, мало дают. И президент часто встречается с представителями каждого сословия, говорит им: «не давайте».

А. Б.: Картина «идеальной России» – что это для Вас?

Симон Кордонский: Мне кажется, что она и сейчас ничего, Россия. Знаете, первое, от чего я предостерегаю студентов, – это от идеи реформаторства. Ребята, кончайте с реформаторством, всякое реформаторство плохо кончилось. Оно показывает, что вы просто не знаете реальности.

Если вы вмешиваетесь в эту реальность, то вы понимаете, что здесь все связано и ничего нельзя изменить. И всякое изменение должно быть очень хорошо продумано, четко, и по целям, и по средствам.

А. Б.: Перед началом интервью Вы просили не спрашивать Вас о Беларуси, потому что Вы ей не занимаетесь, но все же хочется задать небольшой вопрос: когда Вы сюда ехали, что Вы думали здесь увидеть? Что предполагали?

Симон Кордонский: Когда я ехал сюда, слышал о «батьке», о его позиции властной. Ну и что? Я в Баку был, тоже там авторитарный правитель, но и там и здесь я увидел то спокойствие, о котором я говорил, социальную стабильность. Но Минск, в отличие от Баку, более приспособлен для жизни. Там нет подземных переходов через километр, через магистраль с неограниченной скоростью. Здесь как-то все более по-человечески. Нет такого имперского масштаба или амбиций и замаха на имперский масштаб. Это то, что я увидел за полдня.
______________________________________________________________

источник


 

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ
Новые публикации Симона Кордонского в развитие темы:

Симон Кордонский: «Банки — это не бизнес, а финансовый промысел»
27.04.2016

«Дефицит ресурсов сплачивает систему»
14.10.2015

«У нас нет экономики — в традиционном смысле этого слова, рубль — это не деньги, а ресурс»
17.02.2015

«Банки – это инструмент для перевода ресурсов в кэш»
28.03.2012