Дмитрий Ольшанский

wikipedia

lurkmore

facebook


.
.
Я часто думаю о том, как бы это выглядело, если бы женщина могла заранее сказать мужчине — просто и прямо — как сложится их жизнь вдвоем.
Рассказать ему будущее — так же быстро, как посылают в магазин за картошкой.
— Мы проживем вместе сорок восемь лет. И я буду все время ругать тебя за то, что ты не то надел, не туда пошел, не с тем выпил, не выпил лекарства. Но когда на сорок девятом году я неожиданно замолчу — без меня ты не сможешь.
— Уйду к Саше через четыре года. Да, сволочь. Да, стерва. Какая разница. Ты же сразу знал, на что идешь.
— А я буду прекрасной старухой. Очень красивой, в своем уме, остроумной и домовитой. Буду заниматься внуками, правнуками. Но, видишь ли, какое дело. Я буду твоей вдовой.
— Ты будешь гулять от меня с первого же года после того, как поженимся. Но никогда не уйдешь. И понятно, почему. Кто ж тебя еще, кроме меня, вытерпеть сможет.
— Мы с тобой быстро разведемся. Но после этого, как ни странно, подружимся.
— Я буду тебе изменять. С вызовом, чтоб ты заметил. Но ты не заметишь — нарочно — и все пройдет, как и не было ничего.
— Я не буду тебя любить сначала. Буду делать вид, убеждать себя в том, что все правильно сделала, когда замуж вышла. А потом — каким-то случайным утром — ты еще будешь спать, а я встану, уйду, вернусь, посмотрю на тебя спящего, глупого, с открытым ртом — и вдруг так полюблю. И уже навсегда.
— Ты будешь бухать, а я рыдать. И так все время — до твоих похорон.
— Ты меня бросишь и уйдешь к этой. Ну, ты ее пока не знаешь, ей сейчас восемь лет, так что какая разница. Правда, до этого момента у нас будет вечная великая любовь.
— Лет через пять я пойму, что моя духовная жизнь не наполнена чем-то значимым. И уеду в Индию. Машу заберет бабушка.
— Я попытаюсь уйти от тебя к Саше. Но быстро вернусь. Ты, конечно, сволочь. Но по сравнению с Сашей…
— А у нас с тобой не будет сорока восьми лет. Да что уж там, и восьми лет не будет. Но, знаешь, до самых последних недель, когда ты устроишь меня в ту дорогую больницу, — тебе будет так весело, так завирально хорошо со мной. Останется только преодолеть эти последние недели. А потом женишься снова, если захочешь. Или не захочешь.
Человек обычно думает, что если бы он мог знать свое будущее, он бы все поменял.
Но если женщина, которую ты любишь, расскажет тебе всю правду сразу, — ты примешь ее так же безоговорочно, как и распоряжения насчет картошки.
Выслушал, поцеловал, взял ту судьбу, какую дали.

ссылка


.
.
ЭТО НЕ МЫ. ЭТО ОНИ.

Я могу, наверное, сформулировать, что меня так сильно бесит в антисталинизме интеллигенции — при том, что я сам очень остро переживаю и 1937 год, и всю вообще антисталинскую историю, и коммунистическую, и православную, и крестьянскую, и даже ту, о которой согласно УК РФ до сих пор и говорить-то нельзя, посодют за «пересмотр».
Меня бесит то, что эти люди ведут себя исключительно как жертвы.
Смотрят на все исключительно со стороны — закатывая глазки и картинно причитая.
Так, словно бы сидели они своим тихим кружком, пили чай, — Марик, Яша, Эсфирь, вся, в общем, коллективная совесть, — и тут вдруг из кустов ка-ак выскочит страшный Сталин, да ка-ак всех расстреляет!
А мы-то, мол, тут причем? Как говорится, «они же дети».
Вот это бесит, и сильно.
И дело не только в любимом встречном консервативном шаблоне — «а вы сами расстреливали в Одесском ЧК в 1918 году».
Да, было дело. Расстреливали.
Но ведь на самом деле все еще сложнее, потому что нынешняя интеллигенция во многом происходит даже не от Одесского ЧК 1918 года — эти люди были потом слишком методично уничтожены, и не так много с ними наследования, как кажется консерваторам с их шаблоном, — а от сталинской как раз элиты, от сталинских спецслужб, партработников, военных, литературных сановников и т.п., в общем, от государственных людей 1930-х и 1940-х.
То есть от тех, кто вполне себе выжил в 1937 году.
И вот тут надо бы сказать себе — без всяких фальшивых «стыдно», «простите» и «больно» в стиле картинок с Лией Меджидовной, — а просто спокойно сказать: да, я как-то наследую всем этим сталинским патрициям, легионерам, сенаторам и палачам, чьи каменные лица смотрят в никуда на Новодевичьем.
И весь этот «император Тиберий» — и моя история тоже.
Так я себе говорю.
А делать вид, что это какие-то чужие люди, чужая история, чужие репрессии, а мы, мол, только страдали, только рыдали, — дедушка, правда, лауреат Сталинской премии, а в остальном только страдали, только рыдали, — ну это же фу-фу-фу, ей-Богу.
Впрочем, «о чем это я».
Ведь если даже Немцова убил кровавый Путин — специально убил возле Кремля, чтобы весь мир видел, что это он, разве что на соборе Василия Блаженного кровью не написал «ВЛАДИМИР ФРОМ КЕЙ-ДЖИ-БИ КИЛЛД ХИМ!», — то о какой коллективной ответственности за советскую историю вообще можно говорить.
Сидели, чай пили, Сталин из кустов выскочил.
Занавес.

5 марта 2015
ссылка


.
.
Люди любят сравнения.
Людям нравятся заманчивые, прилипчивые аналогии, все эти бесконечные Сталины-Гитлеры, которыми надо измерить жизнь.
Вот и нынешняя Россия — это Советский Союз, Путин — Брежнев, Сирия — Афганистан, Украина — да хоть танки в Праге, санкции — пустые полки, Боинги, Олимпиады, железный занавес, митинги, Ельцин-Навальный, а в конце хаос, крах, ну и мы все — как тогда, молодые, счастливые, с флагом.
Не получается.
Жизнь упрямо идет в другую сторону.
В Крыму ли, в Донецке — нет протестующих чехов, а в Сирии —
призывников, наша столичная тоска по сыру — уже подзабытая, впрочем, — даже и близко не тянет на прежние электрички за колбасой, действующий Совбез — с его способностью быстро вывернуть в любую сторону и обязательным ЗОЖем — не повторяет ржавевшее Политбюро, митинги не идут по нарастающей, как лет тридцать назад, а собираются строго по праздникам, а потом назад, в школу, в офис, Навальный, вопреки внешности, не становится Борис Николаичем, так как не может увлечь ни чиновников, ни простецов, а коммунистическая стена, отделявшая советское от свободного, недействительна в мире, где нет и не может быть никакой изоляции, потому что везде — одна и та же модная сумка, часы, трусы, телефон и правильно рваные джинсы.
Да и мы сами — даже если нафантазировать худшее, хаос, обвал, — уже не «как тогда».
Милый романтический идиотизм, вера в великую заграницу, которая придет и спасет, — кончились навсегда.
Осталось трезвое, циничное благоразумие.
И даже те, кто делают вид, что хоть сейчас готовы на баррикаду, — такие же благоразумные, на самом деле.
Двадцатый век научил всех.
Иван Петрович, который идет по той же улице, где некогда шел Петр Иваныч, — это уже не Петр Иваныч, а Иван Петрович. Это другой человек.
Конечно, нам хочется знать, куда он идет.
Но никакие сравнения не помогут.

ссылка


Семь вещей,
которые надо понимать про Россию и русских
в двадцать первом веке.

1.
Россия — это маленькая страна.
Она только кажется большой на карте, Россия.
Но пространства для жизни здесь очень-очень мало.
То есть таких мест, где есть и цивилизация, и самое обычное тепло.
Люди здесь не столько живут, сколько бродят во тьме между маршрутками и многоэтажками, прижимаясь к окраинам мегополисов размером с Мехико и Бомбей, но только на крайнем севере.
Это вообще наш самый большой дефицит — тепло и солнце.
Нам нужно жизненное пространство там, где все это есть.
Нам нужны целые острова в теплых морях, куда можно хотя бы на время эвакуировать русских людей из тьмы и депрессии.

2.
Русские — это малый народ.
Не нужно смотреть на данные переписей. Плюс три градуса в январе — это много, да. А если в июле?
Так и с нами.
Наши вроде бы большие цифры — ничего не говорят о той демографической катастрофе, которую пережили русские за последние сто лет: две мировые войны, две Смуты, «товарищ Сталин», который разбрасывался людьми, как песком на берегу.
Русские — это краснокнижный народ.
Нам нужны правила жизни в заповеднике: никаких мигрантов (кроме своих, русских переселенцев), и даже намека на вытеснение нашей, более слабой культуры, всевозможными сорняками.
Зато зарплата гражданина и зарплата матери.
Реставрация всего разбитого «империями» и «большими планами».
Бережное отношение к человеку, которого осталось так мало.

3.
Русские живут хуже всех на Земле.
Никто не пострадал так, как мы, от сочетания климата с государством.
В мире есть много стран, где жизнь вроде бы куда хуже, чем здесь.
Но там тепло.
Там — солнце светит.
И, наоборот, есть некоторое количество стран, где погода не сильно лучше, чем здесь.
Но именно в этих странах — какое совпадение, да, — царит социализм в хорошем смысле слова, и с каждого человека только что пылинки не сдувают.
И только в России невыносимый климат — сочетается с африканским уровнем государственного управления и африканским же отношением к человеческой жизни.

4.
Россия — это не РФ.
Пропаганда внушает нам ложное представление о молодом государстве так называемых россиян, которое официально называется «федерацией», хотя существование 83% русских в этой самой федерации не обозначено вообще нигде и никак, даже формально не записано на какой-нибудь завалящей бумажонке.
Это удивительная, неслыханная в мире страна — где мифическая общность (нет никаких россиян, повторяю, выключите телевизор) сочетается с волшебным устройством, когда все настоящие общности в ее составе наделены всеми свойствами наций, и только русские отсутствуют, заменены «населением областей».
Подлинные же национальные границы России, подлинные границы ее культурного и политического бытия — не имеют к РФ ни малейшего отношения.

5.
Русские — это безгосударственный народ.
Положение русских — больше всего похоже на положение курдов или палестинцев.
Впрочем, даже курды и палестинцы находятся в более выигрышной ситуации, поскольку их проблема осознается всем миром, и никак не скрывается от них самих.
А здесь — активно работает внешняя по отношению к русскому народу система, которая откровенно, с напором и пафосом занимается любыми «внешними» делами.
Прощает миллиарды долгов (местным — никогда), выдает миллиарды дешевых кредитов (местным — никогда), скупает имущество на огромные суммы (всегда — не здесь), пластается перед любым иностранцем, просто потому, что он — иностранец, а значит, высшее существо, оберегает как святыню даже минимальные проценты чужого населения где-либо или другой крови в ком-либо.

6.
Главная драма русской истории — пропасть между человеком и государством.
В мире нет такой армии, где нищий и бесправный крестьянин прошел бы победителем от Парижа до Аляски.
В мире нет такой империи, где все окраины жили бы так сыто и счастливо, а центр — с таким заброшенным, беспросветным сиротством.
В мире нет такой культуры, которая создала бы «Анну Каренину» с «Идиотом» и полетела бы в космос, — но собственного обывателя держала бы хуже собаки, на цепи, с костью, за которой надо на электричке ехать в большой город.
Немыслимая концентрация сил и ресурсов где-то наверху, с поражающим своей гигантоманией результатом, — и бездна ненужности, нелюбви, чуждости и безразличия чуть пониже, чуть дальше, — это Россия.

7.
Главная русская проблема — отсутствие нации.
Народ есть, а нации нет.
Нет своего, нет своих, нет ощущения дома.
Нет хозяина.
Государство чужое, — а хозяина нет.
Нет публичного языка, на котором власть могла бы разговаривать с избравшими ее гражданами как со своими, — потому что это не граждане, и не свои, и никто никого не избирал, а просто — «проводится оповещение о плане соответствующих мероприятий с целью повышения эффективности человеческого капитала согласно инструкции №26257».
И нужно как-то проснуться.
Вернуться обратно — в тот мир, где живут родные друг другу люди.
Чтобы вместо казенного российского дома без крыши и с провалившимся полом, но зато с табличкой «Вход запрещен!», — возник другой, русский дом, где есть хозяин и горит свет.

ссылка


.

Грузный мальчик с флагом Конфедерации стоит неподвижно перед памятником генералу Ли.
Он отдает честь своему каменному командиру.
А перед ним — толпа сторонников мира, любви, терпимости и разнообразия.
И они, приверженцы любви, буквально скрючились от ненависти.
Они, поклонники терпимости, орут и визжат, и прыгают перед замершим мальчиком, и тянут к нему свои факи, и пытаются его ну хоть как-нибудь оскорбить.
Но ничего не выходит.
Мальчик стоит так спокойно, словно бы и нет перед ним этой обезьяньей помойки, словно бы на площади он один — и его генерал.
На кого он похож?
А похож он на черную девочку, которая так же бесстрастно проходила сквозь бесновавшуюся расистскую толпу, когда в первый раз шла в школу в пятидесятых.
Но теперь другой век, и совсем другие люди утверждают свою власть, и пытаются затоптать каждого, кто не идет с ними в ногу.
«Мир и любовь», бывшие в свое время образом свободы, стали дежурной риторикой унижения, господства и цензуры, и всякий раз, когда очередной лицемер цитирует Нельсона Манделу или Мартина Лютера Кинга, — уличное стадо сносит памятники, строчит доносы и скандирует свои дешевые проклятия.
Стадо задыхается от злобы.
А мальчик стоит.

ссылка


.
.
Москве — очень условно, конечно, такие даты всегда фантазия, — исполнилось 870 лет.
Москва — один из самых уродливых городов западного мира.
Собственно, Москва вообще больше не имеет отношения к западному миру, а проходит по ведомству мира третьего — там же, где Мехико, Бомбей-Мумбай, Куала-Лумпур, Каир, Шанхай, Дубай и все прочие центры ада.
Сложно даже сказать, что в Москве все-таки хуже, страшней: позднесоветские Калужская площадь и проспект Сахарова, лужковские Манежная площадь и Золотая Миля, хрущевский Новый Арбат, собянинское стеклобетонное Зарядье, Арбатская площадь с выдающимися по вандализму зданиями Генштаба и офисов напротив «Праги», огромная и тоже полностью снесенная Якиманка, убитая советскими Плющиха, несчастные Чистые пруды с театром Калягина, «Лукойлом» и зданием ВТБ, монструозная Лубянка в КГБ-стиле, Пушкинская площадь, лишившаяся всех своих пропорций и красот, бессмысленно-гламурная Тверская, мертвый Столешников, автомобильный кошмар Таганки, испоганенный Курский вокзал вместе с «Атриумом», пахнущие ресторанным жлобьем Патриаршие, ужасная Трубная площадь с «Легендой цветного», «Красные холмы» на Павелецкой, подчистую снесенные Сокольники, Мордор в бывшем Оружейном переулке на Садовом кольце, брежневские башни, испохабившие лучший дворянский район за Арбатом, сам Арбат, превращенный в туристическую помойку, Боровицкий холм с воцарившимся там истуканом, перечеркнувшее все виды центра Москва-сити, торговый центр «Европейский» (хотя там нет ничего европейского, одни горцы) у Киевского вокзала, ну вы уже поняли, я могу перечислять бесконечно.
И всюду подростки, подростки, приезжие, приезжие, подростки, подростки, приезжие подростки, гастарбайтеры, еще гастарбайтеры, и еще подростки.
И никаких москвичей.
Это не высокомерие, это всего лишь факт: ни один город в мире не смог бы выдержать такого напора бабла, строительства, понтов, молодости, варварства и нагнанной со всего прежнего СССР рабочей силы.
А ведь когда-то я так любил Москву.
Ту Москву, последние кусочки которой еще сохранились вокруг Ивановской Горке, в переулках за Чистопрудным и Покровским бульваром, в районе Басманных улиц, в Лефортово, за спиной высотки на Котельнической, на улице Солженицына (самая лучшая улица Москвы, кстати, и это логично, что она называется именно так), и чуть-чуть в Замоскворечье, и чуть-чуть на Шаболовке и в Хамовниках, и еще кое-где, но очень скоро, уверен, стройка сделает свое черное дело и там.
Везде будут стоэтажные башни, сидящие в них парвеню со всей России и обслуживающие их таджики.
И вечная давка, и вечная пробка, и вечная плитка, которую за миллиард надо менять каждый год.
А разве что-нибудь еще надо?

ссылка


.
Русский человек прощается с последним теплым днем, как несчастная солдатская жена — с мужем, уходящим на фронт, а оттуда в котел, а оттуда в могилу.
Он ходит по улице и грустно говорит: прощай, солнце. Больше я тебя не увижу до апреля — то есть, честно говоря, никогда.
Он говорит: прощай, теплый ветер. И тебя больше не будет.
Он говорит: прощай, сухой асфальт, и даже плитка проклятая, но все равно еще сухая, — прощай, прощай.
Скоро над тобой раскинется дождевой океан, а потом он замерзнет, и я, матерясь и рыдая, буду падать головой вниз — туда, где ты спишь подо льдом.
Он говорит: прощай, рай.
И он говорит: здравствуй, ад.
Здравствуй, тьма.
Здравствуй, стужа.
Здравствуй, всякая гадость, которая уже завтра начнет валиться на меня с неба — и так до апреля.
Но я же знаю, что это обман, и никакого апреля не существует.
Когда Адама выгоняли из рая, ему тоже обещали, что это временно, это максимум на несколько месяцев, и что в апреле его пустят обратно.
Апрель — это как муж, который вернется с фронта.
Никто не вернется.
Но я как-нибудь справлюсь. В скафандре шарфов и курток. В гриппе и температуре.
В родном аду.
А последний теплый день в это время садится на поезд, и машет шапкой остающемуся в аду русскому человеку, и выбрасывает дурацкую шапку вниз, в ад, — ведь ему она незачем, и ласково говорит на прощанье: «Си ю лэйтер». Он же чужой, теплый день, он не наш, не из ада.
И уезжает.
Шапку-то подбери, пригодится еще.
Вот, молодец.

ссылка


.