41

ЗАЧЕМ НАРОДУ СМЫСЛ

После выхода моих последних работ, как публицистических, так и капитальной “Танской бюрократии”, меня порой спрашивают: а ежели так, то какие идеи могут быть использованы в качестве духовной опоры нашей современной бюрократии? Ясно же, что конфуцианство, столь хорошо служившее китайской империи и ее управленческому аппарату в течение двух тысяч лет, нам не подойдет. Должны ли такие идеи быть национальными, религиозными или какими-то еще?

Но, во-первых, идеи ведь должны лежать не в основе бюрократии. Бюрократия, как, скажем, и армия, — это часть народа. И если народ не имеет духовного стержня, высокой мотивации, то и армия, и бюрократия ее иметь не будут.

С другой стороны, необходимость иметь идейную основу государственной деятельности вообще многими отрицается, шельмуется как угроза установления или возобновления идеологического гнета и уж сразу — террора. Со времен перестройки у нас толком и сказать ничего нельзя, ни попробовать обсудить, ни попробовать посоветовать — сразу набежит кто-нибудь не в меру шустрый и обвинит в подлом желании оправдать сталинские репрессии, а то и вернуться к ним.

Но и те, кто не разделяет столь демократических убеждений, ограничиваются в основном бесконечными перечислениями творящихся бесчинств, с горьким сарказмом поминая к делу и не к делу то Куршевель, то “Челси” Абрамовича, то Кущевку, то Манежную площадь, и в лучшем случае вздыхают: вот при СССР была правильная национальная политика, а теперь ее нет, и вот вам результат.

Их не наводит на размышления даже бьющий в глаза факт: на старшие поколения эта политика действительно оказывала положительное воздействие и воистину сплачивала братские народы. А на поколения более поздние та же самая политика стала действовать прямо противоположным образом.

Отчего так?

А оттого, что политика, направленная на укрепление общих стремлений, может быть эффективной, только когда ЕСТЬ эти общие стремления. Как только они пропадают, та же самая политика превращается в давящий и всеми презираемый фарс.

У ветеранов было общее дело: защита социалистического отечества и построение коммунизма во всем мире. Как хочешь к этой иллюзии относись, но пока она светила, пока она была главнее национальных различий и трений, было к чему апеллировать, укрепляя общность и братство. Когда апеллировать стало не к чему, сколько ни говори “халва”, во рту слаще не становится. Сколько ни говори “единство”, всяк будет сам по себе в своем углу подсчитывать и расчесывать свои обиды.

Потому что главнее этого своего угла ничего у него нет.

Вернуть тогдашнюю общую цель невозможно. Следовательно, надо найти ей понятную, красивую, реальную, завораживающе грандиозную замену. Причем надо понять разницу: не одинаковая цель нужна (скажем, вдалбливаемый президентом “успех”), а общая. Одинаковая цель дает конкуренцию. Только общая цель дает сотрудничество.

Все наши нынешние разнообразные беды имеют одну и ту же причину. Сосульки падают, и самолеты падают, и ракеты, прекрасно взлетавшие еще с десяток лет назад, теперь валятся в океан. Драгоценные, на вес золота, спутники летят в никуда, и магистралей на бумаге строится втрое больше, чем на грешной сырой земле. Судьи судят неправедно, и писатели получают миллионные премии за витиеватый желчный бред, депутаты брешут, и министры брешут, чиновники воруют, и бизнесмены на своих дорогущих производствах производят только взятки. Менты, перекрещенные в полицаев, строги с нищими старухами и приветливы с бугаями из “паджеро”, и бесчисленные правительственные мудрецы, жирующие ЗА КАЗЕННЫЙ СЧЕТ, катающиеся по ресторанам и на блядки под спецсигналами, раз за разом после очередной многомесячной напряженной работы безнаказанно обрушивают на страну проекты убийственных нововведений (а последние оставшиеся в стране звезды, по горло занятые реальным делом, кто физикой, кто балетом, этих разожравшихся инноваторов раз за разом ЗА БЕСПЛАТНО останавливают). И нет жилья, и нет в жилье то горячей воды, то холодной, и страна стала царством повальной безответственности и халтуры — по одной-единственной причине.

Огромному большинству нашего интернационального народа стало абсолютно наплевать на общественный результат индивидуальной деятельности. Волнует только личный ее результат — количество получаемых денег и благ. И это не поправишь никакими причитаниями и увещеваниями. Никакими воспоминаниями о том, что при СССР были патриотизм и дружба народов. Никакими укоризнами и разоблачениями. И разоблачение зверств сталинизма может быть превращено в личный либо семейный бизнес, и любовь к Отчизне, и ностальгия по СССР — тоже.

Спастись можно одним-единственным способом: отыскать в руинах культурной традиции такую общую духовную ценность, общую несъедобную цель, за которую можно было бы ухватиться, чтобы некогда священную установку на общественно полезный результат личных усилий выволочь из нечистот, где ее за последние сорок лет с головой утопили, и вернуть, предварительно отмыв, в актуальную для большинства систему жизненных приоритетов.

Совершенно очевидно, что жизнь в России, попытки применить здесь свои таланты, биение лбом в стенку, незащищенность от произвола мелких, но спесивых чинуш и деляг требуют от человека значительной избыточной траты сил, которой можно легко избежать, всего-то сменив страну проживания. Мириться с неудобствами и неустроенностью, с необходимостью тратить дополнительные усилия люди могут только РАДИ ЧЕГО-ТО.

Но увы.

Даже и не будь этой пренеприятной специфики, устройся каким-нибудь чудом все это у нас самым человеколюбивым образом, такое изменение не изменило бы положения кардинально. Россия, что бы ни творилось у нее внутри, существует в современном мире в качестве крупной державы, волей-неволей, уже хотя бы из самосохранения, обеспечивающей мир и порядок на значительной части тлеющей, как торфяник, Евразии. Державы, по которой по самой-то проходят совершенно явственные и болезненные цивилизационные разломы. Державы, которую в течение вот уже по меньшей мере полутора веков ее геополитические конкуренты в одурении своем спят и видят раздробить на покорные осколки; покорные, да зато ни на что не способные, и потому, добейся эти дебилы успеха, Евразия так полыхнет, что они же первые взмолятся: Господи, верни Россию, пусть уж лучше она надрывается с этим зверинцем, а с нас достаточно будет всего-то ее критиковать!

Существование в подобных заданных извне, объективно неотменяемых условиях неизбежно обязывает народ такой державы к самоограничению, целеустремленности, сплоченности, способности к достижению внутренних компромиссов, какие и в кошмарном сне не привидятся вольному и беззаботному жителю, скажем, Люксембурга или Швейцарии. Человеку, который тащит бревно, не до дезодорантов. А если к нему подвалит какой-нибудь хихикающий, раскрашенный во все цвета радуги юный хлыщ и скажет: слушай, ты держи бревно одной рукой, а другой вот возьми флакончик, попрыскай под мышками — понятно, на какой ответ он напорется. Вне зависимости от того, насколько и в самом деле подмышки пахнут. Не до подмышек, когда нельзя выпустить неподъемный груз.

Хлыщи, например, могут позволить себе, чтобы подтвердить себе свою свободу, рисовать, раз уж никакой более достойной свободы себе не придумали, карикатуры на Мохаммеда. В России спокон веку все, что чревато нарушением гражданского мира, ощущалось не как бытовое, а как государственное преступление — и наказывалось соответственно. Идти у хлыщей на поводу, полагая, что их представления о свободе идеальны и что выставки, скажем, антиправославных или иных подобных шедевров есть настоящая демократия, а неприязнь к ним есть неизбывное российское угнетение всего яркого и самобытного, для нас — прямая дорога в ад.

Я люблю Родину, но сами по себе эти слова ничего не значат; любить можно по-разному. Например, можно оттого, что накопившееся раздражение деть некуда и кулаки чешутся, вызывать на бронетанковый и ракетно-ядерный поединок любого, кто откажется подтвердить, что моя возлюбленная самая прекрасная на свете. Можно любить и как истинный джентльмен: завалить объект вожделений фальшивыми бриллиантами, запудрить мозги грубой лестью, затащить в постель, а наутро, аккуратно повязывая перед зеркалом галстук, с достоинством сообщить: “Пойми, так ты прекрасна, что я не совладал с собой, — но вообще-то я женат”. Много есть способов. У меня дело, пожалуй, в том, что, когда в отношении моей страны говорят или тем паче действуют несправедливо, мне будто дымящимся окурком прижигают душу.

Но при этом именно из-за того же обостренного чувства справедливости я прекрасно понимаю, что Россия сама по себе как таковая для очень многих совсем неплохих людей (тем более не принадлежащих к этническим русским) оправданием усилий и мучений быть не может.

Сначала надо понять, а зачем, собственно, Россия.

Этого требует культура, иначе никак. И не только наша культура. Все великие державы современности, их очень немного, столкнулись с необходимостью ответить на аналогичный вопрос так, чтобы большинством граждан ответ был понят и эмоционально принят. В наше время быть крупной державой, опорой хотя бы регионального миропорядка столь трудно и дорого, требует стольких жестко скоординированных усилий и выполнения стольких совершенно не нужных никакому отдельному человеку тяжких дел, что без внутреннего эмоционального оправдания, без единой горячей мотивации, которая одухотворяла бы самых разных людей, это просто невозможно.

Америка в середине прошлого века из чисто политических амбиций взяла на себя роль мирового жандарма, но почти сразу почувствовала, что надламывается и ее жители, привыкшие к патриархальной личной свободе, не хотят и не могут тянуть эту кромешную лямку. И после вьетнамского духовного опустошения страна в течение нескольких десятков лет последовательно, терпеливо и ненавязчиво воспитывала своих граждан в том духе, что они не в обычной стране живут, но в светоче свободы, в уникальной общности, интересы которой абсолютно совпадают с интересами человечества и его прогрессивного развития. Это — американское РАДИ ЧЕГО. Уже не без уродливых перегибов, но мощнейшее и в общем для самой Америки — вполне конструктивное. Очень важно понять, что ничего искусственного, нарочитого американским идеологам тут придумывать не пришлось; это мировидение в зачаточном состоянии содержалось в тамошней культуре еще со времен отцов-основателей. Традицию не понадобилось подменять новоделом — просто определенные акценты в ней были смещены либо усилены. Только поэтому и получилось.

Китай четыре тысячи лет был центром известного ему мира. Для его населения, интернационального, как у нас, но, в отличие от нас, с полным этническим доминированием ханьской народности, идея мирного возвращения утраченного в силу исторических недоразумений культурного и политического величия, восстановление мировой справедливости тоже является таким РАДИ ЧЕГО. И эта цель тоже лежит в русле давней традиции, ничего в ней не отменяя и не подменяя; легкое осовременивание, не более.

А кроме нас троих, собственно, и говорить не о ком.

Нет больше держав столь же крупных, столь же существенных для остального мира и одновременно столь же многонациональных; и даже не просто многонациональных, но мультикультурных. Для которых эта самая пресловутая мультикультурность была бы не просто роскошью, добавочным украшением, рюшечкой на вечернем платье, которое по окончании банкета вполне можно снять, — но непременным условием выживания.

Обратите внимание: обе описанные выше позиции абсолютно идеалистичны. И для Америки, и для Китая они, конечно, могут быть при желании подтверждены примерами из истории, но другими примерами столь же надежно могут быть и опровергнуты — а стало быть, они являются просто вопросом веры. Они не предполагают никаких немедленных, строго определенных действий. Зато они дают позицию, они дают отношение к любым действиям, дают критерий их самой общей оценки, отнесения их к плохим или хорошим, к благородным или подлым, к тем, которые следует поддержать или пресечь в зародыше. Они не имеют никакого отношения к конкретной повседневной деятельности людей, будь то политик, физик или булочник. Но и политик, и физик, и булочник, если ему вдруг придется туго, сразу вспомнит: я же не просто булки пеку, не просто ищу средства для нового эксперимента или мозги слушателям пудрю во время теледебатов — я великое общее дело делаю! Свою его часть, которую, кроме меня, не сделает никто! И если я пусть даже очень выгодно для себя продам несъедобную булку, или с явной пользой для своих личных амбиций и своего личного любопытства продолжу исследования у чужаков, или навру поверившим мне избирателям — из-за меня ВЕЛИКОЕ ДЕЛО ПОСТРАДАЕТ.

Поэтому пока взамен эгоистичного свинства у нас нечего предложить, пока нет культурного проекта — дальнейшее сладострастное перечисление безобразий и злоупотреблений бессмысленно и даже вредно, ибо уже не в бой зовет, а действует на психику окончательно угнетающе, заставляя безнадежно опускать руки даже тех, кто еще готов был бы побарахтаться.

Это серьезнейший цивилизационный вызов, от способности ответить на который, я думаю, зависит не только то, станет ли наша страна более или менее богатой и успешной, но просто-таки то, сохранится она или исчезнет.

В последнем своем романе “Се, творю”, вызвавшем множество самых разноречивых откликов и, как мне кажется, отчасти даже недоуменное остолбенение, я попробовал в меру разумения намекнуть, каким может быть ответ.

Конечно, готового авторского рецепта нет и быть не может, потому что один человек не может придумать нечто, равно устроившее бы многих. Культура должна ВЫСТРАДАТЬ свою версию будущего — или погаснуть. Максимум, на что я могу рассчитывать, — это постараться показать область поиска, показать, в какой стороне света может быть обнаружен МНОГИМИ при их коллективных усилиях этот самый рецепт.

В столь сложной этнически и конфессионально стране, как наша, не может быть объединяющей никакая традиционно национальная и никакая традиционно конфессиональная идея. Что одним — святыня, другим — более или менее терпимый предрассудок. Что одним — исток и корень, другим — похмельная отрыжка туповатого старшего брата либо раздражающее упрямство несмышленого племянника. Значит, интегрирующую ценность можно искать лишь там, где из разных культур вырастает некий более или менее общий смысл посюсторонней жизни.

Что лучшее вырастает из всех культур, существующих в нашей стране?

Общая добродетель всех основных религий мира — помощь слабым, сирым, подвергшимся несправедливому поруганию. Это не главная добродетель в каждой из них, но единственная одновременно и достаточно важная, и одинаковая. Для любой из конфессий это не самый важный приоритет, но единственный из достаточно важных приоритетов, который во всех конфессиях совпадает.

И я вполне могу себе представить государственную идеологию, которая сводится, например, к чему-то такому: “Мы никого ни к чему не принуждаем, мы только спасаем тех, под кем земля разверзается. И ни от кого из спасенных не требуем и не ждем благодарности — собственно, мы все делаем не столько ради них, уж простите за откровенность, сколько потому, что так мы выполняем заветы, заповеданные нашими религиями и сохраненные в наших светских культурах. Вот мы какие!”

А ради того, чтобы быть в состоянии это делать эффективно, без надсада, увлеченно, лучше остальных, НЕ В УЩЕРБ СЕБЕ — и, что для крупного народа чрезвычайно важно, к общему изумленному восхищению соседей, которые так не умеют, — мы сами, без понукания хотим иметь единое работящее государство, передовую науку, мощную экономику, развитый транспорт, многочисленные отряды умелых, храбрых спасателей… И опытных, дельных, не осатаневших от вседозволенности чинодралов и воротил, ориентированных не на немедленную бешеную прибыль, а на реальную организационную, промышленную и финансовую отдачу.

То, что у нас секуляризация не зашла так далеко, как на Западе, надо превращать в наше конкурентное преимущество! Вон как японцы сумели в него превратить верность младшего старшему, продлив ее из семьи в фирму! И отнюдь не остались косными ретроградами и черносотенцами, наоборот.

Ни от чего не надо отказываться. Ничего не надо высасывать из пальца. Ведь и в Торе, и в Евангелии, и в Коране это уже написано. Просто чуть-чуть сместить акценты. Потом за ними вслед помаленьку двинутся, как это всегда бывает, светские системы ценностей. Потом безоговорочно тянуть любое одеяло на себя станет непрестижно, зазорно. Потом…

Консервативная порядочность никогда не тащит назад народ и страну. Назад ее тащит только непорядочность.

И как сразу изменится имидж государства! Ничего не надо измышлять нарочно. Держава-спасатель! Причем совершенно бескорыстная, потому что корячимся не столько ради спасаемых, чтобы у них ввиду их благодарности тут же военных баз понатыкать, а просто потому, что там мы собственные бессмертные души спасаем. И отнюдь не плодящая назойливых паразитов, потому что мы помогаем, пока сами ощущаем это правильным, но с чистой совестью бросаем на произвол судьбы, если чувствуем, что нас просто хотят подоить — ведь нам от спасаемых ничего не надо. Нам наш собственный рай нужен, и только.

Есть чем вдохновить своих и восхитить чужих.

Конечно, тут мы встаем на достаточно скользкую почву интерпретации религиозных догматов. А у нас с конфессиями и так проблем хватает. К тому же они сами-то друг друга в лучшем случае едва терпят. И вообще я представляю, у скольких людей сейчас разгорается светски праведное возмущение: так нам тут теократию предлагают, что ли? Докатились! Вконец достали с этим Богом!

Но есть удивительная вещь, которая называется “личный духовный опыт”. Не буду слишком уж откровенничать; кто поймет, тот поймет, а кто не поймет, того словами не убедишь. Скажу лишь, что на его основе могу предположить: Бог своих опознает не по формальным признакам.

Но представьте: есть у нас знакомый. Хороший человек, мы точно знаем. Однако так получилось, что с детства он совершенно не воспитан. А потом, взрослея, еще и самоутверждаться начал соответственно: на кой ляд мне правила вежливости, лицемерие всякое, важно ведь не то, как человек выглядит, а то, какой он на самом деле…. И вот он никогда толком не поздоровается, а при встрече только с хохотом спрашивает вместо приветствия: “Ого, старик, ты еще не сдох?” Никогда не скажет “спасибо”. Ковыряет в носу при всех. Пукает за общим столом. Не моется по полгода, потому что какая разница, он же и немытый — все равно добрый.

И вот мы знаем, что он настоящий товарищ, отзывчивый, надежный, но все равно стараемся держать его от себя подальше, потому что при всех своих замечательных качествах он НЕПРИЯТНЫЙ.

Вот так мы себя ведем перед Богом, если не соблюдаем Его заветов и ритуалов. Пукаем за Его столом по сто раз на дню. Не умеем ни “пожалуйста” сказать, когда чего-то хотим, ни “спасибо”, когда что-то получаем…

При прочих равных Бог все равно предпочтет безупречно ритуализованному подонку (фарисею) безалаберного хамоватого самозабвенца (раскаявшегося мытаря). Но мы сами очень осложняем Ему задачу выбора.

А тут еще проблема разнообразия вер. Например, говорят, что мусульман оскорбляет церковный звон, а христиан — пение муэдзина… Но ведь красивое не может оскорбить. Любая красота возвышает душу и, стало быть, ведет к Нему. Надо только научиться не бояться конкурирующей красоты, пользоваться любой красотой, пусть даже неродной, в родных целях.

А что такое родные цели?

Нет на земле ни одной культуры, которая не выросла бы из той или иной религии. И даже нерелигиозные люди, сами того не осознавая, взаимодействуют со своими единокультурниками в поле оценок, критериев, поведенческих стереотипов, сформированных религией, породившей данную культуру. Так функционируют цивилизационные единства — основные субъекты истории.

Но между религиями куда меньше различий, чем между Всевышним и сатаной внутри каждой из религий.

В чем суть того, что говорит человеку любой бес?

Что нет ничего общего, каждый прав сам для себя и сам по себе. Что тебе хорошо, то и Добро, а что тебе плохо, то и Зло. Надо мужественно и гордо следовать своему мнению, будто, кроме тебя, на свете никого нет.

А что говорит в каждой из конфессий Бог?

Что надо беречь окружающих и приноравливаться к ним, потому что лишь через любовь, снисходительность и помощь ближним придет спасение.

Шайтан — великий льстец. Он очень любит говорить человеку: ты могучий, ты гордый, ты свободный, для тебя нет преград, твой разум всесилен, надо только поверить в себя и презреть оковы, условности и догмы. А человек и уши развешивает. Для сатаны, как для тоталитарного режима, всеми правдами и неправдами разрушающего связи между людьми (например, заставляя родителей и детей под страхом казни за соучастие доносить друг на друга), главное — оставить каждого человека в одиночестве, один на один с ним, с шайтаном. Когда нет общих представлений о добре и зле, о “можно” и “нельзя”, о “плохо” и “хорошо” и каждый по этому поводу умничает, как умеет, — тут-то и приходит конец любой социальной структуре, и поддерживать суррогатное единство остается только насилием и обманом (который модно нынче называть манипулированием). Каждый остается один на один с враждебным, жестоким миром — и, конечно, сразу впадает от такой безнадеги в более или менее осознаваемый ужас. И поэтому заведомо простит себе любую мерзость и подлость — ведь за жизнь борюсь, и никто мне не поможет, если я сам себе не помогу! А всякого, кто ему на его мерзость укажет, просто зачислит во враги, и дело с концом.

Сатана — великий разлучник, разъединитель. Именно в этом его сходство со смертью.

То, что творится на улицах, на дорогах, в учреждениях, в семьях — прямое следствие того, что ныне доминирует и внедряется спесивой культурой подход, согласно которому нет добра и зла, есть только самостоятельность и свобода, а против них — насилие и гнет. Тебе говорят: “Молодой человек, уступите бабушке место”. А ты в ответ: “Пошла на хрен, овца”. И вот оно, счастье: отстоял свободу от гнета.

Самый непосредственный результат такого мироощущения невооруженным глазом видно: кто за рулем ведет себя так, будто никого, кроме него, на свете нет, все время убивает других и частенько гибнет сам. А кто слушает Божий голос (даже и не подозревая, что это он, но просто глядя по сторонам, избегая аварийных ситуаций и соблюдая правила) — тот, конечно, может по чужой вине стать калекой, но практически никогда не станет палачом.

Камень преткновения в том, что в каждой из конфессий Бог вроде бы призывает любить только единоверцев. Такой подход дает шайтану карты в руки: смотрите, все верующие — просто фанатики, за свою веру глотку перегрызут. А мы, нормальные культурные люди, вас всего лишь между делом, порхая с деловой встречи на романтическую, бампером своего джипа расплющим — так что с нами все в порядке.

Значит, чтобы черти не победили, осталось сделать всего лишь один шаг.

Церковный перезвон красив, и муэдзин поет красиво. А уж синагогальные пения… а уж мантры…

Хотя, скажем кстати, барашков и впрямь надо резать как-нибудь укромно. Если кто-то понял своего Бога в том смысле, что именно так он заповедал говорить ему “спасибо”, то, разумеется, иноверцы не могут и не должны пытаться в том разубеждать. Но со стороны кровавой бойней для возвышения души не воспользуешься, только наоборот. В окружающих она пробуждает не восхищение пусть и чужой красотой, но отвращение и зверство. А кому это надо?

Теперь прошу: не поймите меня превратно. Никаких единых религий.

Только когда ты — продолжатель, в голове твоей не воцаряется ни окончательный кавардак, ни маниакальная, истерическая убежденность. Потому что только так ты остаешься среди своих, тех, с кем у тебя от рождения примерно одни и те же интегральные “хорошо” и “плохо”. Потому что каждая индивидуальная измена порождает вокруг у одних — сомнение и безверие, у других — негодование и ярость; а всего этого и так слишком много. Потому что изменник навсегда становится чужим для своих и никогда не становится своим для чужих. Потому что именно изменой ты вносишь свою скромную, но непоправимую лепту в нарастающее ныне, как снежный ком, убийственное “кто во что горазд”. Потому что именно неофиты становятся самыми бескомпромиссными и беспощадными фанатиками.

Если уж верить, то именно в Бога, заповедавшего ту религию, из которой выросла родная тебе культура. Культура, что ты впитывал с детства. Внутри которой ты живешь. Ради Добра которой ты работаешь, от Зла которой ты бежишь.

Вот это и есть родные цели.

А метаться между верами со страху просчитаться в выборе настоящего Бога и тем погубить свою душу, лишившись шанса на воскресение, — это пустое.

Потому что при жизни мы можем хоть до посинения спорить, чей Бог всамделишный, но ничего не докажем, а только пуще разозлим друг друга. Узнаем мы это, лишь когда помрем. Да и то не факт.

Сильно подозреваю, что простой мужик, всю жизнь без особого рвения веривший в Бога своей культуры и в его “хорошо” и “плохо”, не слишком усердствовавший в биении лбом в молельном доме, зато искренне мучившийся совестью и каявшийся за всякую пагубу, всякую злую мелочь, которую вольно или невольно совершил в жизни и, главное, в силу этих своих мучений год от году совершавший такого ВСЕ МЕНЬШЕ И МЕНЬШЕ, когда вкусит наконец загробного блаженства, с удивлением узрит, что оно не очень-то похоже на рай, обещанный ему его религией; ведь она вынужденно общалась с ним в мире сем лишь в понятиях и образах, доступных для мира сего.

Но ему это будет уже все равно.

Потому что блаженство — оно блаженство и есть. А Бог куда лучше нас с нашими убогими представлениями о тупой нирване, похотливых гуриях и о льве и агнце, обдолбанно прикорнувших один на другом под нескончаемое бреньканье арфы, представляет, чем действительно способен нас ПО-НАСТОЯЩЕМУ И НАВСЕГДА порадовать.

А вот если кто всю жизнь жировал, злословил, разобщал, воровал, растлевал, не забывая исправно жертвовать на храмы, перецеловал все иконы, до каких можно доехать на “мазерати”, а может, даже ни одного ребенка не зарезал и не взорвал, не помолившись коленопреклоненно и от всей души, — тому будет абсолютно все равно, в каком именно аду он посмертно очухается. Нипочем он там, посреди сковородки, не разберет, по какому обряду его жарят — по буддийскому, иудейскому, христианскому, мусульманскому, а то и вообще в изысканном стиле тольтеков. Черти ему верительных грамот не поднесут. Плеснут кипящего маслица — и вперед с песнями.

Навечно.

2012

картина: Николай Абрамов-Муромский

источник


ExjBP5VNTsw

Вячеслав Михайлович Рыбаков


Родился 19 января 1954 года в Ленинграде. Окончил восточный факультет ЛГУ. Доктор исторических наук. Старший научный сотрудник Санкт-Петербургского Института восточных рукописей РАН, специалист по средневековому Китаю. Автор первого в мире полного перевода с древнекитайского языка на западный (русский) знаменитого свода законов династии Тан «Уголовные установления Тан с разъяснениями». Опубликовано более 40 научных работ и 5 монографий: «Уголовные установления Тан с разъяснениями и комментариями» в 4-х томах (Перевод, введение и комментарий В. М. Рыбакова. 1999, 2002, 2005, 2008) и «Танская бюрократия. Часть I. Генезис и структура» (2009). В 2009 г. защитил докторскую диссертацию «Китайская бюрократия периода Тан (618–907 гг.) по материалам исторических и юридических источников».

Печатается как прозаик с 1979 года. Один из наиболее известных фантастов России. Написал сценарий кинофильма «Письма мертвого человека» — совместно с К. Лопушанским, при участии Б. Стругацкого; режиссер К. Лопушанский (фильм вышел на экраны в 1986 г.). В соавторстве же с К. С. Лопушанским написал сценарий фильма «Гадкие лебеди» по мотивам одноименного романа братьев Стругацких (фильм вышел на экраны в 2006 г.). Автор ряда общественно-публицистических и литературно-критических статей (журналы «Нева», «Звезда», «Дружба народов» и др.).

Лауреат Государственной премии РСФСР им. братьев Васильевых за сценарий фильма «Письма мертвого человека» (1987).

Член Союза писателей СССР с 1989 г, Союза писателей Санкт-Петербурга с 1992 г., Союза российских писателей с 2008 г. Член общественного редсовета журнала «Нева» (Санкт-Петербург). В 1995—2003 гг. — член приемной комиссии СП Санкт-Петербурга.