strochkov-snap2_312

СТРОЧКОВ
Владимир Яковлевич

Родился в 1946 году.
В конце 80-х – один из лидеров московского клуба «Поэзия».
Стипендиат Фонда Бродского (2000).

Публикации в самиздате в 1986-87, в официальных изданиях с 1989.
livejournal
facebook

Ссылки автора на наиболее полные источники:
Источник 1, где воспроизведена первая книга стихов 1981 — 1992 годов (включая авторское послесловие)
.
Источник 2, где воспроизведены стихи после 1992 года (кроме, пока, 2014)
.
wiki


.
.
***
Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

1992


.
.
***
Даже маленький камень во времени много длинней,
чем большое дерево. Что ж говорить о нас,
то есть что говорить о тебе, обо мне, о ней,
если нам отпущен даже на глаз недолгий лаз;

и хотя он в пространстве извилист и даже ветвист,
мы из времени выглядим меньше, чем маленький куст.
Малорослые сроком как биологический вид,
мы к дичку своему прививаем отростки искусств.

Как привой поэзия — это культура из тех,
что в пространстве обычно большой не имеют цены.
Но порой один, даже очень маленький текст
может дать со временем стебель большой длины,

и когда твой извилистый ров упрется в тупик,
из него возможны побеги в виде выживших книг.

09.09.1989, Уютное.


.
.
Призеимление

Помело по дорогам, забило траву.
Сивый мельник опять запускает свой жернов.
Суматошные лопасти ветра сорвут
лист последний, лист фиговый, стыдную жертву
и ненужную, в сущности: функции нет,
размножение прервано, и гениталий
отмиранье закончилось. Что-то кольнет,
но не горечь утрат, но проросший кристаллик,
но растения смерти, льдяные ростки,
те, что, множась бесполо, делясь и почкуясь,
не изведали боли зачатья. Рискни
прививать им свой пыл – не поймут, не почуют
и двумерной куртиной на клумбе стекла
разрастутся, бесстыже собою красуясь,
но стекут и исчезнут от капли тепла
и вдоль грядки окна лишь слезу нарисуют
по утраченном рае бесстрастной души,
где архангел стоит у калитки с горячим
языкастым мечом. И – греши, не греши –
но обратно не впустит, крыло раскорячив
и раскормленным оком ведя вокруг стен,
что усыпаны поверху боем кристаллов
и спиралями Бруно увиты. И с тем
уходи от забора. Нет рая. Не стало.

И тогда по весне обесчещенный лед
растечется по древу щебечущим соком
и узнает желанье, и семя нальет,
когда толстый посредник потащит по сотам
этой страсти растительной сладостный пот
от зачатий, слияний, слипаний, соитий,
запасая куртажные, чтобы и под
помелом ледяным уцелеть, утаить – и
непрерывно кольцо, и мелькают подряд
мертвый рай ледяной и живительный ад.

Воротись по весне и повисни, врасти,
повертись и устройся в уютную лунку,
корень дай и росток, высунь почку в горсти.
Солнце бросит блесну – ты проклюнься,
клюнь на этот крючок хлорофилловым ртом,
а потом… А бог знает, что будет потом,
потому что потом будет снова зима,
так что ты не зевай, а вздымайся, взимай,
все равно отдавать все, что взято – и в рост
под проценты вернуть излучение звезд,
все равно ты расплатишься смертью потом –
далеко не прекрасным, но сытным плодом.

12.11.1983, Москва.


.
.
***
Неповторимый утром вкус жизни во рту — уксус рвоты.
В голове — обрывки тумана. В мускулах — клочья ваты.
Очевидно, подходят к концу лимиты, квоты —
и что толку роптать, что они маловаты.

Пожилому лимитчику на халяву и уксус сладок,
и укусы жизни ему поцелуев слаще.
Все богатство свое — связку морщин и складок —
словно низку жемчуга, он за собою тащит.

Словно улитке домик, эта ноша ему не в тягость.
Лишь бы не обронить, не растерять остатки.
Лучше бывало, хуже, в общем, бывало всяко,
но у него остались связки его и складки.

Может, ему осталось жизни не больше часа,
низка перлов его цена, рубль с мелочью,
но станет ли он роптать, что горька его чаша,
даже если она наполнена черной желчью?

28.09.1999, Уютное.


.
.
***
Светло ль внутри фонарного столба?
Светлей, чем в телеграфном, что ль?..
Судьба
нам не дала иметь в себя окно.
Как жить внутри себя, где все темно?
Как заглянуть снаружи в эту тьму,
где ни окна неясно почему,
ни лампочки, ни свечки и ни зги,
куда ни кинь, ни глянь, ни побеги,
там только тьма и беспросветный мрак
Как жить в таком внутри себя?
Никак.
Вот и живем снаружи да вовне,
дрожа от страха больше, чем от стужи,
себя не зная, зная лишь снаружи,
а там окно, но света нет в окне.
Окно снаружи нас, а за окном
лишь слово «свет» снаружи. Лишь одно.

13.09.2005, Красково.


.
.
Колеса

Маленький мальчик, сосущий сосульку,
где твое детство, куда подевалось?
Выцвело время, истерлись рисунки,
камнем заложены очи подвалов.

Вот ты стоишь посреди переулка,
вынут из дома, обложен домами.
Память хрустит, как французская булка,
помнишь – тебе ее с маслом давали?

Помнишь, как бабушка делала тейглах,
как ты слипался от сладкого счастья?
Темные воды в тесных потернах
плещутся. Нам не дано возвращаться,

нам не дано субмариною ржавой
всплыть, продувая сипящие бронхи,
в бухте потерянной древней державы,
в шхерах утраченной бывшей эпохи.

Как она пела победно и хрипло
в недрах картонных черной тарелки,
как она пахла жареной рыбой,
кошками, половиками, побелкой,

как по булыжникам, криво и косо,
как по кривым тротуарным асфальтам
поодиночке скакали колеса
и высекали искру самокаты.

Было ли это? А было – куда же
все это кануло? В Лету? В Неглинку?
Или та вечность ушла на продажу
из-под полы у Центрального рынка?

Вот я стою посреди переулка,
как Гулливер над страной лилипутов,
и отдается горько и гулко:
– Не было детства. Ты все перепутал.

Был только сон, кисло-сладкий, как соус,
да и его ты, проснувшись, не вспомнил!..
Нет! Это было, но скорчилось, ссохлось,
и во дворе – только мертвые корни,

и наклонясь, чтобы глянуть в окошко –
то, на втором этаже, как и прежде –
вижу, как маленький мальчик сторожко
прянул назад… Позабудь о надежде:

мальчик другой, и окошко другое,
станешь стучаться – тебе не откроют.
Вот и замри, потянувшись рукою,
и не срамись запоздалой игрою.

Маленький мальчик, зародыш утраты,
вся эта жизнь опустилась, как Китеж,
и не сулит даже малой отрады
прошлого глухо застегнутый китель.

Только порой из-под темной водицы
колокол глухо ударит под сердце.
Голуби детства, серые птицы,
все норовят на окошко усесться.

Все заросло заскорузлою коркой,
только тревожит бессонною ночью,
только колеса в тупик да под горку
катятся криво поодиночке.

11.09.1986, Уютное.


.
.
А. Левину

Убывает волос и иллюзий,
прибывает годов и морщин,
но внутри все мы детские люди,
для иного нет веских причин.

Наша плоть – это просто сорочка,
что с годами идёт на износ,
а под нею душа-одиночка
задаёт мирозданью вопрос.

И поскольку таит мирозданье
на вопрос её ясный ответ,
жизни смысл и её оправданье –
только детство души. Прочих нет.


.
.
ГРЕНАДА

Добровольцам (наёмникам), героически
павшим в боях во время американского
вторжения на остров Гренада в 1983 году,
посвящается.

Мы ехали шагом, мы мчались в боях
и заревах грозных пожарищ,
и мне розмовлял конармеец Буряк:–
Тут був в эскадроне товарищ!..

Когда на привалах осипший баян
про яблочко песню мочалил,
«Гренада, Гренада, Гренада моя» –
он пел, помутневши очами.

– Откуда у парня испанская спесь? –
гуторила интербригада;
а он надрывался, заплаканный весь:
«Гренада, Гренада, Гренада!..»

Он пел на очке и за общим котлом,
в зубах ковыряючи дулом,
а был он, как все мы, упрямым хохлом
и думку он туго задумал…

Когда мы рысями текли от Махно
средь зноя и буденной пыли,
сдавая с боями гумно за гумном,
мы как-то о нем позабыли.

Отряд не заметил потери бойца,
деля его пайку баланды,
и яблочко-песню допела комса,
вступая в колхозы и банды…

Потом я при Франко служил ямщиком.
Раз еду Севильей ночною,
гляжу – тормозит и мигает глазком
роллс-ройс, поравнявшись со мною.

Гляжу, седока не признаю никак:
такое отъел себе рыло.
– Здорово, – сипит, – конармеец Буряк!
Каким тебя ветром прибило?

Ну, точно же, он!.. – Да служу, – говорю.
А ты-то откудова, милай?
А он мне: – Закурим?
– И то, закурю…
Гляжу – угощает «манилой»!

– Да я, – говорит, – в девятнадцатый год,
как мы от махновцев тикали,
качаясь в седле от тоски и невзгод,
раскинул мозгой над стихами –

и тут я подумал себе: «Накоя
под пули подсовывать спину?
Гренада, Гренада, Гренада моя,
кой ляд мне сдалась Украина?!»

Я хату покинул на старую мать,
прополз до кордона в бурьяне,
чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать.
А сам-то я кто, не крестьянин?!.

…Он пел мне, улыбку из сала кроя,
таиться не видя причины:
– Гренада, брат, нынче и вправду моя –
поместье мое, батькивщина!

Я слушал – и классовый гнев меня тряс.
Я принял решенье, Иуда.
Уйти не удастся тебе в этот раз
от красного ревсамосуда!

– Довольно, куркуль, закрывай свой ликбез,
мол, именем павших то-ва-р-р-ри!.. –
и я разрядил мой надежный обрез
в евойную жирную харю,

в упор, промеж глаз, это ж сразу – хана!
Потом я дуплетом по фарам –
и мертвые губы шепнули: – Не на!.. –
и в пыль покатилась сигара…

………………………

Полковник вздохнул и поник головой:
– Да, всякое в жизни случалось…
Эх, жалко!.. Опять затевается бой,
а прежних рубак не осталось.

Все эти кубинцы кишкою слабы,
а янки – здоровые, с-суки.
Гренада, Гренада!.. – но тут от избы
влупили ему из базуки.

Я отдал над фаршем последнюю честь;
я пел, подплывая к Канаде:
«Московская волость в Америке есть,
когда же ей быть на Гренаде?!»

…Кончаю. Мне плохо видать без очков.
Пришли минус восемь посылкой.

Полковник запаса Владимир Строчков.
Канада.
Квебек.
Пересылка.

11.05.1986г., Крымское Приморье.


.
.
***
Переходя вслепую брод
глухой бормочущей больницы,
руками шаря, ночь идет
у изголовья наклониться
и нашептать больному бред
над склянкой с клякнущим компотом,
и изойти удушным потом
и вязким храпом на заре.

А назревание зари
по лазаретным коридорам
несет сырые пузыри
со льдом и странным разговором
больного в предрассветном сне,
где он здоров и занят делом,
пока его больное тело
плывет по душной простыне.

Хрип, храп, скрип, скрип
и черный сон с высокой тульей.
Вплывает в бархатный цилиндр
окостенелый пациент,
висящий пятками на стуле,
и — пятки вместе, носки врозь —
стартует в безвоздушный морок,
где траектории авось
снимает голову с закорок,
и закороченный сигнал
ударом узкого кастета
курочит мутную кассету
сознания, где засигал
спросонный зайчик в глубине
уже шуршащего экрана…

Ползет задышливая прана
за процедурный кабинет
и, оскользаясь на полу
по безымянной жирной слизи,
брезгливо копится в углу
клубками снящихся коллизий.

А по заржавленной, кривой,
сырой трубе водопровода
нисходит роженицы вой,
и дольше ночи длятся роды.

И утро, корчась под дождем,
никак не может разродиться.
Отходит мутная водица,
ползет по окнам. Подошьем
еще одну ночную мышь
к худой истории болезни.

А в окна пальцами полезли
просветы, тычась между крыш.

13.08.1986, Москва.


.
.
La vita della natura morta

Страшен вид недоеденного салата
оливье с придушенным в нем окурком,
он подобен внутренностям солдата,
надорвавшегося на мине. А шкурка
мандарина припоминает кожу
краснокожего, спущенную каннибалом.
И отечный студень ужасен тоже
в радужке горчицы. И под бокалом
в сальных поцелуях пятно «Байкала»
буро, липко и вполне отвратно
меж табачной перхоти и хлебных крошек.
Да и все остальные съестные пятна
не напоминают ни о чем хорошем.
Непристоен и откровенно жуток
сломленный, полуобглоданный цыпленок
табака с вырванной ногой. Кроме шуток,
промежуток дифтеритных пленок
в межреберье птички одним лишь видом
вызывает стойкий позыв на рвоту.

Такова с изнанки «дольче вита».

А теперь спроси, любят ли свою работу
официант, уборщица вечерней смены,
медсестра отделения гнойной хирургии,
патологоанатом и некоторые другие
из числа тех, кто знает цену.

20.08.1989, Уютное.


.
.

***
В пещереп угловы, где днем согнем,
а за ночь разогнится понемногу,
спросунок мыслица вползаеца и в нем,
душой елозая, завернутая к Богу,
о постных тщах насуточных думясь,
о Даждьнамднесе и о Долгинаше,
довлеет жлобу дня и мысляную мазь
молезненно втирает допозднаше.

09.09.2003, Уютное.


.
.
***
В самом начале — не даль, не словарь
орфографический. Автор ожогов.
Как волдыри языком целовал
слово, которое было убого

в самом начале. И кто там летал,
кто там носился над бездной бумажной,
духу не хватит понять, а «кто там?»
спрашивать поздно, нелепо и страшно.

В самом начале — не боль, но тоска
по близорукой, расплывчатой речи
по обстоятельствам глядя, пока
слово продольно, а слог поперечен

и насеком; и фасетчат зрачок;
и рассыпается слитный значок
азбукой Морзе, штрихами штрих-кода,
сканерной зернью, пунктиром исхода

в самом начале. И этот словарь
картографический… Автор наречий
хитрой колодой мешал-тасовал
блуд вавилонский, пасьянс человечий

в самом начале. И этот расклад
по преферансам мастей и значений
лезет и там, где трава б не росла,
где хоть потоп. И из сканерной черни

в самом начале слипается миф
времени, места, причины и цели.
Споры летят, заплетается гиф
и расползается цепкий мицелий,

липкая плесень, грибок-язычок,
и остается значок-ярлычок,
хрупкая лярва изгнившего слова,
и расползается речи основа

в самом начале. И этот словарь
порнографический! Автор увечий
феню в законе сюда насовал,
пальцы топыря подобием речи

в самом начале. Убогий протез
ортопедический, ржавый, ничейный.
И назначается слово потец,
и объявляются козыри черви.

Время ползет, как чулочный ажур,
место становится пусто, как ящик.
В самом начале висит «абажур».
В самом конце начинается «ящур».

22.06.1998 г., Москва.


.
.
Сурдоперевод

Вот и вышли они из полуподвала в люди,
подавали надежды, лапку, пальто, потом не стали.
Пробовали и бросили вскоре гобои, окарины и лютни,
машут жестами, как шестами.

И не то чтобы вышли сразу из полуподвала в князи,
но и не так, что побои лютые, злые руки,
просто нету у них других инструментов для связи
с нами, у которых эти, словом, звуки.

А они говорят, вы бы лучше уж помолчали,
лучше уж руками от немоты чувств помахали,
потому что мы, немые, были в самом начале,
а уж потом и вы, немытые, понавылезли, кто понахальней,

с вашим лепетом, шепотом, блекотом овечьим,
словом, с этой своей второй сигнальной системой,
и добро бы – вылезли нам навстречу,
а не стали строить свою китайскую стену,
вавилонскую свою башню речи.

Помолчите, лучше послушайте, что вам руками машут
ветряные мельницы, вётлы, люди и семафоры.
Вы потом успеете досказать всё ваше,
а пока, говорливые, дайте немому фору.

28.06.2007, Поречье.


.
.
Пикантный фроммаж Велимиру Хлебникову

Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик…
Велимир Хлебников

 

Пустолетики мои, ах, мелкокалибри,
что вы делаете здесь, посреди верлибри,
и зачем плюете вы в дырочки рифмуя,
крылышкуями своими золотописьмуя.Спрячь слюнявый свой рифмуй, не мечи свой бисер
и не трогай крылышкуй за золотописю:
хоть значение размер имеет в искусстве,
пьян пэон златокузен пляшет в златокузне.Мехи волглы от вина в кузне у кретина,
и ни искры, ни огня на угольях горна,
но червоного руна златоковатина,
краснопесенка одна бьет из златогорла.10.08.2006, Красково.

.
.
Баллада о проходном дворе

Быт заедало. Тикать
переставал быт,
и становилось тихо
на цыпочки копыт,
подслушивая в отдушину.
Но бил из скважины ключ,
и становилось душно
на корточки, и коклюш
хрипел из петли вязанья,
а в двери, где только мог,
меж тумбочкой и Рязанью
врезался дверной замок,
и становилось тошно
навыворот, за порог,
в парадное, в запах кошки,
глазами отметив впрок
пролет эскадрильи лестниц
по клетке в полуподвал,
где лязгала на железных
кошачьих зубах плотва;
навылет, в дворовый рупор,
где, взяты в домов кольцо,
раскачивались трупы
окостенелых кальсон,
где бился загнанный зайчик
в облаве разбитых стекл,
где ты так немного значил
во рту подворотни, что,
свистя и плюя сквозь зубы,
сквозь зубы пуская дым,
присутствовал лишь как сумма
свистков и плевков среды,
пропахшей сырцом «Самтреста»,
сочащейся словом «вор»,
где не было свято место,
а было пусто и вонь,
и цвел далеко за полночь,
цепляя усами слух,
вьюнок, паразит, колокольчик
и пастырь по ремеслу
настойчивых левитаций,
настырной игры в слова
и горнее имя старца
и горца, где «дважды два»
равнялось, по крайней мере,
направо и было «семь»,
как минимум. В атмосфере
такой порошок висел,
такой шепоток и шорох,
и в порах подвальных окн,
в повальных решетках-шорах —
шараханье крытых хохм
с оглядкой на дверь соседа
и некий грозящий перст,
со ссылками на оседлость
весьма отдаленных мест.
Уже началось броженье
по лестницам и умам,
и в поисках брода жердью
прощупывался туман
из каждой бойницы дома;
но тянущей пустотой
везде отзывался омут
и черт; и такой простой,
такой патефонной ручкой
накручивался испуг
пластинчатожаберной, хрусткой
захлопкой на каждый звук.
Устричная отмель дома,
казалось, была пуста.
До судороги истома
сводила двору уста
и створки дверей и окон.
Ловцом человечьих душ
подкручивал уса локон
крутой участковый муж
в таких галифе и френче,
что тут же сгореть дотла.
Имел он такие плечи,
как будто он был Атлант,
подставленный под участок
саженью своих погон.
Во двор он ступал нечасто
блистательным сапогом
и жуток был нам, как чудо,
как огненный в небе столп
с роскошным и сальным чубом
что твой урожай сам-сто.
Он пробовал пальцем фортки
четвертого этажа,
и не было в мире створки,
которой он не разжал.
Двор был проходной, рисковый,
в кармане играл ножом,
и только вепрь участковый
сюда ходил на рожон,
где между кальсон моталось
начало моей судьбы,
мое на колу молчало,
крещеное в этот быт
слюной, табаком и свистом,
и больше ничем ни в ком,
и вслед — только пыльный выстрел
вытряхнут половиком,
да сиплая брань жиличек,
матерчатый хрип жильцов…

О, память моя, суд линча,
упрячь в балахон лицо,
плесни керосин в крысиный
рассадник моих отчизн…
Но хватит ли керосину
на всю остальную жизнь,
где тикает, замирая,
все тот же летальный быт?
Родина, золотая
рота моя! Туды-т
твою и мою, и нашу,
и общую, через край
сочащуюся парашу,
священный родной Грааль.
Паломником, пилигримом
вернись и развороши,
и выплесни торопливо
канистру своей души
в парадное, в подворотню,
во двор и на черный ход,
чтоб память была короткой,
не помнящей род, глухой.
Не стоит искать причины
щемящей боли в груди.
Достань коробок и чиркни,
и сразу же уходи.

25.05.1985,Москва.


.
.

***
Приходит осень. Как ее ни жди,
она приходит. Кайф в ее приходе
отсутствует. Присутствуют дожди.
Уход погоды есть в ее природе.

Да что погода, молодость ушла.
Все дни идут дожди, а может, годы.
Шипя, сотрясся в луже старый шланг
и сделал вид, что делает погоду,

но из того не вышло ничего
помимо струйки, жалкой и бессильной,
и это вытекало из того,
что в нём иссяк напор. Его резиной,

пустой, но быстро полнящейся мглой,
ползущей внутрь, извне опутан сумрак.
Свиваясь, оба образуют злой,
случайный и бессмысленный рисунок.

Приходит вечер, а выходит ночь,
укладывается, но как-то слабо,
что тут подмокшей спичкой не подмочь,
и ни к чему прикидываться шлангом,

чтобы понять, при чем тут голова,
иссяк напор, резиновые строки,
шипя, сочат бессильные слова,
случайные извилистые стоки

ползут со стекл. В натеках черноты
забылся шланг, иссякший вялый фаллос.
Я встал и стер случайные черты
в надежде разглядеть сквозь мутный хаос
хоть искру пресловутой красоты.

Под ними ничего не оказалось.

02.10.1995 г., Уютное.


.
.
Из «Истории Государства Разиньского»

Отрицатого числа
блудноликая Ужель?!
понемногу понесла
от количества мужей —

понемногу от того,
понемногу от того,
понемногу оттого
что неясно от кого.

За такое понесло
и другое вообще
на нее держали зло
все немужние Вотще.

Не сносить бы ей главы
сущеглупой, кабы не
сердобольная Увы
с милосердною Зане.

Глупоглазая Ужель?!
заползлась в намедний таз,
где сударственных мужей
помазали для сударств;

там задумчиво Ужель?!
два яйца соотнесла
в несущественную щель
прям промеж добра и зла,

и, исполнивши надежд
танец важного лица,
расползлась. А тем промеж
зрели в оба два яйца.

Тут совместные мужи,
не надеясь на Авось,
присобравшись у межи
порешить больной вопрос,

постано’вили Сиречь
яйца сносные стеречь,
чтоб не смог какой Кубыть
яйца оные сгубить.

А когда пробило час,
и оттуда вытек спрос,
вышло время отвечать
на отложенный запрос.

Так от чаяний и нужд
одновременно взошло
босякомое Неуж?
и искомое Ужо!

Тут совместные мужи
собралися вдругоряд,
дабы живо не по лжи
обустроить все подряд,

и под звон колоколов
обнаружил их конклав,
что Неуж?-то безголов,
а Ужо! весьма двуглав.

И сошелся их синклит
в рассуждении сего,
что возможен быть конфликт,
и не вышло бы чего.

И решил соборный муж
разделить, пока свежо,
безголового Неуж?
и двуглавого Ужо!,

сим решением поправ,
не сумняшеся нисколь,
кучку вольностей и прав
многочисленных Доколь?!

А известно стало быть,
где народу больше двух,
коль на это наступить,
то бывает смутный дух.

Были смуты всех мастей,
но отселе повелось
разделение властей
на манер пробор волос.

Двуединая снаруж,
власть раздвоена межой.
Полагает все Неуж?,
а кладет на все Ужо!

Безголовая Неуж?
все натягивает гуж,
а двуглавая Ужо!
норовит хлестнуть возжой.
Да вдобавок к ним Куды?!
поддает своим кнутом —
власть третейская, суды,
и приблудная притом,
коей даже не снесла
блудноногая Ужель?!

Словом, власти несть числа,
а несется все хужей.

03.10.1996, Уютное.


.

огненная тарань

пулемётному дулу закон не указ
мимолётное дело уделает шкас
лишь бы не перекос не прихват не отказ
не осечка кроши профуршетку
если шкас отказал не откажется швак
профурсеткино дело немедленный швах
и покуда гостело не треснет на швах
знай дави на гашетку

знай мочи бтр, бмп и т д
но когда не спасёт отказав убт
остаётся достать из-под кожи тт
как последнее ультима хуле
и сказать экипажу последнее мо
про последнюю мать как последнее чмо
что хотело не так так уж вышло само
пуле чешется в дуле

распаляясь отелло идёт на таран
петухи оголтело орут по дворам
по задворкам воронок раздолье ворáм
или правильно было бы вóрам
но гостело совсем не неправильный вор
государственный долг наводил его в створ
этой вражьей колонны нацелив в упор
клацнув ржавым затвором

постепенно гостелу приходит каюк
переклинило руль и заклинило люк
что ж прощай же гастелло прощай бурденюк
лейтенант гриша скоробогатый
и алёша калинин стрелок и радист
надо делать госдело никто не садист
просто сердце вспотело тут как ни садись
лишь бы сгинул проклятый

комарицкий шпитальный владимиров спят
снится им что запрет на отстрел уже снят
и ночное апноэ прошло как бог свят
и во сне раздышался березин
только токарев тульский не спит в кобуре
нынче век двадцать первый стоит на дворе
и пора кое-что понимать детворе
в оружейном железе
есть макаров калашников есть драгунов
стечкин есть много славных имён и обнов
а коль дело касается самых основ
есть резон и в обрезе

04.01.2017, Москва.

 Примечания:

Огненный таран – 26 июня 1941 года экипаж под командованием капитана
Н. Ф. Гастелло в составе лейтенанта А. А. Бурденюка, лейтенанта
Г. Н. Скоробогатого и старшего сержанта А. А. Калинина на самолёте
ДБ-3Ф вылетел для нанесения бомбового удара по немецкой
механизированной колонне на дороге Молодечно – Радашковичи в составе
звена из двух бомбардировщиков. Огнём зенитной артиллерии самолёт
Гастелло был подбит. Вражеский снаряд повредил топливный бак,
и Гастелло совершил огненный таран — направил горящую машину
на механизированную колонну врага. Все члены экипажа погибли.

ШКАС (Шпитального – Комарицкого авиационный скорострельный) –
авиационный скорострельный синхронный пулемёт калибра 7,62 мм,
скорострельность 1650 выстр./мин.

ШВАК (Шпитального – Владимирова авиационная крупнокалиберная) –
авиационная автоматическая пушка калибра 20 мм, темп стрельбы
700-800 выстр./мин.

УБТ (Универсальный Березина турельный) — авиационный
турельный пулемёт калибра 12,7-мм, скорострельность
800-1050 выстр./мин.

ТТ (Тульский Токарева) – армейский самозарядный пистолет
калибра 7,62 мм.

Мо (mot) – слово (фр.)

Ультима (ultima) – последнее (лат.)

Макаров, Калашников, Драгунов, Стечкин – советские конструкторы
систем оружия.


.
.
***
Скрипит на жердочке творец,
топорщится пером,
а под его творешней – смерть-
топорщица, зеро.

А над его творешней жизнь-
притворщица жужжит,
и он средь мировых скорбей
клюет, порхает и кружит,
такой простецкий творобей,
немножко чижик, но скорей
порхатый вечный жид.

Никем нигде не отражен,
но и ничем сражен,
он в зеркале не отразим,
и тени нет за ним.
И в довершение всех бед,
отринув все, чем дорожим,
и все, на чем стоим,
он вечно лезет на рожон,
он одержанием побед
над смертью одержим,
и поражением своим
он нынче поражен.

Творец и круть, творец и верть,
но под его кромешней – смерть-
уборщица с ведром
и топором сидит и ждет:
вот-вот он в руки к ней придет,
в ведерко упадет.

Творец сидит на жердаке
уставившись в торец.
Он прожил с жизнью налегке
и расстается наконец,
и ей он больше не жилец.

Но он и смерти не мертвец,
и это не конец:
он бесконечности гонец,
он вечности живец.

17.09.2005, Красково.


.
.
Протяжная песенка
для одинокого человеческого голоса
и простого деревянного духового инструмента

Прошлого нет уже,
будущего — еще,
а на их на меже
нет ничего вообще.
Сделаю мир из букв,
жизнь сочиню из слов,
вставлю печальный звук
в полый тростинки ствол.

Стану в нее я дуть,
плакать отца ли, мать,
чтобы хоть что-нибудь
прошлым своим назвать,
и пригляжу во снах
женщину ли, дитя,
или какой-то знак
будущего хотя.

Прошлое расскажу,
будущее сложу,
а меж них на межу
дерево посажу,
может, хоть так дано
мне отыскать ответ,
вырастив «да» одно
на трех бесплодных «нет».

Буду с ними на спор
в эту играть игру,
что живой до сих пор,
а как совсем умру —
прошлого не отнять
будущему уже:
нет на меже меня,
нет меня на меже.

09.10.1996 г., Уютное.


.
.
***
Какой же я, на хрен, ворон, я здешний мельник.
Когда бы я мог накаркать благую весть!
Но я все мелю, Емеля — в орешник, ельник
слетев — а куда еще мне податься здесь?

Какой же я, на хрен, мельник, я местный ворон.
Добро бы, я мог, как мельник, молоть муку,
а я все щелкаю клювом: «Держите вора!»,
отряхивая свой фартук на том суку.

Какой же я, на хрен, местный, я сам нездешний.
Застрял вот, машу руками, то крикну: Кар!
Скрипят жернова, вращаясь в моей скворешне,
в моей голове садовой: «Икар! Икар!

Давай, собирайся, дурень, уж ветры дуют,
вот перья и воск, довольно молоть чепуху!»
А я, весь белый от муки, пером колдую,
чирикаю им по воску, как на духу:

Я не ворон, не мельник, я белая ворона,
крылья у меня слабые и мягкий клюв.
Стило и дощечка с воском — вся моя оборона.
Не мучьте меня, дайте я перышком поскриплю.

Какой я, на хрен, нездешний, я сор вчерашний.
Тонко намолены муки мои, замес их крут.
Пекусь о хлебе насущном, а сердцу страшно,
что воск мой, душа, растает, а перо отберут.

02.10.1999, Уютное.


.
.
*   *   *
В кромешном темени зерцающая мысль
фиксирует закат консервной банки
в гнилой рассол понтá.

В промежном семени кишеющая жизнь
несбудочна. Всё бытности-обманки,
анкеты-пустографки, кособланки,
опалесциместа.

За краем рта в распахнущей зияме
припадочно бликует идефикса.
Язык блефускует, обложен слов слоями,
он бледн, лежит и лжет.
Резец по старости тупица,
и клык у края стикса
дуплится, желт,
и корни сгнилой мудрости, извилисты,
торчат пеньками отжевавших слов.

На стуле хрупкое стрекочет часослов,
но храп его не слышит, густ и жилистый.

В трясине сна броженье и бомбаж,
по горло брод, у бреда сносит крышку
полудней жести. Вспучило этаж.

Храп дал беспрекослову передышку
на длинный миг – и снова рухнул ввысь,
в мгновенной серии аварий
и катастроф
круша хитин быстробегучих тварей,
что за мигнутный срок
успел снести настульный стрекулист,
тикучий секундарь, на пищий циферлист.

Они бегут, цепляясь друг за друга
сороконожками пустых сорокоустых рук,
и время движется по кругу,
и движется в пространстве круг.

И только сон, недвижим и упруг,
опутав тщупальцами всю округу.
лежит везде, как спрут или супруг,
что словно струп объял свою супругу.

01.09.2003, Уютное.


.
.
***
Отбывающий пожизненную повинность
здешних мест обыватель и временный обитатель,
отбывать собираясь в иную обитель,
я пока еще только умом подвинусь
в эту сторону, сразу же скажут: спятил
старый дятел, откукареканый петел!
сколько раз вынимали его из кроличьих петель
разных теплых вязаных кофт и кружев,
и чулок, и заячьих хитрых скидок
на насильные вещи силком наружу,
он же вновь норовит внутрь, старый пидор!
видно, его безумие вроде спида
и не лечится. Хронического суицида
стрептоцидом не вылечишь…

                          Отъезжающий местный житель,
прибираясь щепотью, спрашивает: Куды теперя?
И доносит из-за приоткрытой двери:
Ждите ответа…
Ждите ответа…
Ждите…

01.10.2004, Уютное.


.
.
Старушка

Старушка не спеша
Дорожку перешла…
(Cтарая песня)

Всю душу ей растряс универсам.
Купила хлебца, колбасы, картошку.
До дома добралась к пяти часам:
все не решалась перейти дорожку.Старушка доживала до конца.
Душистый мякиш. Бородинский… Тминки…
А все одна. Ни слуху. Ни лица.
И кто приедет на ее кузьминки?Все у окна. Снежинки моросят.
Опять зима. А только было ль это.
О, Господи, как годы шестьдесят,
как скоро… Что?.. Как скоро… Сто!.. Не это!..На донышке два года айгешат,
да как не три, выходит, годовщина…
Часы не то стоят, не то спешат.
Остались лоскутки. Дорожку шила.А поутру колотится испуг
снаружи о стекло, внутри о то, что
был о наждак ножа такой визжащий звук,
что невозможно вынести за точку.Но снова подберутся лоскуты,
и руки утрясутся понемногу,
и день опять пройдет без суеты,
без памяти, без слез. И слава Богу.Когда под вечер постучит сосед,
ее душа глядит в глазок сторожко.
Не то что жизнь окончилась совсем,
но вся старушка перешла в дорожку.26.08.1987, Уютное.

.
.
***
Дай, Пушкин, лапу мне,
на счастье лапу дай:
я подзабыл, как стих бежит по тропам.
Пространство музыки
размером в три притопа
к поэзии прикручено впотай,

строка заподлицо
подогнана к строке,
и не просунуть ни судьбы, ни пальца,
ни щепки помысла;
и тесно, как китайцы,
лежат слова на мертвом языке;

и медный вкус во рту,
как будто горький звон,
и тусклые цитаты из латуни;
сухие плоскости
подколотой летуньи
на ржавых иглах пригородных зон.

Но там, из темноты,
опять бормочет… Стих…
Вот пробежал по тропам к водопою
и освежил язык,
и легкою стопою
промчался вверх. И истину настиг.

08.09.1987г., Уютное.