caff19

БОГОМЯКОВ
Владимир Геннадиевич

Родился в 1955 году в городе Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области.
Закончил истфак Тюменского университета.
Работал штукатуром-маляром, сторожем, бетонщиком, каменщиком,
грузчиком, мойщиком машин, рабочим в геологических партиях,
инженером отдела промышленной социологии,
старшим инженером лаборатории прикладной этики, преподавателем вузов.
Доктор философских наук, профессор.
Зав кафедрой политологии в Тюменском университете. Живет в Тюмени.

Опубликовал книги стихов:
в 1992‑м — «Книгу грусти русско-азиатских песен Владимира Богомякова»
(по ней выпущен диск песен группой «Центральный гастроном»),
в 2003‑м — «Песни и танцы онтологического пигмея»,
в 2007‑м — «Новые западно-сибирские песни»,
в 2010-м – «Я запущу вас в небеса»,
в 2012-м – «Стихи, которые выбрал Механический Барсук»,
в 2014 году – «Стихи в День Спиридонова Поворота».
Публиковался во французском альманахе «Мулета»,
журналах «Знамя», «Новый мир»,
в журнале поэзии «Воздух»
и американском поэтическом журнале «Drunken Boat»,
в сетевом журнале «Топос»,
антологииях «Нестоличная литература» и «Поэтический путеводитель».
Два романа «Котик Ползаев» и «По накату»
вышли в американском издательстве Franc-Tireur.
wiki

facebook


 

***
Славу Сипачёва уже лет пятнадцать назад убили.
А сегодня смотрю — идёт по улице опять живой.
Плеер ему в уши играет рокабилли,
А он улыбается и в такт покачивает головой.
Я спросил его: «А помнишь, в конце 80-х
Мы во дворе у какой-то девчонки подрались?
Я получил тогда хук слева в челюсть и на пленицу — еблысь!»
Он отвечал: «Помню волны и ветер.
Мы бежим водомерами по бесконечной воде.
Мы с тобою одни на всём Божьем свете.
Мы бежим по направленью к неподвижной звезде».


.
.
***
Вот что происходит в организме,
Когда вы выпиваете водки стакан.
Он мчится по пищеводу, как аэроэкспресс «Сапсан».
И звучат тимпаны и звенящие цильцелим.
И желудочные девочки падают ниц перед ним.
А в левом подреберии вспыхивает вторая Луна.
И мудрец, постоянно расщепляющий улеводы без сна,
Роняет на книгу всклокоченную башку.
И снится ему, как лев огненнокрылый
Через пилорический сфинктер прямо в тонкую входит кишку.


.
.
***
В 1901 году в селе Червишево
Из реки Пышмы
Всплыла огромная Черепаха.
И к народу она обратилась без страха:
«Ах вы, суки продажные, гады, козлы.
Лезьте в подвалы, вяжитесь в узлы.
Пусть вас целует дохлый налим.
Сусаким, царь Египетский, пошёл на Иерусалим».
И с этими словами ушла под воду.
А хотелось бы более подробных разъяснений народу.
А народу хотелось бы что-нибудь духовное.
Но проклятая животина оказалась способной лишь на суесловное.


.
.
ЗАЙКА КИТОВИЧ

Зайка Китович видит, как в сердце его едет поезд.
Шпалы холодные, рельсы холодные, сердце заноет.
Хочется водки, огурчик, но он закодирован.
Ночью почудится будто за стенкой слушают карлики.

Зайка Китович мнит — продолжается осень.
Ходит по комнате, словно по тёмным тем шпалам.
Остановился у водки, круги долго-долго расходятся.
Рядом проносятся тучи. Россия не возродится.

Он прилипает к окну и какие-то птичие выродки,
То ли журавлики, то ли щеглы с постными лицами,
То ли осенние карлики в даль устремляются.
И так продолжает твориться невыразимое.

Чай вскипятит.
Чтоб сердце не ныло, носом подышит.
Радио включит.
Но там ничего не услышит.


.
.
***
Такая уж в жизни наступает полоса,
Что выпадают все зубы и волоса.
Выпадают все мысли из головы.
И остаётся в голове нечто вроде пожухлой травы.
Так становишься, как газовый шар, излучающий свет.
Становишься окончательно ушедшим поколением.
И бродишь среди равнодушных планет,
Удерживаемый силами собственной гравитации и внутренним давлением.


.
.
***
Перед тем, как ты окончательно разрушишь печень,
Осенние еропланы сядут на плечи.
И шадринская дорога, разбитая вдрызг,
Станет мокрой от шампанского, от его хмурых брызг.

Здесь когда-то стоял и вытирал брезентом лицо.
И вот на этом месте — ресторанчик «Кацо».
В тот день мне как раз втирал криминальный узбек,
Что каждый имеет свой шанс на побег.


.
.
***
Бабушка осторожно разрезала окунька.
А вдруг там в окуньке маленький иона.
Или в животик окуньку опасливая рука
Что-то спрятала на случай шмона.
Печень, пищевод и желчный пузырь
Вытаскивала бабушка цепким старческим троеперстием.
И башкирский город Туймазы
Видит бабушка через анальное отверстие.
И улыбнётся бабушка посередь осенней тоски
На бугульминско-белебеевские жаберные лепестки.


.
.
***
Когда с самом в начале девяностых
Возили мы на Новую Землю кокаин,
Подстрелил меня парнишка один.
Подходит каменный пароходик,
Тот, что по четвергам
Отвозит к берегам, где ничего не происходит.
И тут к моей ноге подлетает маленькая сова.
Произносит она и произносит опять.
Мол, будет жива твоя голова,
Пока не погаснет звезда № 305.
С тех пор я полюбил смотреть на звёзды,
Не выходя со своего деревенского двора.
Я каждый вечер пересчитываю звёзды,
Но не знаю какие у них номера.


.

0фото: Егор Летов

***
Ну вот.

Вот, деточки, немного лирики придумал — —

Носители неведомых психических расстройств
В меня стреляли из своих устройств.
Сын Кехта, старенький Киан
Пропал у магазина «Океан».
А я хрипел и рот мой был без слов.
Одна, вторая, третья ночь без снов.
Несчастная земля молчит, подобна мне.
Но вот возник ещё стрелок в окне.
Братишка, улетай к сыбырам на кукан!
Я синевы небес налил себе стакан.

20160219



.
.
***
Водка и небо,
Как красивая синяя штора.
В наши одинннадцать окон
Видно вымерших птиц.
Видно древнюю местность, не знавшую Эратосфена.
Сидел старичок лицом как полено.
Сидел — не скандалил.
Опять засандалил.
А баба его всё бубнит на крыльце.
А у него всё условные знаки на его проступают лице.
И Солнушко Волчье во лбу.
А баба бу-бу да бу-бу.

Вот раскину градусную сетку —
Восемь параллелей и меридиан.
Вот пойду пощупаю соседку.
Вот налью себе ещё стакан.
Красного себе запарю чаю.
А кота в борхезе утоплю.
Ничего тебе не отвечаю.
Значит, бля, надеюсь и люблю.


.
.
***
Чебурашку, злую, как дворняжку,
Отдавали замуж на чужую сторону.
Нехорошей тёплой водки выпив фляжку,
Отдавали замуж чебурашку молоду.
Ничего и что немного волосата,
И ушами слишком уж богата,
Лапками постыдно кривовата,
И сама невесть какого пола,
Но зато не может без футбола.
Как болеет. Как она болеет,
Своим тельцем к телевизору припав!
И каких бы ей еще забав,
Когда есть пинание мяча.
Ча-ча-ча. Ча-ча. Ча-ча. Ча-ча.
Ночью снится ей: сама она, как мячик,
По полю так безмятежно скачет.
То один, а то потом другой
Ударяют с яростью ногой.
А она, без глаз, летит в ворота.
И в ворота ей попасть охота.
Если так, что значит красота
И почему её так превозносят люди?
Или это духа высота,
Ну, а я так думал — хрен на блюде.


.
.
***
Понесло ж меня сызмальства шестилетнего
Из посёлка Яя да в зелёное море тайги.
Там я устал, потерялся и без вести запропал.
А мальчонка был рассудительный, не боялся Бабы-Яги.
Но ночью по небу сухии молоньи и очень страшно, тут не до ги-ги-ги.
Хорошо хоть, на голове был тёплый капелюг.
Один день, второй, третий я шёл, как оказалось, на юг.
Ягодок много, вот их и грызу.
На четвёртый день принесло грозу.
Потом-то и солнышко, и радуга, и весёлого воздуха благовидность…
А я, дурашка, до нитки промок.
Кончилась во мне даже моя первобытность.
Я превратился просто в дрожащий комок.
И вдруг из леса выходят трое, как пить убежавшие зэки.
Очень пристально они на меня уставили совершенно белые зенки.
Ничего не сказали и мимо прошли.
А к вечеру меня какие-то бабы нашли.
Вот и стал я жить дальше и рос, как купырь.
А надо мною немели небеса, да вокруг молчала Сибирь.


.
.
***
Радиослушатели слышат по радио
Лишь падающий
Снег.
От Онежского озера серой тучей
Во всё небо
Евгений Онег.
Надев широкий боливар
И замкнув течение
Воздушных масс,
Двойной лорнет скосясь наводит
Из мартовской пурги.
Уж отворял свой васисдас
Парящих в воздухе частичек льда.
А у кошки четыре ноги.
И я верю всякому зверю.
И особенно сомневаться не моги
Широтному переносу вещества и энергии в атмосфере.


.
.
***
К вечеру муравьи опять прогрызли ноосферу.
А мы с соседом Мишей Панюковым выпили 4 бутылки водки.
Хоть, рассуждая офтальмологически, водка вредит глазомеру,
Мы чётко видели за окном чёрно-белые фотки.
Мы чётко видели за окном Западно-Сибирскую равнину.
Мы видели, как настучали по бороде одному гражданину.
Мы чётко видели отсутствие демократии и наступление на права трудящихся.
Видели серую пустоту в конце всех этих дней, длящихся и длящихся.
А потом уснули и над контурной картой, летели орлами (если уместна такая
аллегория).

Всё же ошибался Альфред Коржибски: карта — это уже территория.


.
.
***
Ибо я поэт, иду в сельпо — “Продайте, пожалуйста, дешёвого колумбийского
кокса!”
А продавец: “Не желаете Лимпопо в пальто, а то и жопа кошачьего
для интеллигентного фокуса?
Не желаете этих серых бесконечных полей, они и создают утешительность
нашей жизни?
Не желаете много многоодинаковых дней, где достаточно полуосвещённых
отблесков нашей жизни?
Покойных пустяков мало-помалу с немыми далями и неясными печалями?
Финтифлюшечек серебряные своды и говнюшечек задумчивые воды?”.
А я стоял один-одинёшенек в ситцевой рубахе.
По розовому небу приближалась чёрная гроза.
А на смуглом моём лице не мухи-бляхи,
А мечтательно теплились кроткие карие глаза.


.
.
***
Рыбы-мясы, овощи-фрухты, бабарынкские хрящи.
Рассыпухой облиты, подбрюзгли лещи.
Выйтить с дево-Шнягиной купить ещё продукты.
К портвейну взять майонезы-сухофрукты.
С Перекопской на Гопскую, потом на Хип-Хопскую.
На Антилопскую, на Червякова.
Брать печенье “Привет”, но печенья какова?
Фабрики ли Розы Люксембургской?
Надежды ли Константиновны Крупской?
Мышкиной-Епишкиной или Простохуишкиной?
Словно снимаешь плавки-трусы
И улетаешь в космосы-небесы.
Сарынь на кичку ядрёный лапоть жить-поживать.
Водка не кончится: кушать-попивать. Чернил не доставать и не плакать.


.
.
***
Любовь, как огромная жирная рыба, идёт, хохоча, через все затоны.
И по всему составу поезда “Москва — Хабаровск” валяются использованные
гондоны.

Монографию Кастельса “Галактика Интернет” мне пришлось пустить на
самокрутки.

Вот как мы выехали на берег Амура — а там незабудки! а там незабудки!
Это ничего, что с годами происходит уменьшение полового члена
И рано или поздно нас настигает абсолютная импотенция.
Зато смерти нет. Нет ни праха, ни тлена.
И в поезде дают простыни, наволочки и полотенция.


.
.
***
На озере Увильды не говорят «ну, дык!»
Не бывает там и туды-сюды, а сразу наступает увильдык.
Увильдец наступает, как виль-липатовский холодец.
И милицию не надо звать, отец, не кричи «милиция!», это тебе не поможет.
А вот если знаешь кого-нибудь, то вот это тебе поможет, быть может.
Эдика Хачатурова, Сашку Бешеного, ещё директора комбината «Весёлый бройлер».
Зовут его, вроде, Серёжа. На плакатах его протокольная рожа.
Алексея Алексеевича Ухтомского знаешь, Льва Семёновича Выготского.
Древнюю Индию знаешь, античную Грецию, заполярные карликовые народы.
Поэтому ты и смиренен пред фактом фундаментальной ограниченности самой

человеческой природы.


.
.
***
На 29-ый день лунного месяца А.П. ехал в Иволгинский дацан.
В деревушке у хребта Хамар-Дабан неожиданно повесился Петя, знакомый пацан.
Назло врагам из МВД они с ним сколько-то лет назад служили в ВДВ.
Бог создал Рай, а чёрт учебку в Гайжюнай.
Бог создал покой и тишину, а чёрт — прыжки и старшину.
Вот А.П. входит в деревенский двор, посреди двора — грядка.
А на ней сидит бабка-бурятка.
«Сай-байна. Заходи в изба».
Пили ядовитую тёплую водку и запивали напитком из чайного гриба.
Приняли перорально по три цельных ореха.
И тут стали стучать в дверь — это совершенно белый господин приехал.
А с ним мелкие и вредные, они колыхались наподобие пламени свечек.
Вошли с улицы толстые голые бабы и отстёгивающий карму одноглазый человечек.
А.П. быстро выхватил пистолет, встал в изготовку «полу-разворот»
И пули полетели быстрее волшебных словечек.
Расцветали они, как мириады сердечек,
Что вышивает мама на Зингере для развлеченья.
Как сказал А.П. следователь в Улан-Удэ: карма уж больше не имеет значенья.


.
.
***
Каждый день я проезжаю Бабарынку.
Там когда-то жил странный человек по имени Мух.
А там на холме, затянутом в нечистую дымку,
Жили муж и жена, людоеды, они ловили и ели местных старух.
В XIX веке здесь протекала чистая речушка
И архимандрит отец Владимир даже разводил в ней раков.
А теперь мы видим мутный, грязный ручей, протекающий
Вдоль обветшавших болгарских пансионатов и деревянных бараков.
И как-то поехал я на семнадцатом, и вдруг вспомнилось невспоминаемое.
Какое-то чё-то такое невнятное, как книги Сергей Сергеича Минаева.
Такое что-то древнее, разухабное, как мне ударили копьём по голове
И вот именно здесь несколько веков назад я лежал и умирал в сухой траве.
Тут вышел какой-то вроде бы в пункерских штанишках, похож на глиста.
И сказал: “Лет через триста, парнишка, тебе понравятся эти места!”


.
.
***
Весна, мой друг, не куль гороху. Её психических вибраций,
Неясных отдалённых гулов сегодня удалось набраться.
Котов, четвероногих братцев, в 15:30 попрошу собраться
Для выяснения того, кто гадит на веранде, для ловли птиц и хлопанья глазами,
Для шевеленья длинными усами, для поцелуев на мохнатой морде,
И для псалмов царя Давида в Word’e.
Я карлика куплю, усну, уеду в небо (не эффект будет оптический, а действительно
в небо уйду).
Всё лучшее с собою заберу в духовность. Тики-диги-ду. Тики-диги-ду.


.
.
***
Объяснил нам Антипушка, что кодеин фосфат вполне совместим с алкоголем.
Подмигнула селёдка измурудным глазком, и поехали радостным полем.

Посреди метели стоит клетка железная с колесом.
И такое приволье, и такая метель, довольные, закусили огурцом.

Посреди метели пустая пролётка, а лошади не видим, должно умерла.
Так чудесно-весело этой зимой и мы катимся, как варёные яйца со стола.

Настоящая водочка, светлая, горькая. Последняя бутылка открылася.
А мы как вербочки, ещё не пушистые, ляжем в церкви у левого крылоса.


.
.
Песня о голове

Настрелять бы воробушков по переулочкам.
Полюбоваться бы на дедушку косматенького.
В сыру-землю вылить бы чару питьица медового.
Исхлопотать вечного прощеньица
У батюшки-микробца да у матушки-микробицы.
И прощеньица-благословеньица у ямы глубокой,
У красна солнышка, копья боржамецкого,
У палицы булатной, у добра коня,
Да у своей у буйной головы.
Голова гудит, как Киев-град.
Голова дубовая, стольне-киевская.
Голова совершенно белокаменная,
Голова моя кирпичная,
Голова моя сер-горюч камень.
Головы моей Сокол-корабль
По морю Хвалынскому скроется вдаль.


.
.
Зоогогика

Собакевичей взял на прогулку,
А то, сидючи дома, день сгорит, что белая страница.
“Значит так — почистить сапожки, не лупать глазками, не материться.
В рот из лужи воду не брать. Будем чинно гулять вдоль реки.
А увидев собачьих мамзелей, не кинемся наперегонки”.
“Дозволь нам, батюшка, в лесочек,
Погрызть там чисто корешочек”.

Гуляли аккуратными хлюстами.
Мочились только за кустами.
И, в одуванчиках катаясь,
Ртом мух ловили, забавляясь.
Шли собакевичи с прогулки,
Смеялись словно полудурки.
И жирофле, и монпансье.
Покорнейше благодарим, мусье.

Приду домой — живот весь в космах.
А на хвосте моём репей.
За штык винтовку подниму на вытянутой лапе.
А будет телефон звонить — я трубку не сниму к едрёне-папе.
Волною к горлу подкатило.
Я плакал, выл и грыз перила.


.
.
***
Два старых хиппи стали сборщиками картофеля.
В 6 утра они выходили на грязные поля.
А кормили их жидкой похлебкой из маркофеля.
По таким законам живет Сердцевинная Земля.
Сердцевинная и сердцевидная —
Из космоса напоминающая огромное остановившееся Серое Дце,
Розами увитое, стрелами пробитое.
Его умирающий и наблюдает в самом конце….


.
.
***
Когда Сергей Эйзенштейн работал над фильмом “Броненосец „Потемкин””, У него на плечах лежал маленький серый котенкин.

Нет, он не спал, находясь скорее в анабиозе,
Выдвинув вперед хоботок, подобный удлиненной крохотной розе.
Еще была у Сергея Эйзенштейна ласковая собачка,
Да съела как-то ее бешеная казачка.
Еще был у Сергея Эйзенштейна городочек шуточных птиц,
Но реквизировал его Наркомпрод на предмет пищевых яиц.
И макакий был у него для интимных секс-развлечений,
Но послали его за рубеж для особенных поручений.
Вот и всё, бля. И вся наша жизнь. Лишь кораблик плывет по бумаге.
Эйзенштейн тихо курит гашиш. В небе реют красные флаги.
 


.
.
***
Батюшка даёт по десятке с утра всем мужикам, чтоб не сдохли с похмелья.
Идут к магазину, а там уже кот пляшет в приступе сродного с бездной веселья.
Что ты, усатый, давай по пивку, хватит скакать, бля, садись на ступени.
Будем живыми, пока дышит день и движутся херувимские тени.
Про нас ещё снимут такое кино, сценарий к какому напишет Миндадзе.
Будет веселие, будет вино, светлая радость и улыбадзе.
Мы льву наваляем, а деве — пистон, и всех нас запишут в полярны радисты.
Потомки, потомки, молитесь за нас, красивых, как скейтбордисты…


.
.
***
Пустынно-глухо, в полусне
Собачка бегает по небу.
За разноцветными ширмочками разливают вино “Миснэ”.
Лежит на полу деревянный Бунин.
Ходит старушка посередь двора.
Бражку пьет и кружит разная детвора.
Летят на нас безглазые канарейки.
Девушка пьяная улыбается со скамейки.
Водит карлик кошечку за лапочки.
Кошечка смеется, и все ей до лампочки.


.
.
***
В населённом пункте Тягыш
Протекает речка Соловьюшка.
На её берегу сидит малыш
И что-то шепчет цапелю в ушко.
А цапель: хы-хы! глядь-поглядь!
А цапель: ой-ёй-ёй-ёй-ёй!
Пойдём с тобой скоро гулять
Под всей приуральской землёй.
Средь мёрзлых корней и камней мерцанье подземных планеток.
Средь мёрзлых корней и камней мы купим подземных конфеток.


.
.
***
Вот с селенья Байкаловского и началась непруха.
Правильно ведь говорят, что всё — суета и томление духа.
Зачем было там в сельпо покупать лажовые облупившиеся пряники…
Зачем было пить самогон на карбиде и кошачьем кизяке…
И анкл бенсу там одному зачем я так говорил, что он ни хрена не боксёр…
Неизвестный там один стрелял из охотничьего ружья, и вообще начались
страшные эники-беники.
Какой-то гай в Верхнеаремзянское на мотоцикле привёз, и началась, блять,
квинтер-финтер, жаба.
Можно же было тихо сидеть в уголочке, а не хозяйке руку под юбку совать.
Не пришлось бы потом убегать по кастрюлям с компотом и щами.
И утратить вульгарную связь не пришлось бы со стрёмными всеми вещами.
В Ворогушенское въехал под утро, и началась там позорная эни-бени-раба.
Сияющая пустота молчит беспробудно и часами пришедших ласкает.
Если мы дети галактики, то дальше галактики нас никуда и не пускают.


.
.
***
Он потерял побольше денег и уехал в край кипящего молочка.
Потерял мобильник и спал в комнате у одного старичка.
Потерял три паспорта и большую сберкнижку на вторые сутки.
А в туалете скончался наркокурьер с героином в желудке.
Потерял понятых и еще потерял зампрокурора.
Потерял кредитную карточку багдадского вора.
Потерял Оксану Викторовну, сироту.
Она под землей не дует больше в ноздри кроту.
Потерял все нажитое непосильным трудом.
И нечем теперь заплатить за Дурдом.


.
.
***
Купил в промтоварном бутылку водки.
А на донышке склизкий размедузенный Садко.
Стал он, булькая, ныть, как ему нелегко,
Жена не любит, в жопе геморрой, и при путинском режиме работы
не найтить.
Процедил водку через марлю. Надо ж ее как-то пить!
Выпил стакан, стало тепло в затылке.
И лег подремать на холодное дно сентябрьской бутылки.


.
.
***
Из квашеной капусты вылез кто-то, пучеглаз и прекрасен.
“Во взгляде на женщину я с графом Толстым не совсем согласен!”
Шарах его ложкой, назад полезай откуда вылез.
Нечего тут рассуждать, тоже мне нашёлся битлес.
А то тебе тут живенько дадут просраться.
Тут криминальное государство, и у него скверная репутация.
Вот года через два тут будет соборная экологическая держава.
Тогда приходи, и базарь, и гуляй по столу моложаво.


.
.
***
Прекрасно, когда в кармане много ключей.
Хуже, если б много было там хихикающих таракашек.
О квадратных трупиках сахарных бичей
Забывают толстые холодные стенки чашек.
Дышишь, дышишь, а воздух безвкусен и пуст.
Выпьешь водки — и во рту ощущенье сахарной ваты.
Не кончается небо в окне, как вещество Абсолют Дуст.
А во сне никогда не смолкает кто-то поддатый.
В книге древней, содомской бессчётно паучьих сетей.
Мужики на картинках глазюки спрятали шапками.
Никто не звонит. Уже не бывает гостей.
И кошки давно перестали меня разминать мохнатыми лапками.


.
.
***
В Ишиме пацаны танцевали, как череда небесных светил.
А в Патрушеве танцевали-спали. Но один воробьёнком ходил.
В Тюмени быстрое ведение бровями отличает мастеров тюменского танца.
А в Тобольске дикое трясение мудями изумляет зашедшего на танцы иностранца.
В Салехарде же, за Полярным кругом,
Уже не пляшут, а ходят важно друг за другом.


.
.
***
Берёзу по морозу, что сахарок, кололи. Бессмысленны скоты дрова весь день кололи.
Кололи, приговарьвали на тайных языках. А девки у них видели наколки на руках.


.
.
Поучение Филофея, лесного человека, об охоте на зверей,
обитающих в сибирских лесах

Лонись матушка-нужда копытом торкнула мне в спину.
Ведь мой карман давно прожгла последняя монетка-барнаул.
И значит — что? Бери ружьё — иди стреляй дичину.
Но ослепла старуха-винтовка, прям караул.

Пищаль заложена в ломбард, у штуцера целик мал,
Моя коническая пуля стреляет всякую страмину…

Ну положенье — ети ж твою мать!

Эх, засадил первача — придал себе куражу.
По подошвам гор и голым еланям,
По логам и падям кружу.

Скырлы-скырлы.
Отнекьваю собачьи грибы,
Чтоб не лезли в мои следы.

Сказал красное словцо на солнозакат
И сразу понял — будет мне фарт.
Достал из кармана колоду карт.

Сударь валет — до полу уда — будешь мне слуга вплоть до Божия Суда.
Всё смолкло. Не зукают и комари. Покрещусь на потух вечерней зори.

Раз пошла такая стрельба по месяцу — шестёрочке-суке приказ повеситься.
Поди ты, шестёрочка, в чащу, исделай петлю настоящу.

Четыре дамочки-хлопуши — вот вам в нос и серьги в уши.
Вы подите, вы подите — кого хотите приведите.

Зверь, ты, зверина, ты скажи своё имя.
“Я заюшка-ушкан”. Ну полезай ко мне в карман.

Туз пиковый — хулиган — поставь мне тёплый балаган,
Чтоб острый хиус в бок не колол.

Король пиковый, ты пойди — кого хочешь приведи.
Зверь ты, зверина, ты скажи своё имя. “Я есть крупная птица тетерев глух
(По-вашему косач)”. Взял его, братца, за толстый клюв.

“А я копалуха — глухая тетеря, его жена,
Кушала пупочки хвойных дерев и стала сочна и жирна”.
Ну поди сюда.

“А мы копалята малые птички, любим муравьиные яички”,
Не нарастили узорно-серое перо. Не наклевали сизо-зелёный зоб.
Ладно, сгодитесь мне в суп.

“А мы копалята дружные ребята
Прикатили тебе яиц глухариных… Глянь-ка — вдвое больше куриных”.
Ладно, сгодятся мне на яишенку.

Королёк червей сохатого привёл.

Королёк бубей хорька-черногруда.
Королёк трефей — летягу.

Семерочки-мунгалы шакжоя ведут.
Восьмёрочки-сыбыры Мишу ведут.

(И медвежий корень в лапе).
Девяточки волка-серка да волка-князька.

С десяточками сам бабр пришёл.
Кровь изо рта каплет. Говорит:

“Хватит с тебя снедного зверя.
Проваливай. Хозяин недоволен”.

Всё-всё. Ухожу.
Теперь бабки есть — добуду в Нерчинске свинцу.
К Афанасьеву дню собрался на Обдорскую ярмарку.
Да вообще перед смертью не худо бы поездить —
Посмотреть Евразию.

Примечания:

лонись — вчера вечером.
монетка-барнаул — сибирская монетка, которую чеканили в Барнауле.
отнекьваю — диалектизм, ну, вроде бы как отговариваю.
сыбыры — удивительный народец сибирских пигмеев.
шакжой — тигр.
хиус — пронизывающий ветер.


.
.
***
Лишь чаи, лишь конфеты, лишь рафинады.
Лишь скатерть в цветочек с пригорками и ложбинками.
Лишь скромная заюшка юбку надела.
Лишь селёдка ласковая с жемчугами-росинками.
Лишь под столом крепко лапку пожмёшь,
Пока тятя не видит.
Лишь водка лежит на путях-перепутьях
И шепчет: “Забудь!”
Забудь и очухайся по темноте.
И звёздочка будет висеть в высоте.
Туда побреди, где кусты и ограда.
А как тебя звать — никому и не надо.


.
.
***
Где хариус стоит на перекате,
А баба плачет в дохлой хате,
Покойник с именем Вилен
В окошка полиэтилен
Глядит варначьими ночами,
Там брага ходит под свечами.
Бруснично-клюквенные очи.
Шипит она и замуж хочет.
Земля уходит от воды.
Уходит филин от беды.
Таймень уходит в глубину.
Ушёл покойник на Луну.
Завоет брага здесь одна
И рухнет на пол холодна,
Бесстыдно обнаживши грудь.

Здесь больше замуж не беруть.


.
.
***
12 лет назад товарищи в Париже познакомили меня с Бодрийяром.
А я пил всю ночь с двумя туристками и изо рта был жуткий перегар.
Я хлопнул виски, зажевал его ирисками. Вот тут в комнату и входит Бодрийяр.
Я стушевался, поправил галстук и неожиданно спросил его, как действует Судьба.
Честно говоря, не помню, что он ответил.
Однако мне в скором времени не пришла труба.

Люди умирали, уходили всё дальше и дальше,
И усиливалась моя с ними разделённость.
Но непостижимо в информатизированной нашей Вселенной
Крепла всех со всеми неразлучённость.


.
.
***
Когда у Джойса совсем засвистела фляга,
Он пишет свой роман “У лис”.
Знал, чем поразить публику, старый стиляга.
Вот так ты с дерева падаешь вниз.

И острая боль в повреждённой пятке.
Сидишь неразборчиво на осенней листве.
И всё теперь уже не в порядке
И в Саранпауле и в Москве.

Из мира, полного смертью, уничтожением и инвалидством,
Никуда не шагнуть на повреждённой пятке.
И вдруг из леса приходят лисы,
Похожие на членов перестрелянной милицией тюменской десятки.

Жизнь несправедливая, но такая красивая.
Короткое, но, эх, несмурное времячко.
Потри веселей своё лысое темячко.


.
.
***
Я читаю перед сном геном паутинного клеща.
А потом не могу уснуть, лежу во тьме трепеща.
А если вдруг усну, меня несёт гераклитовский поток, и рядом тени, возможно, щук.
В животе темно, и в илистое дно не вцепишься, как клещук.
И тогда остаётся пойти на кухню и выпить Aqua Minerale полный стакан.
Или поехать на революцию, или поехать и палёной водки накупить у цыган.
И выйти со дна реки с горящей свечой
И ваши бренные останки обернуть красной, жёлтой и синей парчой.
Много вижу за всю свою жизнь. Однако кое-что определённо снится.
Например, великанская пятнадцатихвостая для пуганья детей лисица.


.
.
***
Доехать бы до мамы.
Но только снежные холмы да белые ямы.
Пригоститься бы в комнате с деревянным гномом.
Ночью плыть километрами тёмного лепета.
А утром проснуться и у сельского гастронома
Увидеть трясущего крыльями стрепета.


.
.
***
Так прекрасно устроен весь этот мир,
Что хоп — и попадаешь к дяде Нечаю.
Он говрит, у меня неводка и нечифир,
А выпей, милок, зелёного нашего чаю.
Смотри и не будет дороги вперёд
В эти странные дни июньского листопада.
Ты только не думай, как пойти поперёд,
Потому что не надо, не надо, не надо.


.
.
***
Константину Дмитриевичу Бальмонту
Тюмень невнятными шептала голосами,
Когда он на лекции сюда приехал в 1915-ом году.
Выпил палёного коньяка с сибирячинами-дурачинами,
и ему показалось, что он не в гостинице «Россия», а прямо в аду.
Спустился по лестнице спрсить хереса, и всё остановилось со швейцарскими часами.

Зыбко странно, вкрадчиво туманно, видны прорехи в магнитном поле Земли.
Плохо соображал, древесным листом дрожал.
Две вермишельных старушки в погреб его увели.
А наутро нового Константина Дмитриевича
Извозчик за 20 копеек грустно и безбольно повёз на вокзал.
К.Д. увидал в небе висящий град Чинги-Тура, но никому ничего не сказал.


.
.
***
Я получаю письма из зимы, а также бандероли и небольшие посылки.
Письма стилистически напоминают один из новозаветных апокрифов

«Евангелие от Фомы».

Почерк в них напоминает почерк Мандельштама периода воронежской ссылки.
Ибо всё открыто перед небом и ничего не айс.
То, что не слышало ухо, не видел глаз, вписано в заснеженный аусвайс.
В бандеролях чёрно-белые фотографии, а на них нескончаемый наст, смотреть

на них нелегко.

Но я смотрел на них и смотрел и стал подобен младенцам, сосущим молоко.
Открываю посылки, а в них — пустота, а я ждал повестей про ледяную пранаяму
Или романов, как слепые ведут слепых и все вместе падают в снежную яму.


.
.
***
Продаю элитный дом в Ужаленках.
Есть неглубокий колодец, снабжённый ведром и ковшом.
Есть поросёночная луна, которую выходят смотреть в валенках.
На стене есть старенькая картина с аспидом, василиском и ужом.
Есть тихая девка с рыжей мохнаткой.
Она любит закусывать водку, не соответствующую требованиям ГОСТ, шоколадкой.


.
.
***
Маленькая моя кошечка по имени Офелия
Катает по жёлтым листьям мёрзлый клубень картофелия.
Катает этого маленького урода,
Словно маленький юпитер, маленький шарик из водорода.
А сама улыбается, как счастливая невеста.
Этот мир для живущих слишком сложное место.


.
.
***
На рассвете приснился покойный Пол Пот.
С волосами, словно вулканический пепел.
Я смутился, вот, говорю, хотите, есть яблочный компот?
А водку я уже всю, к сожалению, выпил.
Я, говорю, носил чёрную рубашку, как большинство ваших революционных парнишек.
И носил удобные сандальи из автомобильных покрышек.
Природе зачастую не хватает элементарного вкуса, чаще всего она способна лишь

на пошлые фусечки.

Вот потому я люблю одного Иисуса. Без него бы я жил, как все эти стрекозы и гусенички.
А Пол Пот стоял и ничего не говорил. И не было ему больно, и не было ему гадко.
Он ничего не просил и никого не благодарил. Ведь он завалился Мирозданию за

подкладку.


.
.
***
За то, что я зомбировал одну девочку,
Меня перевели из школы № 25 в школу для дебилов.
Вот Марьпетровна про Достевского, а я рисую крокодилов.
Большие жирные крокодилы сожрут оч. скоро всех вас.
Уже май, уже продают в бочках питьевой квас.
И я за три копейки выпью кружечку.
А вокруг бесконечный тоталитаризм: болота, нефтяные вышки и опять болота.
И кроме как рисовать крокодилов ничего неохота.


.
.
***
Если месяц подряд вы бухали, не нужно грустить!
Вам чайку с зверобоем хорошо бы попить.
Взять билет до Укропной, почитать любимую книжку свою
Про то, как от Бытия к Ничто мы приходим, а от Ничто опять к Бытию.
Поезда устают, и автобусы, и самолёты, и сороконожки.
Есть такие постройки, меж которыми не протаптываются дорожки.
Пахнет мышами и летом в зелени мёртвых дубрав.
И никогда не убойся, смертию смерть поправ.


.
.
***
Набранный вами номер не существует.
Молчат прах и глины земные.
Лёд и иней небесный не благовествуют.
Растения в этой равнине исключительно безлепестные.

Но человеку не следует удивляться,
Если что-то идёт совершенно не так.
Надлежит ему разграфляться, опохмеляться, и просветляться,
И выходить к вам навстречу, как весёленький фордыбак.


.
.
ПРОКЛЯТИЕ СОБАКИ

Собака плакала в вольере,
Размазывая лапой слёзы по лицу:
«Вы что это, суки, совсем обалдели,
Совсем не даёте мне колбасу.
Вам — котлеты с картошкой. Мне — хлеб и вода.
Да как же не стыдно вам, господа!
Да чтоб ваши девушки
Были с формами и содержаньями такими,
Что всегда вам захочется гулять с другими!
Да чтоб после того,
Как вы на работе весь день проишачили,
По телевизору вам показали одно лишь кошачье!
Да чтоб вы таскали Родину на прогулку,
А она непонятное вам шептала —
«Агыр, убыр, гугень»,
А вы бы переспрашивали, гладя её по голове,
А она бы вновь непонятное шептала!
Да чтоб вам сна от яви не отличить!
Да чтоб вам на улице по морде получить!
Да чтоб вам с томиком Лермонтова
Под деревом не лежать!
Да чтоб жучьём-паучьём
Ёлочку гадкую наряжать.
Чтоб никогда не прочесть вам «Повести Белкина»,
А читать до старости лишь «Повести Стрелкина»!
И чтоб наперекор вашему индивидуализму
Каждый день перед сном вам — ведёрную клизму!»


.
.
***
Детство золотое в сломанных часах.
В глазике потухшем.
В спиленных лесах.
Сломанный учитель с глобусом во лбу,
Что же вы молчите про мою судьбу.
Я хочу как ангел.
Ангел смотрит вниз,
Положив за щёку каменный ирис.


.
.
***
Во мне совсем нет места для Вечности.
Только этот живот да эти конечности.
Только трюки любви в моём правом предсердии.
Нет в крови кислорода и нет милосердия.
Только печальные эти бактерии,
Сидящие вечером в сонной артерии.
Лишь дракон и феникс на митральном клапане,
Что держат белую розу своими лапами.
Только гладить холмы нервными пальчиками
И улыбаться яблочком безглазым между девочками и мальчиками.
Лишь запереться дома с безвредными скотами
И целовать друг друга своими ртами.
И уехать, как попугай к сороке, когда скажут «Поехали!»,
Оставляя за собой бытие со значительными прорехами…


.
.
***
Надел я ветровку.
Засунул в карман поллитровку.
И на берег пошёл.
Туда, где шиповник растёт.
Где мелкий сентябрьский дождь идёт.
И каждый дождливый день нас ставит на полку.
Втетерил я раз — и другой,
Да только без толку.
Водка вкуса воды с пожухлой листвой.
Подошла собака —
Шлёпает губами, словно мурлыкает потихоньку.
Я понял — не нужно смотреть, кто сейчас завис над моей головой.


.
.
***
Пушкин сказал одной девочке в снегах:
Давайте выпьем водки морозной в жемчугах.
Западно-Сибирской равнины посередь
Как чудесно было бы к утру замёрзнуть и умереть.
Мы уснём, а в карманах ледяные перочинные ножи,
Смёрзшиеся восток и запад, нескончаемые кутежи.
Выпьем водки и закусим каменным яйцом.
А ворон куда-нибудь да принесёт руку белую с кольцом.


.
.
***
Вот с селенья Байкаловского и началась непруха.
Правильно ведь говорят, что всё — суета и томление духа.
Зачем было там в сельпо покупать лажовые облупившиеся пряники…
Зачем было пить самогон на карбиде и кошачьем кизяке…
И анкл бенсу там одному зачем я так говорил, что он ни хрена не боксёр…
Неизвестный там один стрелял из охотничьего ружья и вообще начались страшные эники-беники.
Какой-то гай в Верхнеаремзянское на мотоцикле привёз и началась, блять, квинтер-минтер, жаба.
Можно же было тихо сидеть в уголочке, а не хозяйке руку под юбку совать.
Не пришлось бы потом убегать по кастрюлям с компотом и щами.
И утратить вульгарную связь не пришлось бы со стрёмными всеми вещами.
В Ворогушенское въехал под утро и началась там позорная эни-бени-раба.
Сияющая пустота молчит беспробудно и часами пришедших ласкает.
Если мы дети галактики, то дальше галактики нас никуда и не пускают.


.
.
***
Белые кораблики в нестерпимой тоске
По небу плывут, по дороге и по башке.
Был и я когда-то рысаком; ехал в Зареченский с Греком и Хищником и там дрова колол.
Нам за это хищниковская бабушка давала самогон. Вот это был рокенрол!
А утром к автобусу шли, под ногами ледок. Бывшая классная руководительница: ты куда, володь?
Я устал, блять, онанизмом заниматься в ваших НИСах и ЦНИЛах; на воздухе стану дрова колоть!
А вечером два раза забрали в милицию и хотели нас с Хищником посадить в вытрезвитель.
И на улице Хохрякова люди от меня шарахались: я шёл по ней как истребитель.
А потом ночью сидели на кухне и пили портвейн из синих чашек.
И мне казалось, что я молодой, кудрявый и глупый, словно барашек.