Андрей Бабицкий

В юности с подачи философа Вити Аксючица, который по совместительству какое-то время пребывал в статусе моего тестя, я был зачарован Фридрихом Хайеком, нобелевским лауреатом, вдохнувшим душу и мораль в рыночную теорию. В нагрузку к нему шёл и Фридман, вдохновивший на ратный подвиг небезызвестных «чикагских мальчиков».

От строк книги Хайека «Дорога к рабству» веяло сверхчеловеческой джеклондоновской силой — воля, ответственность, сила, рынок актуализирует и выталкивает на подиум успешных и активных, тех, чьей неутомимой работой движима карусель истории.

Конкуренция, борьба, столкновение и противостояние противоположных интересов немногих, но деятельных хранителей таинства синергии постоянно сдавливают пружину, которая, стремясь разогнуться, толкает вперёд инертную человеческую массу.

А потом как-то, уже в самый разгар перестройки, я прочитал чудесную статью философа Гачева, который с тоской писал о том, как бережно, хотя и неосознанно социализм пестовал неудачников, создавая для них социальные ниши, в которых те имели возможность тихо отсидеться, не обращая никакого внимания на ропот стихий и противоборство человеческих воль за окном.

Я помню, что представил себе, скольких прекрасных, но слабовольных людей, имеющих такие понятные пристрастия, как непреодолимая тяга к алкоголю, удерживала от окончательного падения необязательная и бессмысленная работа, на которой можно было только присутствовать, и крошечная, но обязательная зарплата.

Памятником социализму можно назвать «Москву — Петушки», этот вечный теперь уже гимн пронзительному желанию заменить что-то на ничто, уязвимости, тщедушию, культивируемому несовершенству физического тела, непригодного для какой-либо полезной деятельности и кристальной сиятельности духа.

Я отложил Гачева в дальний угол сознания — мне его мысль была крайне близка и симпатична, но она пока ещё не вполне уживалась с джеклондоновским рыночным сверхчеловеком, который в то время открывал для меня двери в неведомые и правильные антисоветские миры. Понадобилось ещё много времени, чтобы начало складываться понимание условности и необязательности ключевых рыночных понятий, которым в упоении внимало перестраиваемое общество в надежде обрести те самые воспетые одним из первых соловьёв перестройки — Ларисой Пияшевой «пышные пироги».

Команду российских реформаторов тоже называли чикагскими мальчиками, однако они скорее были ухватистыми и хитрожопыми хлопцами, получившими доступ к штурвалу благодаря всё тем же советским клановым механизмам, транспортировавшим новоиспечённых рыночников в кремлёвские кабинеты из редакции газеты «Правда», райкомов комсомолов и прочих околовластных по большей части партийных структур. Но их хитрожопость проявлялась исключительно в пронырливости, рыночную же кашу они заваривали по рецептам, неумело передранным из брошюр всё того же Фридмана и под чутким руководством слетевшихся на вселенскую «мародёрку» американских консультантов и специалистов.

Выстроенный ими рынок напоминал гигантскую живодёрню, начавшую с хрустом, в промышленных масштабах перемалывать в кладбищенский перегной миллионы российских граждан, не обладавших криминальными навыками и потому куда-то там не вписавшихся. Это было настолько омерзительно и криво — заполонившие всё жизненное пространство бандитские рожи, комсомольцы, поднимавшие миллионы долларов за счёт банального перекупа, несчастные преподаватели вузов, инженеры редких специальностей и высокой квалификации, не имевшие возможности прокормить семьи и с пластиковыми баулами клиньями потянувшиеся за трикотажным хламом в Китай и Турцию. Ни жить, ни дышать, ни радоваться в этой атмосфере чудовищного хамства, когда оказались востребованы и бойко пошли в дело все наихудшие свойства человеческой натуры, было решительно невозможно.

Но мне мнилось, что причина — в наших рукожопых реформаторах, исказивших облик подлинного рынка — чинного, благородного, что называется, с человеческим лицом. Его надо найти, поднять из скрижалей, как пытались отыскать истинного Ленина наши шестидесятники. Но точно так же, как не удалось шестидесятникам, не вышло и у меня. Сегодня на дворе — всё тот же рынок, лишившийся, правда, тех устрашающих криминальных черт, которыми его оборудовали ельцинские хлопцы. Вся позорная мишпуха, расхватавшая жвалами страну в 90-е годы прошлого века, ныне навела на хари чудное благообразие и вычеркнула из своей родословной период первоначального накопления капитала, проще говоря, банальной «мародёрки». Она держит морду кирпичом: дескать, первородный грех за истечением срока уже не должен считаться преступлением. Замечу по ходу дела, что должен и будет так восприниматься, пока не будет найден способ купировать глубочайшую травму, нанесённую грабежом и растаскиванием великой страны.

На Валдайском форуме президент Владимир Путин рассказал собравшимся о том, что одним из главных достижений Октябрьской революции стал страх, вынудивший западные страны внедрить у себя разнообразные элементы социализма. Опасаясь популярности левых идей и настроений, они начали менять капиталистическую систему путём формирования механизмов торможения силы, выкачивавшей из человека все соки. Это значит, что чистый рынок, если вынуть из него все предохранители, заложенные в систему страхом перед социальной революцией, вообще не слишком дружественен к человеку. Правы были классики — ради прибыли капиталист продаст верёвку, на которой его же и повесят.

Внести человеческие элементы в эту бездуховную, антигуманную систему, как выясняется, можно, но как раз за счёт ограничения, подтормаживания бездушной руки рынка, которая ледяной хваткой держит за горло всякого, кто очутился в объятиях конкуренции, рассчитанной на то, чтобы вытеснить с поля слабейшего и не умеющего обойти на повороте более напористого соперника.

И рецепт общественного обустройства — всё же не коммунистическая идея, а умение не оскотиниться в стремлении выкрутить из реальности наибольшую прибыль. Есть масса вещей в русской культуре, которые позволяют держать равнение на такие человеческие свойства, как бессребреничество, нестяжательство, ощущение общности и взаимной ответственности, умения понимать и чувствовать чужое как своё. Уже должно стать очевидным, что социализма нам не построить, вон даже у братьев-китайцев с этим ничего не вышло, они даже уже и не пробуют. Но если мы точно будем знать, что хотим в качестве национального идеала иметь не рыночного человека, а человека мягкого и доброго, умного и сочувствующего, готового помочь ближнему и дальнему, любящего близких, друзей и родину, легко сбрасывающего с себя путы обременения бизнесом ради того, чтобы пойти защищать братьев в Сербии или Донбассе — тогда нам будет проще избавиться от необходимости обязательно занять чью-то сторону в этом непрекращающемся споре между «красными» и «белыми».

ссылка


От редакции ФИНБАНА


Герман Садулаев

***
Вы помните, как отправляли факсы?
И секретарши в декольте
С бокалов слизывали брызги
Молдавского Алиготе?

Как Ксеркс царил над нами ксерокс,
И зажигалками пьезо
Пылали юные банкиры
В огне чеченских авизо.

Всё возвращается на круги,
И скоро нам отключат С.В.И.Ф.Т.
Мы будем яркими как боги
Достав из нафталина клифт

Малиновый. И снова клипсы
И леггинсы, и ты, о брют,
И запоют повсюду Лепсы
Хотя они и так поют.

Мы напечатаем платежки
На антикварной Ундервуд,
И будут чековые книжки
И бухгалтерии талмуд.

Ко мне моя жена вернётся,
Любовница перезвонит,
Мы с ней опять поедем в Ниццу,
И пропадёт радикулит.

Уже заволосятся плеши
И почернеет ус седой.
Я буду снова пить как лошадь,
Дурной, здоровый, молодой.

Тащи скорей бутылку, стопку,
И в раковину вылей чай.
Эй, кто там держит С.В.И.Ф.Т. за кнопку?
Давай, родимый! Выключай.
.
.
Стихи про гидроудар и эффективного менеджера
Саяно-Шушенской трагедии посвящается

Помните, когда старый механик нервно
Теребил в руках расчёты, Вас разбирал смех:
Эффективному менеджеру не нужны инженеры,
Эффективный менеджер сам знает всё лучше всех.

И потом, ну что за расчёты это:
Килотонны, секунды, давленье, какой-то паскаль, миллион атмосфер!
А где дивиденды, проценты, откаты, распилы бюджета?
Эмиссии, бонусы, акции, курсы, оффшорный трансфер?

И нечаянно вылив вдову клико на свои бриони
Вы гнали спеца взашей, под одобрительный шёпот подлиз:
Пиздуй из конторы, мудак,
И не срите нам в борозду, старые кони!
Здесь вам не совдеп с инструкциями по эксплуатации
и прочей бюрократической поебенью,
а свободная экономика, капитализм!

И старый механик вышёл, печальный и бледный.
Стоял в коридоре и плакал, делая вид, что протирает дешёвых очков оправу:
Если я такой умный, почему я такой бедный?
По всему выходит, эффективный менеджер прав…

Когда не выдержали старые механизмы
Работавшие на пределе и за пределом,
Чтобы зарабатывать деньги эффективному менеджеру
И его блядям.
Получился «гидроудар».
Задрожало плотины тело.
Понеслось, по турбинам и лопастям.

И погибли какие-то рабочие, немного, не больше сотни.
Ну, может, двух.
По телевизору выступили в новостях субботних
Президент, министры, губернаторы.
Показали одну вдову.

Всем дадут, сказали, по миллиону рублей. Из кармана бюджета –
То есть, от других вдов страны.
Эффективного менеджера не задели и рикошетом.
Эффективные менеджеры нашей экономике как прежде, очень нужны.

Посадили в тюрьму виновного.
Задержите дыхание:
Ничего удивительного, всё одно к одному:
Виновен во всём оказался старый механик!
Ах, нет!
Посадить не успели.
Он ведь это, того.
Утонул.

Гой ты Русь, моя Русь!
Долго ль спать тебе муторной, прелой?
Комиссары, вернитесь!
Без вас не унять беспредел!
Грезится ли мне, видится ли:
«Эффективный менеджер? – На виселицу!»
«Крепкий хозяйственник? – Расстрел!».

Герман Садулаев