222
Родился в Баку в 1969 году, окончил школу в 1986-м. Заодно закончил двор, улицу и квартал, о чём следует сказать особо. Это было одно из самых последних многонациональных гетто на Земле. Потому что жили там евреи разных национальностей – горские, европейские, грузинские и даже курдистанские, все говорили на своих языках, и соблюдали свои собственные правила – кто ходил со скрипичным футляром, а кто, что называется, с кинжалом. Это было место, где ещё звучал в моём детстве загадочный “священный язык” горско-еврейской знати, а рядом был слышен чистейший литовско-белорусский идиш, с его бесподобным напором на “ы” и на шипящие. Этот мир был слишком хорош, чтобы существовать долго, и в один прекрасный момент население нашего квартала рассыпалось по свету, как строители Вавилонской башни, создав, впрочем, небольшой филиал в Земле Обетованной. Мои родственники, переехавшие в Москву, так долго колебались между той самой Обетованной Землёй и Америкой, текущей молоком и мёдом, что я успел закончить 2-й Медицинский университет, аспирантуру, поучиться в Литературном институте, академии “Торат Хаим”, поработать заведующим отделом физиологии человека в Биологическом музее, написать несколько статей по физике мембран и стать преподавателем биофизики в Медицинской академии. А дяди-тёти успели состариться настолько, что даже поход на базар за овощами стал для них далёким и полным приключений путешествием. Как говорил мой дед, считавшийся мудрецом и в юности учившийся в Тегеранской ешиве: мужчина и даже иной раз и женщина испытывают в своей жизни истинное потрясение трижды: когда узнают, что умрут, когда узнают, от чего, и когда узнают, когда.

facebook


Проза Амирама в ФИНБАНЕ
Воспоминания Амирама в ФИНБАНЕ

Публицистика Амирама в ФИНБАНЕ
Амирам Григоров — Сталинские чтения



.
.
***
Рыбки дремлют в стекле, пахнет мебель орехом калёным
Бабка съела эклер, запивая вчерашним бульоном
Это просто болезнь, вот расплакалась, что не осталось
Ничего на столе – мозговые явления, старость.
А над миром – река, тонут Ясли в задымленной выси
И в сухих облаках самолёты идут на Тбилиси
Медицинских карет виден бег, огибающий землю,
На Метехской горе огонёк неприкаянный дремлет
Отцветают дворы, чахнут сосны и сохнут перины
И поют комары на своём языке упырином
Бьют куранты поклон и трезвонят послушники в храме
И за синим стеклом спит грузинская рыбка гурами


.
.
***
Тут абрикосы съем да плюну —
Так, для варенья, да и то,
Чтоб мусор вынести в июне
Рукою тянешься к пальто,
Видать, зима в своей яранге
Колдует над одной шестой,
Как ты устроилась, мой ангел
Поговори со мной, постой,

Не тишиной меня порадуй
А вновь, за тысячей морей,
Поведай, как блестят спорады
Над горской улицей моей,
И, в наступление киппура,
Над серых скверов неглиже,
Готовые к закланью куры
Кудахчут с верхних этажей,

Пропахли смертью переулки
Фонтан, стоянка и райком
И мы, идущие с прогулки,
Держась мизинцами тайком.
Да будет этот вечер — вечен
И облака его — легки,
И курам не разрубят печень
И не сломают позвонки

Сочится синяя водица
Из пасти каменного льва,
И бесконечно повторится:
Печаль, куриная мольба,
Спорады цвета купороса
Круги на море от воды
И абрикоса, абрикоса
Неповторимые плоды.


.
.
road movie (цикл)

***
Скажи это лично, что ждать до сих пор не устала,
Пока электричка минует пустой полустанок,
Который крест-накрест кладбищенской сказкой подёрнут,
И площадь грязна, как советский червонец потёртый.
Скажу это лично – судьбу не желаю иную –
Пока электричка пустой полустанок минует.
Под лампой желтушной, валун ли, могильный ли камень,
Лишь чертит картуши бессрочная ночь светляками,
Я лягу пораньше, ты скажешь, любимый, так жаль, но
Пусть блеет барашек до присвиста раны кинжальной.
А родина – только созвездье сигналов на трассе,
Разлука надолго, ночлег на нечистом матрасе,
Кронштейны и свечи, глухие заборы и штольни,
До встречи, до встречи давай поцелуемся, что ли.
.
.
***
Бежать сквозь тамбур делом плёвым
Ты счёл, конечно, сгоряча,
Когда посадский с диким рёвом
Прошёл Заветы Ильича,

А контролёрам крыть по маме
Совсем, волкам, не западло,
И лишь светило над холмами
Встаёт и жарит сквозь стекло,

Ещё цыганки ходят стаей
Культурных граждан разводя
И вечный лёд на окнах тает
Сходя подобием дождя.

А мы уходим с карантина,
В тоске безбрежной, как во тьме,
Когда безногий с концертино
Поёт протяжно о тюрьме.

Гляди, края твои родные:
Бескрайний лес, тоннель, забор
И дуют в тамбуре блатные
Пустив по кругу беломор,

Но где тот свет в конце маршрута,
Осенний морок, майский гром?
Лишь солнце встанет на минуту
Над небольшим твоим холмом.
.
.
***
Древним бытом, зарытым в минувшем,
Всем как есть, без особых затей,
Пахнет кладбище, к ветке приткнувшись
У железнодорожных путей

Не перина, скамья на вокзале —
Есть ночлег у просторной страны,
И часы не на шутку отстали,
Лет на сто, от перронной стены

Завывая от страха, протопал
Людоед азиатских полей,
Тепловоз — уцелевшим циклопом.
Не осилил его Одиссей,

И не ярый, не громкий, без драки,
Волоча перемызганный груз,
Постаревший народ из Арсаки
Ожидает Советский Союз.
.
.
С. Брелю

Идя с папиросой в продымленный тамбур,
Взгляни как пейзажи просты:
Робеют рябины, грустит топинамбур
И реки ползут под мосты,

Покуда за стенку из катаной стали
Прощальный гудок не проник,
Алтайские ели, сибирские — спали
Уныло бродил проводник

И слушал, как стонут усталые оси
И охает ветхий вагон
Как медленно день оседает, и осень
Бросает деревья в огонь,

И тёплая влага стекает с обочин,
Почувствуй, как ветер затих,
Как мой электрический текст обесточен,
А также лишён запятых,

Гляди, как мелькают заборы и ямы,
Снимая соринки с лица,
Как родина тлеет и огнеупрямы
Её золотые сердца.
.
.
***
Над полустанком сумрак сер,
На шпалах – каплями – мазут,
Под маркировкой «СССР»
Вагоны рыжие ползут.

Они который год подряд
Идут из брошенной страны,
Где остаётся Ленинград,
И стяги, как рассвет красны,

Где плакал мишка из флажков,
Сверкали спутники с небес,
Вода с бетонных берегов
Вращала лопасти на ГЭС.

Они стремятся прямиком,
К пределу дальнего пути,
А у Харона есть паром,
Чтоб их туда перевезти,

По само дальней ветке, по
Веленью стрелок золотых,
Поеду в вечное депо
Я на последнем среди них.
.
.
***
В гремящем тамбуре молчишь, закат неодолимо горек
Над треугольниками крыш и позвонками новостроек,

И тут какой то мужичок минуту верную находит,
Встаёт, и, дёргая плечом, петь принимается в проходе.

Знакомы эти песни всем, про мусоров и птицу в клетке,
Про травы первые в росе и друганов на малолетке,

Про бесконечные поля, про стужу зимнюю и вихри.
И замолчали дембеля, студенты пьяные притихли.

Тут отвернёшься, лбом в металл уткнёшься, улыбаясь, с тем лишь,
Чтоб слёз никто не увидал, и будет, позже, как задремлешь,

Любовь святая, на века, кульки с крыжовником, рассада
И будут падать облака за колокольнями Посада


.
.
***
За горизонтом пыль, эфир мелеет,
Стекает небо сквозь,
И возле улья медленно медея
Срезает воск

Немного снов отложено до завтра —
Стучит, скрипит доска,
И не дошёл кораблик аргонавтов
До первых скал.

Где самый край, где будет свет всё гуще
И где сочнее плов,
Элладских звёзд, над морем стерегущих
Своих сынов,

И что потом? Не пурпурные сети,
Не сахар и не лён,
А только воск останется на свете,
К венцу времён,

И станет мир, в каком ветра уснули,
В котором смерти нет,
Ночная пыль, медея возле улья,
И млечный свет.


.
.
***
Пьяна эта вишня красна эта площадь
Трофейны в метро витражи
Пока наши флаги кренит и полощет
Про главную песню скажи

Скажи мне отчизна за боль и за стимул
За павшие в поле огни
За радиоголос, что шепчет: «прости мол
Закончились все трудодни»

За тех кто домой возвратились живыми
Не сдавшись земле и воде
За то что твои облака дрожжевые
Пропали неведомо где

Скажи о бурьяне над узкоколейкой
О лодке подводной в раю
И спой на прощанье славянки с еврейкой
Протяжную песню свою

Скажи мне про голод про рынок тишинский
И спутника краткий полёт
О том, как в тебе умирает дзержинский
Но только никак не умрёт


.
.
Имена Четырёх земель

1
Живём мы с бабкой, а мама моя умерла,
Отец уехал в Литву и пропал в Литве.
Близ нашего дома овраг, и шуршит листва,
И на огороде цикады трещат в ботве.

Мне рав сказал – захочешь у Б-га спросить
Спроси одно, лишь то, что важней всего,
А наша страна – две Польши и две Руси,
И среди них еврейское наше село.

(Четыре земли, где жил мой народ, четыре земли,
Мой сахарный мир, где вишни цвели и мальвы цвели,
Где кантор один, один меламед и одна река,
Один сапожник, но целых три скорняка,
Где резник один, где сойфер один, и один портной
И два раввина, старый и молодой)

И как-то раз, на луг выгоняя гусей,
Подумал я о грядущем, укрытом мглой,
И попросил В-евышнего, мглу рассей
Открой грядущее мне, Г-сподь, открой.

Тут мир мой забылся великим страхом и там
Его светила и тверди размякли в слизь,
А над грядущим рассыпалась темнота
Как будто вечные тучи его разошлись…

(Четыре земли, где жил мой народ, четыре земли,
Мой сахарный мир, где вишни цвели и мальвы цвели,
И нам не сыскать иной подобной страны,
Где добрые овны тучны, и гуси жирны,
И курочек полные клети, творог, что твои облака
И вымя козы исполнено молока)

Ой, бабушка, я увидел грядущий век
Где мы погибаем, где больше мы не живём,
Где наших потомков дотла сожжёт Амалек,
И пепел рассыплет ветрам по всем четырём,

А бабушка гладит меня, говорит «молчок,
Наслушался ты историй о древних годах
Возьми карамельку, Лейбеле-дурачок
И точно рукою снятый, уйдёт твой страх!»

(Четыре земли, где жил мой народ, четыре земли,
Мой сахарный мир, где вишни цвели и мальвы цвели,
Где кантор один, один меламед и одна река
Один сапожник, но целых три скорняка
Где резник один, где сойфер один, и один портной
И два раввина, старый и молодой)

Побелены стены у хаты и пол досчат,
Подсолнухи у забора, менора в окне,
А я всё слышу, как в пламени кости трещат
И бедные мои внуки плачут в огне.

Ой бабушка, наша хата полна добра
Но что-то стала горька твоя карамель…
И Б-жьи звёзды снова встают от Днепра,
Холодные, как имена Четырёх земель.

(Четыре земли, где жил мой народ, четыре земли,
Мой сахарный мир, где вишни цвели и мальвы цвели,
И нам не сыскать иной подобной страны,
Где добрые овны тучны и гуси жирны,
И курочек полные клети, творог, что твои облака
И вымя козы исполнено молока)

2
Когда я уехал, давным-давно, из нашего городишка
Где дождь прошёл, привезли кино, задумали радиовышку,
И место, откуда пойдёт сигнал, уже отмечали вехой
Мой маленький сын во дворе играл, цвёл вереск, а я уехал.

Мой первенец, мэнчелэ, сахарный мальчик, ты где
Как мать моя, добрый, курчавый и тёмный, как дед,
Смотри, мой цыплёнок, луна над местечком встаёт
Покажешь ей деньги, и будет хорошим весь год

А время было – вспомнить не жаль, и помню, и не жалею —
Над улицей Радио дирижабль и Сталин на мавзолее,
А что перегибы, и что война? Как только оставишь ясли
Поднимется и расцветёт страна, в которой ты будешь счастлив.

Мой первенец, мэнчелэ, сахарный мальчик, ты где
Как мать моя, добрый, курчавый и тёмный, как дед,
Смотри, мой цыплёнок, луна над местечком встаёт
Покажешь ей деньги, и будет хорошим весь год

Потом я увидел, спустя года, как радиовышка тлеет,
Летит ковыль и бежит вода, и ни одного еврея
А дом мой цел, и лишь прежний свет течёт через крышу в осень
А маленького моего там нет, как будто не было вовсе

Мой первенец, мэнчелэ, сахарный мальчик, ты где
Как мать моя, добрый, курчавый и тёмный, как дед,
Смотри, мой цыплёнок, луна над местечком встаёт
Покажешь ей деньги, и будет хорошим весь год

И снится мне иногда-иногда, в краю, где витают души,
Горит местечковая наша звезда, и вижу я, оглянувшись,
С печалью, что не познать иным: ты машешь и машешь снова
Мне вслед, как будто сбиваешь дым или гладишь корову

Мой первенец, мэнчелэ, сахарный мальчик, ты где
Как мать моя, добрый, курчавый и тёмный, как дед,
Смотри, мой цыплёнок, луна над местечком встаёт
Покажешь ей деньги, и будет хорошим весь год


.
.
Памяти жертв Геноцида армян в Турции

Ты скажешь «мугам», а слышно «погром, погром».
Не ешь и не пей, а шепчи на своём арго:
«Не прячь ничего, не надо пустых затей,
Ведь вещи переживают своих людей».

Ты любишь пожить, такая у нас любовь,
И руки полны рассвета, и рот — зубов,
И пальцы худы у ветра, и ты, дрожа,
Запомнил своих соседей лишь по ножам.

Теперь от жара теки, от мороза млей,
Ведь ты остаёшься вечным в своей земле,
Как от сверчка остаётся его шесток
И от сапожника имя и молоток.


.
.
***
Приходится жить, Мустафа, тяжелей и режимней
О прошлом, почти позабытом, давай, расскажи мне
Где снулы платаны и горные грозны потоки
И ветры жестоки под небом моих каппадокий.
Тебе не понять, Мустафа, что для Б-га – мы рыбы
У самого синего понта, смиряя порывы
Кончается ветер, скажи мне про запах мастики
Что сладкие волны отчизны не стихли, не сникли
Чем дольше живёшь, Мустафа, тем сильней умираешь
Закон этот древен, увидишь – у самого краеш
ка мира протянуты сети протянуты сети
Когда тебе будет, как мне, ровно тридцать столетий


.
.
Тут, говорят, родился Алексей Ивантер. Мы с ним как-то разминулись в Баку, но таки пересеклись в Москве. Ивантер натуральный невоспитанный грубиян, но зато ценен тем, что он из наших. Это, в общем. тоже еврейский партизан, настоящий зелот, ни перед кем шапку не ломает, и вообще — крутой он мужик и авиатор. Ивантер сполна оправдывает мою теорию, что если ашкеназа выдержать на Кавказе, отмыть его там от суржика, мамалыги и ковриков с лебедями, то получится человек настолько ценный, что лучшего и желать нельзя. Ивантеровская книга «Дальнобойная флейта» была у меня настольной несколько лет. Пока не надоела. Но без обид, мне вон даже Блок когда-то и то надоел. До 120, Ивантер, и держи-ка стихи, что я за эти годы тебе понаписал. Прости, получилось дохуя и, в основном, графомания, но из песни снов не выкинешь)

Бакы

Ивантеру

Химическим светом над морем горят арабески,
И блики на солнечных стенах немыслимо резки,
И ласточки плачут и не завершается лето,
Где зелен был Киров и был комиссар фиолетов.

И помнят твои рядовые, мучитель мой нежный,
Как слабой рукою подвязывал галстуки Брежнев,
Куски облаков над беспечной моей головою,
И как перейти через поле твоё силовое,

Где были объятья твоих небольших расстояний,
Когда насовсем из тебя исчезали армяне
Когда нас делили на части в неведомом штабе
И семьдесят первый автобус тонул в нар-шерабе?

Теперь заревут корабли. Не увидимся вскоре
И только твой шарик блескучий спускается в море.
Над мёртвым фонтаном, аптекой и книжным пассажем,
Над старым бульваром, где жёлтый касатик посажен
.
.
***
Земля эта вечная, кто же покажет другую,
Где спят, не тоскуя, и где глухари не токуют,
Другую, где беды роскошную ниву не снищут
И стылые ветры насквозь не продуют жилища?

Тут долгое эхо свивается в брошенном звуке,
Выходят из леса не мери, не веси, но буки,
И малая рать, что набрали Кирилл и Мефодий
Уносит на копьях обрывки афинских мелодий.

Земля эта вечная с привкусом горького пойла
Лежит под ступнями, легонько пружиня, как войлок,
До самого неба чертой пролегает, прямая,
Пока не раскроется ямой, меня принимая.


.
.
***
Отсекая колосья созвучий на ниве Невы
Не слегка постарев, а скорее, едва обрусев
Рассыпайся цветком огневым, оставайся немым
Макаронником Росси, застывшим на первой росе
В меховые подушки погоста уйдя на аршин,
Утопая весной, вспоминая огонь навесной
На блокадных костях — джаггернаутом мёртвых машин
Ты достанешь любого одной достоевской слезой
С ленинкраденым именем и петроданной зарёй
Над песочной землёй и протоками цвета трески
Где снуют водомерки. Случайно меня не зарой
На нерусском панно в нееврейские эти пески
И как чижик взлетит и горгоны оград запоют
Угреватая тень оживёт на мосту угловом
И на крейсере тёмном зажгутся гирлянды кают
И останется мир в белизне под финальной главой —
Уберёшь и меня под гранит, под кондовый модерн.
Словно красочный слой, отлетит со стволов береста
И как в синематографе, тонущий в синем матэ
Медный ангел заплачет. Зачем, перестань, перестань


.
.
***
Когда рассвет над Нерезиновой
Цветёт, похожий на розан,
И ты хоть громом разрази меня,
И хоть не верь моим слезам,

Я выйду в спелую черёмуху.
В сирень, горчащую во рту,
Где фонари палят без промаха
В коломенскую черноту

Где кошки, с их ночными войнами,
Депо стальные молотки
И ветер гонит иглы хвойные
Бегониям под ноготки

И поливалки жёлтой конницей
Ползут рядами по траве
Зачем, скажи, теперь бессонница
Моей холодной голове,

Зачем мне смерть на белом мостике
Свинцовый маршал в галифе,
Зачем московские агностики
В час пополуночи, в кафе,

Пустой трамвай, ползущий с грохотом,
Печаль Луны во тьме аллей
И под высоткой, в сквере крохотном —
Неумолимый соловей,

И облака над блёклой яузой
В ночи, подсвечены едва,
Пока ещё не виснет браузер,
Покуда мышь моя жива?


.
.
***
Проснёшься вдруг — до шорохов метлы,
И гулкий мрак, лишь изредка менты
Проедут по сплетению дорог,
Где одинокий светится ларёк,
И дремлет, превратившийся в аул,
Кусок Москвы на Пресненском валу.
«Беги туда,  мой свет, беги, беги
К бескрайним водам медленной реки»

Когда-то, в общежитии пустом,
Бутылки громоздились под столом,
И, с девушкой товарища, одни
Мы из окна смотрели на огни,
На город свой, а город весь погас,
И мчались тучи в предрассветный час.
«Беги туда, мой свет, беги, беги
К бескрайним водам медленной реки»

Я на неё старался не смотреть,
Не по себе мне было, и про смерть,
Про индуизм, вдову и палача
Она вещала, в воздухе чертя
Горящей сигаретой. Мир жесток.
Ночь избывала и белел восток.
«Беги туда, мой свет, беги, беги
К бескрайним водам медленной реки»

Мы не встречались больше никогда.
И помню, как последняя звезда,
Скрывалась с неба, предпоследней вслед,
Там, где чернеет Университет,
Как спал в росе автомобиль ГАИ.
Прощайте, девяностые мои.
«Беги туда, мой свет, беги, беги
К бескрайним водам медленной реки»

«Она пропала в Индии, братан»
Товарищ мне сказал, а я врата
Представил,  в темноте, в земле иной,
За ними — реку, с море шириной
Чьи берега огнём покрыты сплошь  —
Горят ряды людских змеиных кож.
«Беги туда, мой свет, беги, беги,
К бескрайним водам медленной реки»


.
.
***
Я помню склон, пырей и кашку,
Где глубоко, как было сил,
Безвестный фраер имя «Машка»
В скалу обрыва вколотил,

И были как-то дико жалки
Задворки тигра между стран,
Мочой воняли раздевалки
И пах мазутом ресторан,

Был под брехнёй про мирный атом,
Чернильной ручкой, вновь и вновь,
Какой-то Гоша руган матом,
А снизу — что-то про любовь.

И за косой, где с перепоя
Бутылки били о помост
Пивные пробки вдоль прибоя
Сверкали, как осколки звёзд,

Так много выдано за счастье,
Что расплатиться не вольны,
И проступали у запястья
Узоры будущей войны.

2006


.
438e486dd5Мост 33 (Мост Си-о-се поль)

Я свиданье назначил тебе в соловьином саду,
Где дрожит серебристый ручей, отражая звезду,
И цветы абрикоса поникли в обильной росе.
Я свиданье назначил тебе близ моста Си-о-се.
Я не смерти боюсь, а боюсь, что тебя не найду,
Мы с тобой две осы, утонувшие в чёрном меду.

Ты свиданье назначила мне в пене шёлковых слив,
У калитки запретного сада, про стыд позабыв,
И пока ветер жаркого дня не сорвёт лепестки,
Мы с тобою забудем про гнёт исфаганской тоски.
Я не смерти боюсь, а боюсь, что тебя не найду,
Мы с тобой две осы, утонувшие в чёрном меду.

За оградой чудесного сада не вянет листва,
Для тебя я ещё не рождён, для меня ты мертва,
Чья–то доченька бродит в саду, с жемчугами в косе,
И звенит серебристый ручей близ моста Си-о-се.
Я не смерти боюсь, а боюсь, что одна лишь она
Пробуждает крылатых созданий от долгого сна.


.
.
Некошерная поэма

Я помню из детства – не стыли кавказские реки
И снежная шапка светилась, не то на Казбеке,
Не то на Эльбрусе, над облаком, на горизонте,
А рядом Машук открывался, похожий на зонтик.

А помнишь, в подклети сарая, где спали наседки
Сидел за оградой, большой поросёнок соседский,
Ленивый, печальный, он не откликался на имя,
Лишь ел из корыта и хлопал глазами пустыми?
А помнишь, как ты подбирал все помятые сливы,
Давал поросёнку, а тот ими хрумкал, счастливый,
А помнишь, ты палые груши волок в одеяле,
Кормил поросёнка, а мы над тобою смеялись,
А тот, лишь завидев тебя, поднимался и хрюкал
И мордой, потешной и глупой, он тёрся о брюки,
А ты его гладил по туго натянутой холке,
А мы потешались «он друга нашёл» втихомолку?

Я помню из детства – сосед одинокий, Азарий,
Копытами и требухой торговал на базаре,
А рядом, укрывшись под тентом от первой капели,
Казак продавал беляши по пятнадцать копеек.

А помнишь, однажды, мы стулья во двор выносили,
Столы, табуреты, а ты помогал нам по силам,
Был двор весь в снегу неглубоком, как будто побелен
Был за ночь, и в чёрном казане колбасы кипели,
Всем кубики жира давали из миски лужённой,
Все пели и пили, и славили молодожёнов,
Хохляцкие песни звучали, как это веками
Тут было, и сладкое мясо крошили на камне?
А помнишь, наутро, едва пробудившись, спросонок,
Ты вышел к сараю, туда, где сидит поросёнок,
Неся апельсинные шкурки, объедки, и с ними
Тайком со стола унесённые два апельсина?
А там было тихо, заснежено всё, и открыто,
Лишь мёртвую синюю голову возле корыта
Пустого, в кровавом ледке, ты увидел, и тут же
Упал, а потом две недели был сильно простужен?

Я помню, как петелы перед рассветом орали,
И помню, как тощие куры квохтали в сарае,
И как на трамвайных путях грохотали вагоны
И тихо свистел во дворе аппарат самогонный,
Я помню соседку – казачку с девической статью,
И помню старуху Филипповну, сватьев и братьев,
И прежние цены на рынке колхозном, и то мне
Порой вспоминаются, а поросёнка не помню


.
.
***
Превед, Медведково, айда
Прорезать путь по медиане
Пускай трамвайная война
Прогулки пешей идеальней,

А наша участь решена —
В панельном поле обниматься,
Где в чреве ветра — тишина
Как в мире плоских анимаций,

А дождь дрожит и мельтешит,
На каждой вывеске приделан
Страх о бессмертии души,
Неощутимой до предела,

Молчи Медведково, не лги,
Твои подснежники не тонут,
Запечетлей мои шаги
На плёнке мокрого бетона,

Прощай, Медведково, пока
Твой жребий спрятан и загадан,
Вот остаются облака
А мы останемся за кадром —

Твои каштаны-сторожа,
Твой снег, что смыт водой проточной,
И, еле слышные, дрожат
Медведки золотые в почве


.
.
***
Приходится жить, Мустафа, тяжелей и режимней
О прошлом, почти позабытом, давай, расскажи мне
Где снулы платаны и горные грозны потоки
И ветры жестоки под небом моих каппадокий.

Тебе не понять, Мустафа, что для Б-га — мы рыбы
У самого синего понта, смиряя порывы
Кончается ветер, скажи мне про запах мастики
Что сладкие волны отчизны не стихли, не сникли

Чем дольше живёшь, Мустафа, тем сильней умираешь
Закон этот древен, увидишь — у самого краеш
ка мира протянуты сети протянуты сети
Когда тебе будет, как мне, ровно тридцать столетий


.
.
***
Караванщик уйдёт за звездой, караванщик устанет,
Станет солью земли, станет вечером этого дня
Сниться нам, говоря, как легко умирать в арабстане
Что уходят туманы, последнюю влагу отняв

Он наверное прав, всё закончится, верно, и это
Никогда на земле не оставит заметных следов
И последние тучи помчатся сынами Ээта
Догоняя светило над морем последним, и до

Нискончания сроков не словят, и брошены за борт
Все слова и обряды, и станет пустей и лютей
Под созвездьем арго, и уходит, уходит на запад
Безграничное время уставших восточных людей.


.
.
***
Наш панельный атриум посерел, не отмыть теперь добела,
Даже лилия не цветёт совсем, а на юге она цвела,

Помню, что когда-то её принёс, на балкон, где хрустит бельё,
В незнакомую землю страны берёз вмял я луковицу её,

А откуда взял – не могу сказать, вот вам тресни моя башка!
То, скорее, Яшка, Абрама зять, вырыл луковицу с горшка,

Или это с Йосиного окна, там, где нету цветам числа,
Там, где делалась старой Хае весна, пока Хая не умерла,

В общем, это с родины, и никак здешний климат нам не помог
И, однажды, проснувшись от сквозняка, вижу — ливень через порог,

Бьётся дверь и ветер, что твой кларнет, и гремит на ветру утиль,
Улетело бельё, и лилии нет, видно, к югу нашла пути,

Где распустится под жильём чужим, где когда-то был нам уют,
Где табачники не пускают дым, соловейчики не поют.


.
.
***
Уже восток густеет красным тромбом
Но, видишь, в мире – разлитая дрёма
И только раздаётся рёв утробный
Улётных птиц вблизи аэродрома

Открыт балкон, не шелохнутся шторы,
Гирлянды бутафорские погасли,
Сбегают в ночь огни таксомоторов,
Как овцы, оставляющие ясли

Не думай об утраченном, не сетуй,
Ведь остаётся у потомков Сима
Земля, что собирает нас по свету
И обещает свет неугасимый

Представь же свет безудержный! И в нём вся
Энергия творенья, и вершина,
Мы, как один, когда-нибудь сойдёмся,
Что в таксопарке – все его машины,

И в той земле, неповторимой, хлебной,
Где, говорят ещё, хоронят сидя,
Без разницы, от света ли ослепнуть,
Или во мраке ничего не видеть


.
.

***
Пьяна эта вишня красна эта площадь
Трофейны метро витражи
Пока наши флаги кренит и полощет
Про главную песню скажи

Скажи мне отчизна за боль и за стимул
За павшие в поле огни
За радиоголос, что шепчет: «прости мол
Закончились все трудодни»

За тех кто домой возвратились живыми
Не сдавшись земле и воде
За то что твои облака дрожжевые
Пропали неведомо где

Скажи о бурьяне над узкоколейкой
О лодке подводной в раю
И спой о прощанье славянки с еврейкой
Протяжную песню свою

Скажи мне про голод про рынок тишинский
И спутника краткий полёт
Про то как в тебе умирает дзержинский
Но только никак не умрёт


.
.
Мэ турэ хостэнум

Только имя твоё мне останется. Знаю наверно,
Промычу через боль, как телёнок на бойне кошерной,
Это имя твоё в долгий миг, и недужный, не нужный
Никому, будто дождь, растекусь на июньские лужи.
Он оставит меня, Б-г, хранящий влюблённых и пьяных,
Покровитель безумных, звонарь бубенцов караванных,
Он оставит меня, так как небо с землёй — остаётся,
И еврейское, глупое сердце моё не забьётся,
Конвульсивно, бездумно, движеньями пойманной птицы,
Это краткое имя твоё да продлится, продлится…


.
.
***
Там, за борисовской волной, где у плотины сохнут тени
И дремлет яблонь ветхий строй среди разбойничьей сирени,

Там, где церквушка Б-жий гнев отводит, по колено в иле,
Спилили несколько дерев, и голубятню разорили,

И в час, когда за третий Рим текут ветра его в истоме
Взмывают к небу сизари, и каждый кажется бездомным,

А в их разровненном дому, где стынут новые рябины
Теперь не слышен никому бесплотный лепет голубиный.

Щебечет гравий привозной, и комариный воздух клеек
А ты, разбуженный весной, вдруг закемарил меж скамеек

И проступил сквозь пустоту, мир, бывший проще и понятней,
Где эти яблони в цвету, и вечный свет над голубятней.


.
.
***
За сталинкой с граффити «русский, не квась!»
Асфальт многослойный положен,
Когда-то здесь кирха на солнце пеклась,
На сложенный зонтик похожа,

А новое время, не знавшее кирх,
Оставило клумбу-корыто
И дальше, за сровненным кладбищем – цирк,
Похожий на зонтик раскрытый.

Я помню, весенним растопленным днём,
В тумане тонули черешни,
Мы с мамой вдвоём мимо цирка идём,
Сквозь свет нестерпимый, кромешный,

Сквозь шорох акаций, сквозь пенье песка,
Сквозь царство непуганых кошек
И помню сандалии на ремешках
И мамино платье в горошек,

И что, надо всем, в голубой высоте,
Звенела и билась посуда,
Затем темнота наступает, затем
Приходят, незнамо откуда:

Буфет полосатый – не дуб, не орех,
Нездешний цветок на гардине,
И тень колокольни на заднем дворе,
Поломанная в середине


.
.
***
Теперь проснёшься, как разбуженный,
А свет по городу летит
И воробьи парят над лужами,
Нагуливая аппетит,

И будто мы шагаем об руку,
Весной напитываясь всласть
И вечный рыболов на облаке
Свою настраивает снасть,

И там, где меркнет свет, на выходе,
В такую вязкую весну
Кого под этот вечер выхватят
Кого уловят на блесну,

Деревья протекают слёзками,
Трава щетинится кругом,
Где облака твои неброские,
В московском воздухе тугом,

Весной, над башнями Баженова,
Пока шаги мои легки?
И лишь Василия Блаженного
Не уплывают поплавки


.
.
А. Т.

Ты смотришь свой сон бесконечный и хочешь присниться
В стране, где растут на глазах молодые ресницы,
Где скоро становится месяц идущим на убыль
И под напряжением шепчут признания губы.
А в этой стране добела распалённых черёмух
Так много печалей и столько закатов червлёных,
И переливаются трупам родимые крови,
А в небе пасутся молочные тени коровьи.
Ты хочешь проснуться, вернее, не можешь забыться,
Сестрица алёнушка просит: не пей из копытца.
Тут плёнки пыльцы на зарёванных лужах весенних
И долгая жизнь, только этого мало, Арсений.


.
.
Безымянный солдатик

В кармане с немереной суммой
дыру залатаю,
Меня не забудешь, не думай,
моя золотая.
Захочется сердца на блюде —
достану не споря,
Я буду ручным чудо-ude
из южного моря,
Вскипевшего резко и бурно.
Наверно, успеем
Нарезать на кольца Сатурна
по рельсам сабвея.
А жизнь — не кастет по затылку,
а жизнь — это вектор,
Сквозь пробки в невинных бутылках
столичных проспектов.
Придётся полжизни отдать им.
Меня не обидишь.
Я твой безымянный содатик,
забытый, как идиш.


.
.
Закрыт базар на пригородной станции

Закрыт базар на пригородной станции,
Пустынен путь, кругом ни огонька,
Никто не вспомнит вечеринок с танцами
Напротив керосинного ларька

Засохли вишни и заборы рухнули
Без рам тут окна, без филёнки — дверь
Куда-то делись лавки со старухами,
Верней, понятно, где они теперь,

И деревянный терем парикмахерской,
Куртиной мха с торца оволосев,
Повален набок силою анафемской,
Вошедшей в раж по средней полосе,

А с двух сторон — движение дорожное,
И по мосткам, над старицей реки,
В Москву — с товаром, из Москвы — порожние,
Несутся в темноте грузовики

Их морды светят ямами белёсыми,
Рычат валы, сцепления хрустят,
И побоишься сгинуть под колёсами,
Неся до дома полведра опят,

Россия спит под грозовые сполохи,
И еле слышно, птица Гамаюн
Поёт, и осыпаются черёмухи
На землю предпоследнюю мою


.
.
Когда я был

Когда я был нездешним, чёрным, косым
(Что ни скажи, но это всё — внутри)
Мне тополя Москвы, что абрикосы,
Мне будто пальмы, были фонари

Когда печаль, бесстыдство и упадок,
Кипрей провинциальный у воды,
Шашлычный дым отечества нам сладок
О, сколь неподражаем этот дым!

И, о себе подумаешь, так странно,
Ты перезрел, а был вчера — щенок.
И свет звезды на самом дне стакана
Всё обещает будущее, но

Теперь — ловить звезду, лишь этот выход,
Сойдёт вполне, хоть смысла, в общем, нет.
Стихи, стихи, кому-то это прихоть,
Кому-то цель вращения планет.


.
.
Памяти жертв погромов в г. Баку

Ты скажешь «мугам», а слышно «погром, погром»
Не ешь и не пей, а шепчи на своём арго
«Не прячь ничего, не надо пустых затей
Ведь вещи переживают своих людей»

Ты любишь пожить, такая у нас любовь
И руки полны рассвета, и рот – зубов,
И пальцы худы у ветра, и ты, дрожа,
Запомнил своих соседей лишь по ножам

Теперь от жара теки, от мороза млей,
Ведь ты остаёшься вечным в своей земле,
Как от сверчка остаётся его шесток
И от сапожника имя и молоток


.
.
Подражание Даниле Кишу

Ты снова идёшь через мост, к собору, дорогой окольной,
Спускаются вниз облака, посмотришь — и нет колокольни,
Когда оглянёшься потом, увидишь — за улицей Тесла
Исчезла река под мостом, а дальше — дорога исчезла.

И думаешь, будто судьба незряча. Не то что жестока.
Не Сербия, нет — пустота в цепи изначального тока
(Того, что в тумане тугом сквозь нас непременно пропущен)
Ложится травой под серпом, и светится просекой в пуще.

Не Сербия, нет — тишина, вуковица, речник, подстрочник,
Не Сербия, только билет, который случайно просрочен,
И лишь над незримой водой, в том свете, молочном и лживом,
Твой голос звучит молодой, поющий о том, что мы живы.

И снится в чужой стороне, лет десять, а может, все двадцать —
Вот совы над Савой кричат, вот ивы над Савой клонятся,
Спят лодки рядами галош, оставленных возле мечети…
И вечная бабочка-ложь нас тёмной пыльцою пометит.


.
.
Пар у воды

Пар у воды. Спят бронзовые птицы,
Свинцовый свет не меркнет до утра
Наверно, здесь мне суждено родиться,
В кирпичных сотах Скобского двора.

Где безразлично, поздно или рано,
В чугун Невы сбегают небеса,
Прибитый к тучам ангел Монферрана
Глядит в мои незрячие глаза.

Туман съедает стены и аллеи?
Тяжёлый ветер в арках валит с ног,
Как я войду сюда, как я посмею
Перешагнуть неведомый порог?

И кто отмерит время для прогулок?
Средь городов иных, а может — стран
Приснится вдруг Фонарный переулок,
Поросший мхом заброшенный фонтан.

Другого нет, другое — позабыто.
Среди дворцов, мостов и колоннад
Я жду вестей у царского гранита
Который год, который век подряд.


.
.
***
Ты не скажешь, как Мао, мне о ветре-Востоке,
Нам осталось так мало, и, как раньше, жестоки

Все окрестные бури и пейзажи типичны,
Не кончается пурим в переулках кирпичных,

И на улицы-ульи свет из окон не брызжет,
Подсыхает багульник, и продления жизни

Ждут цеха на заводе, кабаки и бассейны
И последние бродят бронтозавры-бронштейны,

Только ужин не съеден, чай вечерний не выпит,
И уходят соседи в свой печальный Египет

Вдоль восточного ветра, чтоб однажды, по пьяни
Лечь в бурьян беспросветный и остаться в бурьяне


.
.
Уже восток густеет

Уже восток густеет красным тромбом
Но, видишь, в мире – разлитая дрёма
И только раздаётся рёв утробный
Улётных птиц вблизи аэродрома

Открыт балкон, не шелохнутся шторы,
Гирлянды бутафорские погасли,
Сбегают в ночь огни таксомоторов,
Как овцы, оставляющие ясли

Не думай об утраченном, не сетуй,
Ведь остаётся у потомков Сима
Земля, что собирает нас по свету
И обещает свет неугасимый

Представь же свет безудержный! И в нём вся
Энергия творенья, и вершина,
Мы, как один, когда-нибудь сойдёмся,
Что в таксопарке — все его машины,

И в той земле, неповторимой, хлебной,
Где, говорят ещё, хоронят сидя,
Без разницы, от света ли ослепнуть,
Или во мраке ничего не видеть.


.
.
Попрощайся Москва

Половина луны половецкой висит над высотками,
И советские звёзды из мокрого золота сотканы,
И косые сирени, от сока весеннего лопаясь,
В новодевичий сад распустили курчавые лопасти.
Не поверишь, Москва, по весне я твой ряженый суженый
Накрывай мне большую Полянку для позднего ужина,
Как хочу цепенеть от великой любви твоей липовой
Вот французские булки везут от пекарни Филиппова
И гуляки идут по домам, стукнув кружками по столу
Ты послушай, как сладко звонят у Филлиппа Апостола,
Как на древних скамейках, обнявшись, воркуют любовники
И рогатый троллейбус торопится к стойлу в Хамовники.
Ты меня не найдёшь, не поймёшь, не окликнешь по имени,
Позабытым клубничным кваском, попрошу, напои меня,
Угости шаурмой, если все расстегайчики кончились,
Попрощайся Москва, убежали в луга твои гончие,
Хочешь, буду твоим до грядущего звонкого петела?
Отвечай же, Москва! А она ничего не ответила.


.
.
***
Тут выросли клёны за время недолгое, кореш,
А может, и долгое, разве поймешь, не поспоришь,
А если поспоришь, какие начнутся вопросы!
Скажу покороче, что тут не растут абрикосы.

А там, понимаешь, а там на заборе, как раньше,
В турецкие бани влечёт намалёванный банщик,
Кричит зазывала на Новом базаре и пряный,
Прожаренный воздух течёт от границы Ирана.

Там пахнут чуреком саманные стены и даже
Всё та же старуха несёт петушков на продажу,
И тех же прохожих тутовник подтёками метит
И тонкая туча висит над серпами мечети.

Ещё расскажу как мне горько ночами, но снова
Рукою махнёшь, как махнул, выходя с выпускного,
Ты в синем костюме, в усах, арушановский мачо,
Ну что же ты плачешь, не надо, джигиты не плачут.


.
.
***

Убакуй меня в саван я жив поневоле недолго
Питекантропов век пережить не составит труда
Петь и кантором кланяться. Только осталась наколка
Три огня над водой не вреди мне, чужая вода

Недосып на столе, слишком мало судьба оделила
От дремотной звезды до звезды с позывными полынь
Позабыт мой багаж на песчаной косе у Байила
Не бакинь меня не бакинь меня, не покинь.

Облетевший маяк соль и перец Забратского пляжа
Чтоб за брата не встал — за такое в глаза не молчат
В нефтяные глаза, но они не запомнили даже
Как Есенин нырял в керосин возле бухт Ильича.

Сентябрём в Загульбе ты припомни, как мы загуляли
Балаханский чайханщик, барханы и тюркская синь
И кузнечики сыпались градом на пристань из стали
Не бакинь меня не бакинь меня, не покинь.


.
.
***
Вьюнный месяц апрель в старом парке продрогли аллеи
Не скрипит карусель, только море ветрянкой болеет
Тает лайнер блескучий, и глохнет гудок его звонкий
Там, где мёрзлые тучи над водами в пятнах зелёнки

Что ты скажешь потом, как узнаешь, что ветер задует
Не огни за бортом, а над миром звезду золотую
Там, где пальмы качает, сквозь утро трава прорастает
И не молкнет у чаек короткая песня простая

Будут ночь напролёт возвращаться в наш пригород спальный
Ангел мой, пароход на серебряных крыльях, и пальмы
Только стынет роса и сирены ревут всё ужасней
И звезда угасает, ну что ж ты, родная, не гасни


.
.
Шерг

Караванщик из Бама, зачем ты верблюдицу бьёшь,
Влагой глаз её грустных, увы, не наполнишь кяризы,
Караванщик, ты знаешь, что дальше уже не пойдёшь,
И уже не увидишь знакомые стены Тебриза.
Караванщик, опомнись, достаточно, больше не бей,
Вспомни, как через бури она проносилась стрелою,
Как в сражении вспять обращала афганских коней,
И, залитого кровью, тебя уносила из боя.
Караванщик, остынь, на прощанье её обними,
Напоследок взгляни в её глаз золотые озёра.
Ветхой абой накройся, джигит, рядом ляг и усни
У пустынной дороги, в солёных песках Деште-зора.
Караванщик, усни, знай, тебя не запомнили злым,
И в великой пустыне отныне нашедший могилу,
Караванщик из Бама, останься навек молодым
Ты с верблюдицей старой до огненных труб Джебраила.
Караванщик безвестный, мне хочется так же, как ты,
Не познать одиночества в час, когда ярость остынет.
Кто-то верный да будет со мною у крайней черты,
В нашем мире неверном, как зыбкое сердце пустыни.


.
.
***
Замёрзли лужи, и тьма густая лежит
Плеяды чертят по небу свои межи
Ты уплываешь в лето, почти изгой
Буйки рассвета качаются над Москвой

Всё так, нечаянно, дунешь, и год прошёл
А что останется – влага, песок, подзол
И на холме, что мерещится вдалеке
Трава седая – щетиной на кадыке

И что ты вспомнишь, из воздуха выходя?
Холодное поле, грядущую тень дождя
И эту ночь смоляную, и этот страх,
И соль последнего снега на волосах


.
.
Сербские глаза

О, стук предсербий и предгорий,
Кому судьба пропасть во славе,
Горя упрямым сербским горем,
И саван, выбеленный в Саве,

Молясь, готовить, чуя немощь,
Но изменять себе не смея.
Как сладки сны, что видел Негош,
И дивны сказки Досифея.

Кому судьба славян старинных
Хранить напевы, громом меди
Баюкать горы и долины.
Глядеть на небо и заметить —

Летит над лугом чёрный аист
Сквозь дым костров, горящих в Пече,
Чураясь ночи, и касаясь
Крылом зари, где в чёт и нечет

Играют звёзды. Сумрак порист
В краю, куда не носят письма.
И лишь стучит: «jа бих, ми бисмо»
В аорте аиста аорист.


.
.
Ave

Авигея, шепчи мне о водах жемчужных, идти мне
В караванскую соль, где сентябрь до пыли растёрт
И звучней беспросветное солнце, и тени интимней,
Потаённей ветра, и теперь ничего не растёт
Возле ладанных слов, не молчи, Авигея, верни мне
Золочённых путей по пустыне протянутый шёлк,
Где циркадная рифма стихает в арабском верлибре,
Ave, Гея-земля, Авигея, откуда я шёл?


.
.
***
Дни закругляются, стонут свирели, и снова
Сеются бледные росы по иглам сосновым,
И на отрогах гремя, словно ножны пустые
Сходят в долину Тежлера дожди обложные,

И, в кровянистых зарницах, закат неспокоен,
Стелется плотный туман, словно жмых маслобоен,
И на шершавой, лишайной ладони оврага
Бусами белые овцы сбегают с эйлага

Сень моя серая, я терпеливый наследник
Самых последних плодов, и посевов последних,
И на прорехах твоих, в ярких проблесках кратких,
Я дорасту до земли и уйду без оглядки.


.
.
Отцу

Как много слов утрачено когда-то.
Шепчу: «Остынь,
Открой строку, не позабудь адаты,
Не стань простым,

Когда не светят шарики глициний
Под вечер нам,
Когда на стёклах залипает иней
И соль — черна».

В ничьём году, очнувшись, запоёт о
Чужом азан,
И холодны, как тени самолётов
Твои глаза.

Опять снега о прошлом не солгали,
Виски белы,
Ты ждёшь грозу на воровской валгалле
Под плач пилы,

А в яркой склянке литра полтора, и
Увы, не чай.
И я тебя совсем не повторяю.
Прощай, прощай.


.
.
***
Дойду до ручки, распахну окно,
Холодный ветер над Невой just do it,
И кто-то внёс мою судьбу в кондУит
Ну, точно я свою блажню в блокнот

Опять туману выпал славный лов
Людей и стен, и в переплёт ажурный
Попал проток, и жестяные урны
Остались от Никольских куполов

И нет земли, лишь изначальный прах,
Нева и водка финского разлива
Так низко пасть небес, так говорлива
Короткими гудками в облаках

И снова принимается легко
Мелодия, знакомая до боли
Скажи мне, город северный, с тобой ли
Мы снова попадаем в молоко

И длится этот непрестанный блюз,
Неслыханная музыка простая,
И я, бесповоротно выцветая
Нечётким негативом становлюсь.


.
.
***
Всё что захочешь, бери но
Слушай, как годы идут,
Выспись на ряде Перинном
Или, верней, наряду

С древними мёртвыми вровень
Стынет прибрежный гранит
Видишь, нахмуривши брови,
Дядька на бирже не спит

Польский заезжий, Нижинский
Вышел гулять по реке,
И застревают снежинки
В сером его парике.

Слово его стало веским
И неживым заодно,
А в стороне староневской
Город дымит заводной.

Сумрак гремячий, трамвайский,
Словно винтовки палят,
От маяковки до васьки,
Две остановки подряд


.
.
***
Точка – в небе звезда погляди как светло запятая
Это капля дождя на стекле это ночь так бела
Сколько нужно любви до страны, где сирень зацветает
От страны, где она не вчера отцвела

На садовом кольце рассадив корешки надрывают
У бесценных бумаг собирая билетный улов
А плацкартный вагон – незаконный потомок трамваев
По бульвару ползущих от чистых прудов

И летит впереди колыбельная долгого стука
Ангел мой семафор разбивает металл о бетон
И приснится в пути будто стрелочник целит из лука
В уходящий состав как оранжевый бох купидон


.
.
***
Невозможно уснуть, если вовремя сняться
С якорей да в пучину
Где печали всех истин и флаги всех наций
Где тебя не покину

И молчанье своё нипочём не нарушу
Пусть никто не заметит
Над подземкой внутри и позёмкой снаружи
Замедляется ветер

Под звездой восковой над Россией озимой
Излетающей пулей
Где из тысячи сот лишь одна негасима
У панельного улья

И стучит метромост на манер метронома
И звезда человега
До рассвета меняет подобие дома
На подобие снега

И в пчелином, гудящем от холода свете
Не прочтённые толком
Мы для форсу задержимся в чьём-то сонете
Только жаль, ненадолго


.
.
***
Уедем туда, где под первой звездой
Качели скрипят на ветру
Туда, где нестрашно кричит козодой
Где долгое счастье найду

Постель на перине чужой постели,
И пусть, принимая меня
Промнётся перина, что твой пластилин
И станет родной, как земля

Бессменная радиоточка споёт
Печаль обещая двоим
Пока невесомое тело твоё
Не сблизится с телом моим


.
.
Пролетарка

Послушай, уходя к родным пенатам,
Как стонут рельсы под Калитниками,
Как плачут фильтры мясокомбината
И ласточки свистят под облаками.

Вот шорох, слышишь, это первых листьев,
Сраженных осенью издалека. Потерян
Незнамо кем, поблескивает блистер
Таблеток неизвестных. Будто фея

Свою заколку потеряла в парке,
Перелетая двор на пролетарке.

В такую сушь дворы не просыхают.
Москва в Москве, пейзаж как на иконе.
Куда твои аллеи увлекают,
Куда ведут сады твоих бегоний,

В какие холода, в какие ясли
Небесные, и только жаль, что в сумме
Останется ничто, а город счастлив,
Как будто в городе никто не умер.

И теплый вечер цвета бычьей крови
От Валовой спускается к Воловьей.


.
.
Где-то в марте

Жанне Свет

Где-то в марте, в первой половине,
Там, где белизна еще густа,
Столько сновидений наловили
Рыбаки с кузнецкого моста.

Оплывали поздние сугробы,
И весна, захватывая власть,
На московский двигалась акрополь.
Умер Сталин, мама родилась.

Только за Даниловской заставой,
Дескать, погибай, моя душа,
Облака бежали за составом,
Лопастями ватными маша.

Что осталось? Трикотаж озимый,
Керогаз, тарелки и ножи,
Чемодан с игрушками, корзины
И звезда над городом чужим,

Над землей размашистой, сонливой
Сеяла бесцветную крупу,
Там, где Русь мечтает о проливах,
Закусив печорскую губу.


.
.
Родная моя империя

Д. Артису

Когда-никогда, на первой твоей доске,
У первой лунки, на своде, где звезд немерено,
Ты не понимаешь, уходишь куда и с кем
В такую темень, родная моя империя.

Как в стадном загуле, недоброй толпы среди
Стесняясь глупости мамы, отца нетрезвого,
Махнешь рюмашку и скажешь себе — иди,
И не завоешь, не помнишь, будто отрезало.

Не все то вера слепая, не все то ложь,
Когда — награды деда, награды прадеда.
Потом услышишь «пойдем домой» и пойдешь,
Как радиоволны идут над улицей Радио.


.
.
Мой старый друг

Мой старый друг не желал стареть и все твердил за любовь.
И где же его шевелюры треть, четвертая часть зубов.

Блестели глаза его без ресниц, подобьем больших маслин.
Какие книги остались с ним, какие ветра унесли

Его вместе с рифменной болтовней, с пустыми его «ля-ля».
Как ночь завершается над землей, и тянет травой земля.

И скажешь, какие его лета, безгрешных стихов петит.
При жизни он боялся летать, при смерти летит, летит.


.
.
Таганка

Застрял трамвай, подобьем танка, дрожа железным животом,
И растворяется Таганка, плывет в сиянье золотом.
Чета выгуливает сына, в снегу, размякшем, что кисель,
И в парке Прямикова стынет заброшенная карусель,
Крупицы снега на ресницах, и растекается толпа
Столикая, верней, столица, и, словно войлочный колпак,
В снегу таганская высотка, кофейным пахнущий зерном
«Иллюзион», больница, «Сотка» и птичий рынок за окном.

Хотя не так. Все по-другому. Глядят старухи из окна,
И отзовется управдому в гвоздиках красная стена,
Жара и пыль, провисли шторы, окурки падают в траву,
И всесоюзные актеры несут Высоцкого в гробу,
Спят олимпийские медведи и одуванчики цветут,
Печаль вселенская и ветер, в саду — качели и батут,
Фонтан, похожий на корыто, а лилии — на лук-порей,
И монастырь, еще закрытый, без колокольни и церквей.

Песок, бурьян и недотрога, пух тополиный, грязь и тишь,
И кажется, еще немного, ты постареешь и взлетишь
И станешь музыкой чудесной, снежинкой, тающей во рту
У вечной улицы, под бездной, переходящей в пустоту.


.
.
Летящая сквозь тебя

Накрапывает, дождись конца,
А лучше — других погод,
Прибитая пыль сера, как маца,
Оставленная на год.

Казалось, не отскрести от слов
Приметы твоей тоски,
Пастух овец, погонщик быков,
Забравшийся в тростники.

Пшеница, ласточка, полотно,
Монета, листва, кора,
Слова испаряются, как одно,
Когда приходит пора.

Отступят воды, и сквозь камыш
Пойдешь, немоту терпя,
Беззвучен, как летучая мышь,
Летящая сквозь тебя.


.
.
Однокласснику-бакинцу

Сарай, свой в доску, голубиный рай,
Сухой помет пружинит, что перина,
И этот вечер душен, хоть ныряй
В морские воды цвета керосина.

Застыли пальмы у кафе «Чичак»,
Что волосаты на манер куделей.
«Пускай же не погаснет твой очаг,
Пусть винный погреб твой не оскудеет.

Чтоб в этот дом не пробралась беда,
Я первый встану, я твой брат, бакинец».
Отговорив, усатый тамада
Тебя обнимет, рюмку опрокинет.

Он через год вернется, выбив дверь
(В те времена такое не осудят)
И в занавесь, сорвав ее с петель,
Он будет паковать твою посуду,

А ты уже сбежишь через Сохнут
С женой-еврейкой, бросив эти блюдца,
А голуби тревожные вспорхнут
И больше не вернутся. Не вернутся.


.
.
Вот-вот прикроют русские бистро

Вот-вот прикроют русские бистро,
Свернут все тенты, спрячут все квасное,
И голый сквер запахнет так остро
Всеобщим возвращеньем к перегною.

Я помню эту осень в двух веках,
До тополей на переулке Теплом,
До патины на бронзовых руках
Калинина, до ржавчины на стеклах,

Еще до всех погромов в новостях,
До красных луж узбекского портвейна,
И мусора, заливисто свистя,
Сгоняли нас с брусчатки мавзолейной,

Еще цвели невзрачные кусты,
И гром рычал, субботний день венчая,
У водосточных рукавов пустых
Раскачивались пальцы иван-чая,

Москва скрывалась пленками дождя,
И, сквозь туман, не говоря ни слова,
Ты мне рукой махала, уходя
По переходу площади Свердлова.


.
.
Довоенные яблони

До войны, как до сотворения мира,
Что, наверно, соотносимо,
Так библейски давно, что жара не томила
И дожди проходили мимо,

Четверть нашего сада, довольно ловко
Отхватили соседи. Прежде
Было кладбище маленьким, а грунтовку
До райцентра насыпал Брежнев.

Мы уехали в город, комфорта ради,
А соседи, стыда не чуя,
Ели яблочки с яблонек, что наш прадед
Прививал, как учил Мичурин.

«Я недавно была в том краю, и краше
Нет пейзажей, наверно, милый:
Посреди пустыря лишь яблони наши
И до самой дороги — могилы».

Я молчу, одряхлевшей соседке внемлю.
Пробивается дождик робко.
Довоенные люди уходят в землю,
Довоенные яблони — в топку.


.
.
Памяти А. Ветрова

Поверь мне, свет, а не поверишь – тьма,
О юность золотая, пыл твой вечен,
И наползает заново зима
На голые сады Замоскворечья,

Где холм прибрежный, что изгиб плеча,
Где царство прошлогоднего репея,
И, кажется, особо горяча,
Слепящая в ночи Кассиопея

Где на свету, на самом козырьке
Под звёздами далёкими, под утро
Я поплыву в твоей Москве-руке
Под старческими пятнами мазута

Опять туда, где утки над водой
Где фонари похожи на конверты,
И где закуришь, словно молодой
И выпьешь, безоглядно, как бессмертный,

Туда, где костяки твоих дерев,
Где каланча, что твой могильный камень,
Где улицы, печаль твою презрев
Вослед звенят трамвайными коньками


.
.
****
Пустынное небо, гудят теплоходы в порту
И ящерки с кровель глотают полуденный зной
Заржавленный Киров уже не стоит на посту,
Акации густо заткали бульвар белизной.

И плачутся чайки, прощаясь над гребнем волны,
Встревают оттенки чайханного пара и роз,
В галутное счастье, которым до края полны,
Расстрельные гильзы дешёвых моих папирос.

Ничто не приснишься, ни бронзовый твой истукан
Ни твой бадамбури, ни твой знаменитый настой
А только стекляшки в горчичной пыли, и стакан
Похожий на грушу, с отколотым краем, пустой.


.
.
***
Если не видно окон твоих поутру
Всё оттого, что солнце вошло в твой дом
И бестелесные пальмы свистят на ветру
Словно верёвки, обвешанные бельём

Вот, в пирамиде, дынь золочёных бока
Пламя дерев иудиных, коноплёй
Пахнет мой двор, и летят над ним облака
И колыхается жар над самой землей

Вот мотоцикл Абрама, что не на ходу
Круглое небо, с краями, что водоём
Где голубая рыба ловит звезду
Запахи роз и клозета, как два в одном

Это такая родина, там где тепло,
Тень винограда, ракушечная стена
Что-то в глазах моих, маленький, поплыло
Как по реке забвенья её волна.


.
.
***
Пыльцой серебряных цветов снежинки сеются под ветром,
Спешат к черте Бинагадов, бегут к Восьмому километру,

А ветер плачет как сигях, и превращает он, печальный,
В ряды барашковых папах кусты в саду на Завокзальной,

Засыпан путь на Хагани, не понадеявшись на чудо,
Трамваи, потушив огни, легли как белые верблюды,

Дымят мангалы во дворах и самовары наготове,
И солнце в низких небесах лежит хурмою в ханском плове.


.
.
****
Химическим светом над морем горят арабески,
И блики на солнечных стенах немыслимо резки,
И ласточки плачут и не завершается лето,
Где зелен был Киров и был комиссар фиолетов.

И помнят твои рядовые, мучитель мой нежный,
Как слабой рукою подвязывал галстуки Брежнев,
Куски облаков над беспечной моей головою,
И как перейти через поле твоё силовое,

Где были объятья твоих небольших расстояний,
Когда насовсем из тебя исчезали армяне
Когда нас делили на части в неведомом штабе
И семьдесят первый автобус тонул в нар-шерабе?

Теперь заревут корабли. Не увидимся вскоре
И только твой шарик блескучий спускается в море.
Над мёртвым фонтаном, аптекой и книжным пассажем,
Над старым бульваром, где жёлтый касатик посажен


.
.
****
В южном городе утром сгорят огоньки ресторанов,
Эстакада «Садко» растворится в протаявшей мгле,
Невесомые листья измученных солью платанов
Мне на плечи не лягут в айвовом твоем сентябре.

Почему до сих пор о тебе вспоминаю упрямо?
В тополином снегу, отлетевшим до срока листом,
Мне уже не застыть, поражённому плачем мугама,
На короткую вечность, в ночи, в переулке пустом.

И у самой зари, со стрижами на Девичьей башне,
Как очнётся базар, где от века лопочет орда
Ты прошепчешь себе, невесомый, забытый, вчерашний:
Никогда не люби, никого не люби никогда.


.
.
Немусульманская могила

Не слышен рёв мортир и не кричит ишак
И затаился Тигр в солёных камышах,

Какой-то вечный свет обрушился на нас —
Война и ваших нет, и свадьба, и намаз

Застыл бараний жир, как мёрзлая река
И только паранджи плывут, как облака

И ранняя звезда на небе, а под ней
Полынь и резеда, неровный ряд камней,

И чёрный дрозд один, в начале сентября,
Поёт, как муэдзин – для всех, кроме тебя.


.
.
Московский ресторан «Динамо»

Давай армянскую, давай
Поднявшись, крикнул дядя Яша,
И затянули «ара вай»,
И вот уже ползала пляшет,

Тотчас, толкаясь, в круг бегут
Простых два горца, с виду – братья,
И чьи-то тётки из Баку,
В расшитых зеркалами платьях,

Не растерявшие корней
Лезгинку показать готовы,
И задыхается кларнет,
Гудя, как ветер на Торговой,

А я вдруг вижу: огоньки
В осеннем воздухе повисли,
Над чайханою «Пюррянги»
Увитой виноградом кислым,

Печаль оливковых аллей,
Которой поделиться не с кем,
И первой девочки моей
Дом на углу Красноармейской,

«Не стыдно, слушай, ай баран?»
Звучит базар бакинских урок
Мне тост поднять пришла пора,
А я заплакал, как придурок.


.
.
***
В гремящем тамбуре молчишь, закат неодолимо горек
Над треугольниками крыш и позвонками новостроек

И тут, какой то мужичок минуту верную находит
Встаёт и, дёргая плечом, петь принимается в проходе

Знакомы эти песни всем, про мусоров и птицу в клетке,
Про травы первые в росе и друганов на малолетке,

Про бесконечные поля, про стужу зимнюю и вихри.
И замолчали дембеля, студенты пьяные притихли.

Тут отвернёшься, лбом в металл уткнёшься, улыбаясь, с тем лишь,
Чтоб слёз никто не увидал, и будет, позже, как задремлешь,

Любовь святая, на века, кульки с крыжовником, рассада
И будут падать облака за колокольнями Посада


.
.
По стопам Жени Минина:

собирались в компанию призраки
запотевший увидевши штоф
как шукшин говорил надо праздника
но к разврату народ не так чтоб

на излете того карнавала
у которого всё впереди
ты накапай себе корвалола
и в стороночке посиди

мы вопросы но мы не в ответе
под веселые крики чин-чин
закатилися наши рассветы
только мы ещё как прозвучим

перезрелые внуки разврата
не гружу но и ты не грузи
только точечку невозврата
наколи мне на впадлой груди

(чемоданов)

закатилися внуки разврата
жировой гепатоз и гастрит
кто в больнице ругается матом
кто на кладбище лыжи вострит

мы не жили, цвели, словно маки!
баки с мусором, кал не забудь
сигареты дешёвые, ссаки
и уёбища впадлая грудь

проебали мы юность и с нею
водку синюю, морду в грязи
местных баб, поблядушек, вернее.
не гружу но и ты не грузи


.
.
***
Закругляется дождь, ты дождись окликания уток,
В ту недолгую сушь — только в сердце строкою ложись,
До грядущего грома, в коротенький тот промежуток,
Улеглась, вся, как есть, наша самая долгая жизнь,

Что успела истечь, проскользнуть без особого смысла,
Только в эти минуты, казалось, застыла, хотя,
Разлетевшись по парам, висят над водой коромысла,
Средь солёных осок стрекозиные свадьбы крутя.

Погоди, погоди, не примялись бессонные травы
И несётся в тиши перелив соловья через край,
Именуемый родиной, там, где у ивы корявой,
Над цветущей водой, ты навеки меня не бросай.


,
.
***
О, преходящая mein Leben
Как воспаление миндалин
«Ночной закат» стереотипен
И «тёплый ветер» тривиален

Смешно листать твои вершины
Тут звуки механизмов, будто
Скрипят железные машины
Под окнами Литинститута

Пускай же, в этом храме пусто
Пускай – бездушно и неблизко
Я красотой твоей, что дустом
Своих приятелей обрызгал

Сошли снега, восстали реки
И жаль, что подгорели снизу
Мои пустые чебуреки
Еда студентов и киргизов


.
.
Анатомическое

На картинке, изрядно потёртой — мужик без порток,
(Сигарета во рту пририсована, помню я, кем)
Равнодушно-тосклив, демонстрируя лимфоотток,
Посреди прочих схем

Приводящая длинная, (снова твержу, идиот,
Как логично движение масс и природа ловка)
Под аддуктором бревис от фемора отойдёт
К нижней ветви лобка

Ты оставь это, девочка, мол, «всё равно я не сдам»
(Синева у виска, капиллярная сеть столь близка)
Это наши не сходятся тропы, как шпорная борозда —
С бороздою морского конька

Покажите мне четверохолмие, те, кто готов,
Где коленчатые тела, где кончается гиппокамп?
Но колени твои и эта пара твоих холмов
Не запомнятся никогда


.
.
***
Когда пройдёт полстарости, мой свет
И все такси уедут в гаражи
И все слова закончатся в Москве,
И дым вечерний город окружит,

И этот дым, в краю, где мы с тобой,
Затмит снега, и скроется за ним
То место, где арбат скрипел арбой,
И где подколокольный нам звонил,

Где серый волк, где ангелы с мешком,
Где сонный свет сквозь окна поутру,
И всадники твои пойдут пешком,
Когда я заболею и умру.

И, в общем, через жизнь, как нас убьют,
Густой, как мёд, в иное рождество,
Тут разольётся небывалый пруд,
И новый лес раскинется листвой,

И в том лесу, вдали от всех дорог,
Лизну глаза твои, что слёз полны
И будет литься медленный дымок,
Почти неотличимый от волны


.
.
***
У самого мкада тенистое место
Под сонным каштаном, где пьют,
Где мы с чуваком из родного подъезда
Глушили шипучку Салют

Он был скрипачом, тот сосед дядя Коля,
И рядом с подъездом, в траве,
Стоял мотоцикл его на приколе,
И весь, до винта, проржавел

Я помню, сидели за столиком липким,
(И лето, и дождь впереди)
Колян напивался, вставал, и за скрипкой —
«Сыграю тебе, погоди»

Играл он признаться, не столь и красиво,
Шёл в пляс, бормотал ерунду,
У самого мкада, где стол и крапива,
Черёмуха в давнем году.

Пока мусора разойтись не просили,
Чудил дядя Коля плясун,
У синего мкада, где к ночи Россия
Рассеяла звёзды в лесу.

Когда я вернулся, солиден и светел,
Осыпан осенним огнём,
Спросил Николая – никто не ответил,
Никто и не вспомнил о нём

Как будто не он тут на скрипке пиликал,
Не он куролесил и жёг.
Где прежде пылился его мотоцикл —
Просыпался первый снежок.

Окраина мира, я ныне пою нас.
Где дом, потемневший с торца,
Где ныне черёмуха наша и юность
«Которой не будет конца»?

В квадратном эдеме у самого мкада,
У мкада дождей и машин,
Из прежних орешников сельского сада
Легонько мне вслед помаши.


.
.
***
Я помню склон, пырей и кашку,
Где глубоко, как было сил,
Безвестный фраер имя «Машка»
В скалу обрыва вколотил,

И были как-то дико жалки
Задворки тигра между стран,
Мочой воняли раздевалки
И пах мазутом ресторан,

И, под брехнёй про мирный атом,
Чернильной ручкой, вновь и вновь,
Был некий Гоша руган матом,
А снизу — что-то про любовь.

И за косой, где с перепоя
Бутылки били о помост,
Пивные пробки вдоль прибоя
Сверкали, как обломки звёзд

Нам столько выпало за счастье,
Что расплатиться не вольны,
И проступали у запястья
Узоры будущей войны.


.
.
***
Вот пляшут коранские тени и выцвели соки
В убогих побегах айланта,
И листья осыпались в садике Рихарда Зорге.
Ты скажешь «да ладно».
И скажешь «как странно, что ветер смиряет порывы»,
Домой поднимаясь на лифте,
Над городом юности, пахнущим жареной рыбой,
В последнем Египте
«Ведь ты понимаешь, о древней судьбе памятуя,
Что нас собирают по горстке?
Тут столько песчинок, послушай, давай подмету я»
Ты скажешь по-горски.
А тени густеют, кончается высверк короткий —
Песком засыпающий крепко,
Наш замкнутый мир, уносящийся в Б-жьей коробке
На самое небко


.
.
***
Озябший вечер золотой,
пар изо рта
Останься если за ордой
идёт орда
Останься если за стеной
идёт война
Поскольку жизни нет иной
и пусть одна
Такая истина пойдёт
ночным ворам
И протекает синий мёд
по проводам.
А в тишине звучит напев
чужой страны
И пятна белого на бе
лом не видны
Куда прикажешь целовать,
в такой Тибет
Ведь я живу пока слова
ищу в тебе,
И робко истину изрёк
тебе одной
В дверях скребётся мотылёк
как вор ночной


.
.

Памяти деда

Я помню, как в давнем году ты промолвил в досаде,
Что слива засохла, что новую сливу посадим,
Спалил её в печке, и печка ревела, как домна,
И розовой сливы не стало, а я её помню.
И помню плоды этой сливы, как варом сапожным
Замазывал раны ствола, бинтовал осторожно,
И помню, как медленным паром курилось ведёрко,
Как мы урожай собирали, за ветки подёргав.
И пригород тёплый, и год чёрно-белый и ветхий,
И пруд комариный, и в розовом кружеве – ветки.
И всё не со мной, будто это приснилось кому-то –

Поющее поле и робкие звёзды галута,
И дерево в цвете – такого не будет второго,
Ты машешь рукой на прощанье, и кажется снова
Меня провожаешь, и вслед произносишь – счастливо,
До новой земли, где цветёт наша старая слива.


.
.

* * *
Земля эта вечная, кто же покажет другую,
Где спят, не тоскуя, и где глухари не токуют,
Другую, где беды роскошную ниву не снищут
И стылые ветры насквозь не продуют жилища?

Тут долгое эхо свивается в брошенном звуке,
Выходят из леса не мери, не веси, но буки,
И малая рать, что набрали Кирилл и Мефодий
Уносит на копьях обрывки афинских мелодий.

Земля эта вечная с привкусом горького пойла
Лежит под ступнями, легонько пружиня, как войлок,
До самого неба чертой пролегает, прямая,
Пока не раскроется ямой, меня принимая.


.
.

Татские песни о смерти

Речник постарел, и судьба решена –

Он долгой чахоткой измучен,
Сгустилась ручная его тишина
До самого скрипа уключин,

И ждёт он которой по счёту зари,
И, смертную чуя зевоту,
Он смотрит, как тучи уходят за Рим,
Незнамо, который по счёту,

И скоро пройдёт под раскатистый гром
Путём, что досель не разведан,
Туда, где Харон рассекает багром
Багровое пламя рассвета,

И мёртвые рыбы шагают по дну,
И сохнет осока худая.
Все реки на свете впадают в одну,
А та никуда не впадает


.
.
* * *
Снимаю с лица паутинки короткого сна,
В котором мелькнувшая смерть на миру не красна,
Но только как сажа бела, и в блескучем огне,
Кончается уголь, дешёвый, как жизнь на войне.

А сон, обжигая глаза, обращается вспять,
Не хочется спать, потому что приходится ждать:
Вот выскочит смерть, что укрылась за тёмным углом,
И вспыхну и вспыхну последним, грошовым углём.


.
.
* * *
Я спою тебе песню на татском наречье гортанном

Про зарю, что святая, в полнеба горит над горой,
Я спою тебе песню с мотивом протяжным и странным,
Как проносятся вихри голодной весенней порой.
Ты услышишь, как годы несутся в холодном потоке,
Как хохочут ручьи, размывая подножия скал,
Ты узнаешь, родная, как могут любить на Востоке,

Во сто крат нестерпимей, про лунную ночь и кинжал,
Ты услышишь, как утром сползают в долины туманы
И мохнатые звёзды сгорают дрожащим огнём.
Я спою эту песню на татском наречье гортанном,
Свет мой вечный, тебе, хоть не знаешь ни слова на нём.


.
.
* * *
Когда разойдутся пути у вселенских орбит
С живущими ныне людьми, и когда предстоит
Молчать онемевшими пальцами глухонемых,
На горней давильне мы – светлое масло и жмых,
И наша программа зависнет, над бездной застыв,
Искрόю от сварки планеты слетят за обрыв
Той нити, которую дряхлые парки прядут
И скроют от нас, что испортили божеский труд.
Рабы обстоятельств, мы рыбки, не знавшие вод
Потопа, который нас всех унесёт, унесёт
В бессонную пустошь. Когда отцветёт пустоцвет,
Когда распадутся глазные орбиты планет…


.
.
* * *
Не думай о прошлом.
Скажи: амансыз, амансыз,

Не думай о прошлом,
Побеги не тянутся вниз.
Не думай о прошлом,
Его никогда не понять,
Не думай о прошлом,
Как реки не движутся вспять.

Не думай о смерти,
Скажи: махябят, махябят,

Не думай о смерти,
Весною не ждут листопад.
Не думай о смерти,
Седины не станут темней,
Не думай о смерти,
Мы все растворяемся в ней.


.
.
* * *
Как ветер, плачущий в мотив, как мот бессердный,
Раздал бы всё, опередив купцов в таверне,
Раздал бы всё и поскорей. За краем мая
Споёт в ток-шоу глухарей душа немая,
Когда деревья зацветут шафранным цветом,
И на ольхе созреет тут, и будет в этом
Бегущем свете маяка, двух мраков между,
Тутовой ягодой горька моя надежда,

То станет ладно и легко, и то сказать бы,
Когда сыграют «шолохо» на нашей свадьбе.


.
.

Родная моя империя

Д. Артису

Когда-никогда, на первой твоей доске,
У первой лунки, на своде, где звёзд немеряно,
Ты не понимаешь, уходишь куда и с кем
В такую темень, родная моя империя.

Как в стадном загуле, недоброй толпы среди,
Стесняясь глупости мамы, отца нетрезвого,
Махнёшь рюмашку и скажешь себе – иди,
И не завоешь, не помнишь, будто отрезало.

Не всё то вера слепая, не всё то ложь,
Когда – награды деда, награды прадеда.
Потом услышишь «пойдём домой» и пойдёшь,
Как радиоволны идут над улицей Радио.


.
.

Где-то в марте

Жанне Свет

Где-то в марте, в первой половине,
Там, где белизна ещё густа,
Столько сновидений наловили
Рыбаки с Кузнецкого моста.

Оплывали поздние сугробы,
И весна, захватывая власть,
На московский двигалась акрополь.
Умер Сталин, мама родилась.

Только за Даниловской заставой,
Дескать, погибай мой душа,
Облака бежали за составом,
Лопастями ватными маша.

Что осталось? Трикотаж озимый,
Керогаз, тарелки и ножи,
Чемодан с игрушками, корзины
И звезда над городом чужим,

Над землёй размашистой, сонливой,
Сеяла бесцветную крупу,
Там, где Русь мечтает о проливах,
Закусив печорскую губу.


.
.
Мой старый друг

Мой старый друг не желал стареть, и всё твердил за любовь.
И где же его шевелюры треть, четвёртая часть зубов?
Блестели глаза его без ресниц, подобьем больших маслин.
Какие книги остались с ним, какие ветра унесли
Его вместе с рифменной болтовнёй, с пустыми его ля-ля,
Как ночь завершается над землёй, и тянет травой земля.
И скажешь, какие его лета, безгрешных стихов петит.
При жизни он боялся летать, при смерти летит, летит.


.
.

***
В год девяносто забытый, с печалью внутри,
Девичье поле темнело во все фонари,

Голые бабы с реклам завлекали в альков
Редких прохожих, застрявших у первых ларьков.

Провинциальный, усатый и тощий, как чёрт,
Я всё глядел, как пространство над полем течёт,

Думал — кончается вечер, а мы настаём
И закруглялся наш город за монастырём.

Я в девяносто печальном, в начале начал
Дев бескорыстных на девичьем поле встречал,

Там, где искрящий троллейбус аптекой пропах
Словно сквозняк в пожилых деревянных домах

Там, где дымил пивзавод, и в осеннюю грязь
Племя поддатых студентов влетало, смеясь,

И, словно письма к себе, завершив променад
Стаи московских старух возвращались назад.

Может, однажды, увидеть тебя захотев,
Я перейду это поле непуганых дев,

Прямо у парка, где тросы свистят тетивой,
Словно покинувший землю, червяк дождевой.


.
.
***
Лётчик пьян от винта, сыт мотор до отвала карданного,
И несложно, ругая, себя в небеса запустить,
Санаторную манну глотать, принимая как данное
Шорох древних такси, детский лепет последних прости.

Дорогая, услышь, как оторваны звуки от имени
Моего в облаках, и осталось совсем ничего,
Я тебя дочитаю до точки на небе, а ты меня
Уронила в метро — в гомонящий поток речевой.

Караванные звезды прошепчут, смущаясь, «такие вы
Не одни на земле» Пусть судьба небесам посинеть
От лихого тепла, полетели, родная, до Киева
Где таинственный дядька уснул в золотой бузине.

Я не стану стареть на твоём обитаемом острове,
На блатном циферблате – пора без пяти сигарет.
И у самой зари до зарезу захочется острого
Под холодную водку, под сизый московский рассвет


.
.
***
Уди меня, Улан Удэ
Где в край монгольских скул
Уланом заскочу, и где
Таскать кулём тоску
Придётся долго, без наград,
Небесной глубины,
Уснёт номад, и виноград
Зачахнет без вины.
Буди меня, Улан Удэ
О смерти голося,
Как скакуна держи в узде,
Люби, как карася.
Я забурюсь в страну бурят,
Глядящих на Сатурн,
Тех, что о жизни говорят
В речную высоту.
Не жди меня Улан Удэ
Я буду сам не свой
В твоей коричневой руде
В твоей воде речной
Не обещай мне рук и ног
Не обещай лица
Ведь даже молодость, мой бог,
Не возвращается


.
.
*  *  *
Скажи это лично, что ждать до сих пор не устала,
Пока электричка минует пустой полустанок,
Который крест-накрест кладбищенской сказкой подёрнут,
И площадь грязна, как советский червонец потёртый.
Скажу это лично – судьбу не желаю иную –
Пока электричка пустой полустанок минует.
Под лампой желтушной, валун ли, могильный ли камень,
Лишь чертит картуши бессрочная ночь светляками,
Я лягу пораньше, ты скажешь, любимый, так жаль, но
Пусть блеет барашек до присвиста раны кинжальной.
А родина – только созвездье сигналов на трассе,
Разлука надолго, ночлег на нечистом матрасе,
Кронштейны и свечи, глухие заборы и штольни,
До встречи, до встречи давай поцелуемся, что ли.


.
.

*  *  *
Безвременье – зверюга та ещё,
Пророчит нас себе на ужин,
Крутицкий замок, в небе тающий
Шагами робкими разбужен

Мы обветшалый терем минули
И, поневоле, можем слиться
С цветком семейства Бальзаминовых
На подоконнике столицы

Из репродуктора басы поют,
Издалека, почти неслышно,
И первой солью путь посыпали
Архиепископские вишни,

И травы ржавые некошены,
И дремлет, солнцем опалённый,
«Союз-печаль» – ларёк заброшенный,
В побегах красного паслёна,

Идя садами дома отчего,
Вот-вот покинет третий Рим вся
Тоска весны, а мы не кончимся,
Раз никогда не повторимся.