Рычкова 777

Алёна Рычкова-Закаблуковская

Родилась в селе под Иркутском с уникальным названием Баклаши. Название напрямую связано с рукомеслом местных жителей, которые, долгими зимами, занимались изготовлением баклуш — берёзовых болванок для токарной выделки деревянной посуды и других предметов быта. Живу в Иркутске, воспитываю дочь, замужем. По образованию психолог, по состоянию души — независимая творческая единица.

проза в ФИНБАНЕ

facebook


.
.
семя иваново

Они в её стучатся дом
И говорят: «Роди нас заново.
Мы — семя скорбное иваново,
Снесённое за окоём.
Нам несть числа, бесславный ветер
Нас катит, катит по земле».
Она зовёт их – дети, дети…
Она их носит в подоле.
Кладёт на лавки, словно овощи,
Лущит, лущит их без конца.
И множатся ряды непомнящих
И осыпаются с крыльца…


.
.
На реке

Как они /так/ живут никто не знает.
Пожимают плечами люди: вот, мол, два дурака.
А у них река через дом протекает.
Понимаете ли – Река.
И чего бы там не твердили судьи,
У реки свои потайные смыслы –
Где убудет одно, там другое прибудет.
Русло выпятив коромыслом,
То ребёночка в дом заносит,
То выносит дощатый гроб.
И о чём у ней не попросят –
Норовит коль не в глаз так в лоб.
Колыханья всё да кохання.
Рыбный омут – тоска взахлёб,
Занавесочка в детской спальне,
Столик беленький пеленальный…
Соглядатай сам и холоп,
При реке, как при мамке родной,
Он разматывает уду
На ленка. А она у брода
Всё дудит, да дудит в дуду:
– Не позвать ли, мой свет, шамана?
Пусть он за стену перенесёт
Эту реку.
С Хамар-Дабана
Ветры дуют, шуга плывет
И раскачиваются снасти
На малюсеньком островке.
– Что ты, душенька, наше счастье
На Реке.


.
.
***
Когда я пахну детским молоком,
Пелёнками, крестильною купелью..
По ком звонит твой колокол? По ком?
Казни меня. Кидай в меня каменья,
Как в суку, что сосцами по земле
Метёт и прикрывает чадо брюхом.
Убей меня. Снеси приплод к реке..
Не по воде, не по воде.. посуху
Иди назад свободный и ничей.
Однажды жизнь свою переиначив,
Остерегайся зова матерей.
И прячь свой взгляд взрослеющий.
Щенячий.


.
.
к вопросу о последней корове…

Животина эта не брала из рук моих хлеба,
не пила воду.
По воле случая звали её Вербой.
И была она последней коровьего роду
на подворье.
Не война, чай, мирное время –
не хлебали пустую полову.
Просто выпала такая ей доля
быть той самой – последней..

Житие просит жертвенной крови,
совершает своё правосудие.
Что ни день умножаются люди,
по селу собачьи свадьбы,
кошачьи фуги.
А невидимый глазу гребник
над главами заносит грабли,
составляя поимённый требник
могикан последних –
человеков и тварных.

Но поросль пробивается
несгибаемой щёткой-осокой.
Что-то вызреет на поле высоком?
Но о том ни сном, ни духом..
Молча Бог глядит из окраинных окон,
да корову мою чешет за ухом.

2014


.
о тебе, па…
*
господь призывает птицу и говорит
ну здравствуй голубь-воробей-синица
пернатый мой индивид
дело твоё скорбное и безотлагательное
полезай в печную трубу надевай чёрное платье
как шагнёт молодая через порог
вылетай садись на поленницу гляди прямо в лоб
не в глаза а поверх бровей
слова не говори.. так больней
стало быть ясно всё без курлы:
тятенька померли
*
Снег за окном. Как в том стеклянном шарике.
Плывёт наш дом. И папка ходит в валенках.
Собрал обзол, да жёрдочки не струганы.
Ох, папка зол! Сиди себе не ругана.
Там снег стеной. В завесе белой пастбище.
Там папка твой. И нет пути на кладбище.
*
Какой по счёту ангел вострубил,
Десятые приканчивая сутки?
Мне для рожденья не хватало сил,
Как новобранцу на момент побудки.
Мне не хватало веса и тепла
От матери, бедою обелённой.
Она прозрачной девочкой плыла,
Она на мир глядела изумлённо,
Как маленький взъерошенный птенец.
И я птенец. И обе мы – две муки.
И чтобы с нами.. кабы не отец.
Так древо жизни раскрывает руки –
Садись рядком, да говори ладком.
А между тем июнь в закат катился.
Гудел наш дом. Плескался самогон.
А как иначе – человек родился.
*
На нашем заливном лугу улитка времени в стогу
из рода ахатин.
Подвешен звонкий бубенец на влажный долгий рог.
По лугу ходит господин –
наш поселковый Бог.
Улитке дует на рога и бубенец звенит.
Пространство скручивает луг в спиральный аммонит.
Там – в крайней точке бытия, где кончик заострён,
берём начало ты и я.
И тонкое дин-дон –
литовка под рукой отца
звучит подобьем бубенца,
пространство распластав..
Я вижу свет его лица,
на цыпочки привстав.
*
/Я вижу свет его лица/
муравей блуждающий в трёх соснах
человечек мыкающий беду
подойдёшь к нему и увидишь: поздно
сизый ангел тихо свистит в дуду
говоришь: смотри там твой пёс лохматый
всё метёт хвостом и глядит сквозь стужу
у него в глазах голубые лампы
он сейчас толкнётся душой наружу..
потому что чем мне его держать-то?
на цепи весь век в тонкострунной клетке
он изгложет плеть разомкнёт объятья
и в ночи взойдёт на излёте ветки
*
Какой такой небесной манною оно просеялось в тот год
Осиновое окаянное в наш допотопный огород?
Его людской недоброй славою отец решился пренебречь.
Теперь над нашею державою струится деревце двуглавое,
Ведёт пришёптывая речь.
Отцу видней с другого берега, как мы вот так с тобой сидим.
Опять осиновое дерево весенний возжигает дым –
Цыплячьим пухом кисти длинные из кровяных его телец..
В небесной выси над осиною Господь пасёт своих овец.
*
Я кутаю яблони, словно детей готовлю к прогулке неблизкой.
По капельке свет отползает с ветвей вовнутрь оловянного диска,
Плывущего медленно в белой пыли, привычной дорогой, на запад.
А саженцы малые, как журавли, пружиня мосластые лапы,
Того и гляди – упорхнут к облакам, взмахнув на прощанье дерюгой.
Но разве поднимется чья-то рука сдержать их стремление к югу?
Случится такое, я в землю врасту и стану глядеть, обмирая,
Как кустик незрелый курлычет во льду, а сад, словно дикая стая,
Встаёт на крыло и зовёт за кордон. Вот корни, державшие мёртво,
Срываются с дёрна, не чуя урон и… в папиной куртке потёртой
Взлетает вожак у села на виду, скрывается прочь за оградой…
Я кутаю яблони в нашем саду. Я, папочка, знаю – так надо.
*
Тополь – поминальная свеча,
Что стоишь, не шевельнёшь макушкой?
Отпуская птицу со плеча,
Чью ты нынче отпускаешь душу?


.
.
Все, что имеет значение, стоит на якоре у причала сегодняшнего дня… /Книга перемен/

все что стоит на якоре у причала этого дня
белые кролики их прободные норы
ты говоришь: не раскачивайте меня!
и отпускаешь выскальзывающие опоры
я улыбаюсь толкаю тебя за край
падать не страшно просто держись за руку
ты произносишь: только не улетай..
одними губами без звука

*
поверишь ли здесь всё наоборот
здесь время вспять по-прежнему течёт
но никогда оно не повторится
лишь в зеркалах промелькивают лица
да за стеною петушок поёт
тот стародавний песенный петух
с отливом перья золотистый пух
за ним согласно старому поверью
минуя двери
бабушка в оконце
кидает мне пустое веретёнце
вставай давай мол внученька пряди
пока за горку не упало солнце

*
Зажигаю огонь, ворожу немудрёный ужин.
У живого огня преимущество есть одно —
Для камлания душ лишь такой животворный нужен.
В бубен бью. И падаю с ним на дно.
Будет всё. Получай золотую метку —
Рви, не бойся, поздний свой первоцвет.
Головами согласно кивают предки.
И выталкивают меня на свет.


.
.
***
неторопящимся в иркутске – троллейбуса неспешный ход
храня несуетное чувство он сам себя несёт несёт
взяв гражданина под опеку условно удлиняет век
определяя человеку и этот свет и этот снег
сползающий по крупным окнам
приумножая монохром
пенсионерам снулым тёткам вещает скудным языком
однообразный информатор: во избежание держи..
троллейбус глобус мой покатый
рогатый старенький помятый
и поводырь и соглядатай
любой несуетной души


.
.
***
нет не спеши не надо не спеши
по обнажённой маковке души
тяни неспешно скальпель перочинный
вообрази души моей личину
лечи её безумствуй но лечи
и отсекай всё лишнее.. рутина
к ней привыкают добрые врачи


.
.
***
из детских непоседливых причуд
припомнишь эту – ликованье мига –
ты камушек кидаешь в тёмный пруд
и ждёшь когда круги тебя настигнут
и в глубине меж сумрачных коряг
откроются таинственные створы..
авось да будет человек не враг
авось да схлынет страх его и морок


.
.
***
зависнешь в пойме иркута в закатной пойме
всё потому что жизнь проста /живи и помни/
что соли пуд как сто остуд студёна речка
что волны камушки сочтут не покалечат
а берег то полог то крут и воды млечны
ты точечкой отмечен тут вочеловечен


.
.

***
сны мои необитаемы
то ещё испытание
что же ты ищешь странник мой
странноприимный дом есть на соседней площади
я научу как проще.. за старым домом рощица
в лилиях водоём
там на мостках прогретых солнцем
промытых ливнем
выбеленное льняное сушится полотно
хлюпает влага гулко в старой корзине булка
нож с костяною ручкой сыр и кувшин с вином
вьётся лоза по стенам чем те не ойкумена
вот же оно пристанище родина и оплот
в снах же необитаемых
странников неприкаянных
смутно опознаваемых
больше никто не ждёт

*
у меня дочь и строптивая мама
у тебя высокое одиночество
и пустынна дорога до сурхарбана
обесточены очи
круги червоточины
срез древесный
сочится подземною влагою
погляди прорастает зелёная строчка
это странно и чудно и прана
поднимает росточек



.
.

/Из жизни маленьких растений и проч../

Человек дичает после смерти.
В сны заходит словно на просвет.
В нём, как в запечатанном конверте,
Надобный колышется ответ.
Отстранённо он глядит и глупо
Морщит лба неведомую плоть.
Плотно запечатанные губы
Запрещает размыкать Господь.

*
Пожалуйста, держи меня строка,
Держи меня покуда я легка.
Пока душа выискивает слово
Среди другой словесной чепухи.
Качай меня на щепочке руки
И потакай улову.

*
Нужно опуститься на колени и ползти от стула до стола.
В жизни очень маленьких растений равнозначны звуки и слова.
Запахи паркета, щёлка двери, за дверями — бурная река.
Если опуститься на колени,
То дивана плюшевые звери вырастают вмиг до потолка.
Опуститься, снизойти и слиться
С муравьиным миром кочевым. С миром птицы,
Что пока боится не лететь.. хотя бы отцепиться.
И продолжить первые шаги.


.
.
***
начинаешь прилепляться к пустому
говоришь ему: сон мой
сонмы
то есть тьмы пролетают мимо
над цусимой ли хиросимой
только пёрышки опадают
белым ветром их выдувает
среди ночи сидишь растением
обхватив колени,
думаешь сон ли
сом ли царский
к нашему государству
по реке да по ухабам донным
уплывай по воде сон мой


.
.
***
говорила шепотом: господин, слава богу, ты теперь не один..
за рукав брала заводила в дом
и часы в дому говорили – бом
смотрит господин словно сквозь и над
внутрь вещей и внутрь
голубых пространств
– оглядись пока..
а сама назад в тёмный палисад
тёмная скамья..
теребит рука
белую листву в паутинных снах
ягоды черны и повсюду (ах)
бабочек крыла переплетены
хрупкие тельца
поиссушены
с тех телец пыльца
о-сы-па-ет-ся..
и стучит в виски
тонкий звон крови:
ягоды не рви..
я г о д ы
не рви


.
.
Хоронили удода

Ты помнишь, как мы хоронили удода.
Стрекозы и мошки садились на воду
И падало солнце в утиную заводь,
Но нам не хотелось играться и плавать.
В нарядной коробке, на кукольных тряпках,
Усопшая птица скукожила лапки,
Как два кулачка и нахохлила грудку.
Как будто удод задремал на минутку,
Пока мы копали могилу в суглинке,
Затем выстилали – травинка к травинке.
Нелепый такой ритуал человечий
Сводил над землёй наши хрупкие плечи
И остро лопатки, как крылышки птичьи,
Светились сквозь платья. Меняя обличье
Дрожали над заводью знойные тени
Когда отрясая суглинок с коленей,
Сухие былинки и прах с ягодиц,
Сквозь пух проступало на свет оперение.
Мы были похожи на маленьких птиц,
Прошедших негласный обряд посвящения.

2014


.
.
***
когда в огне душа перегорит
окажется что крошится гранит
что в пламени её преображения
произошло перемещенье плит
и слово как стремительный болид
летит не допуская отражения
и падает в оплавленное дно

не постигая как оно могло
поверх других (иных) первооснов
легко и между тем краеугольно
обезоружить сказанное до…
лишь допущу: в начале было больно


.
.
по краю

води води меня по краю как будто то не я другая
та что внутри меня сидит – лилит я говорит лилит
где не затронешь там болит и день и ночь теряет древо
листву
кору сдирает ева для поддержанья очага
скрипит тренога и слога слетают с уст как листьев шёпот
и по котлу сползает копоть и капли падают шипя
она твердит: люблю тебя
води води меня по краю пока другую запираю
в безмолвном чреве
чёрный ключ
в очаг
под камень бел-горюч


.
.
Отцу

*
Какой такой небесной манною оно просеялось в тот год
Осиновое окаянное в наш допотопный огород?
Его людской недоброй славою отец решился пренебречь.
Теперь над нашею державою струится деревце двуглавое,
Ведёт пришёптывая речь.
Отцу видней с другого берега, как мы вот так с тобой сидим.
Опять осиновое дерево весенний возжигает дым –
Цыплячьим пухом кисти длинные из кровяных его телец..
В небесной выси над осиною Господь пасёт своих овец.

*
Я кутаю яблони, словно детей готовлю к прогулке неблизкой.
По капельке свет отползает с ветвей вовнутрь оловянного диска,
Плывущего медленно в белой пыли, привычной дорогой, на запад.
А саженцы малые, как журавли, пружиня мосластые лапы,
Того и гляди – упорхнут к облакам, взмахнув на прощанье дерюгой.
Но разве поднимется чья-то рука сдержать их стремление к югу?
Случится такое, я в землю врасту и стану глядеть, обмирая,
Как кустик незрелый курлычет во льду, а сад, словно дикая стая,
Встаёт на крыло и зовёт за кордон. Вот корни, державшие мёртво,
Срываются с дёрна, не чуя урон и… в папиной куртке потёртой
Взлетает вожак у села на виду, скрывается прочь за оградой…
Я кутаю яблони в нашем саду. Я, папочка, знаю – так надо.


.
.
***
вот так находит дикая тоска ты состригаешь прядку у виска
и далее вокруг без остановки
скуластый мальчик дерзкий и неловкий глядит в проём
зеркального стекла
как пуговки два девичьих соска
как локоны похожи на верёвки
горгоновы змеиные хвосты
но более всего они на паклю..
не жаль совсем и если станешь плакать
то потому что истины просты
заучены прилежно на зубок
и ты теперь космическая птица
зерно в зобок
на случай — возродиться


.
.
***
На этом берегу заякори свой сон.
А дальше не спеши. А дальше будь, что должно.
Паромщик средних лет по прозвищу харон
Авось перевезёт. Авось и так возможно –
Ходить туда-сюда, не покидая явь,
Не погружаясь в навь до мутного остатка.
На этом берегу твой подъязычный стон
Пока ещё саднит, пока не выпит он.
И жизнь ещё горчит и обнимает сладко.
Но воздух по ночам неимоверно густ
И ты опять плывёшь somnambule на берег.
Маячит вдалеке неопалимый куст.
Паромщик держит руль. Паром, как старый мерин
Рас-ка-чи-ва-ет-ся.
И хлюпает вода о деревянный круп.
Стоглавая река окатывает пустошь.
Здесь вересковый дым и шорох орляка
колышутся у губ.
И обнимают русло… отпрянувшее вспять,
Ушедшее во тьму.
Луны незрелой лук над центром мирозданья
Колеблется едва и выступает сок
Над сцепкою корней – то дерево познанья
Спускает мрачный плод.
– Не рви его, не рви, – доносит слабый ум –
Немой неандерталец.
Но тянешь руку. Тут и разомкнётся круг –
Премудрая оса стрелой вопьётся в палец.
И шепот у виска: ну, полно, дурачок!
Зачем тебе она – вселенская морока?
А ну, перевернись со спинки на бочок.
Ступай себе, ступай. Не провоцируй Бога.

Глаза откроешь – век колышет за окном
То белую шугу, то траурные стяги.
А в пальце якорёк: попомни имярек
Обратный долгий путь
В плывущем саркофаге.


.
.
***
прежде чем взять птицу в ладони
не пускайте ей в глаза пыль да соль
лучше попросту:
мы с тобою, мол, одной крови
ну а боль она и в африке боль
как и свет он и в африке свет
и рука что положена в руку
а ведь если приглядеться то нет..
проверяется просто – по звуку
что в ладони ни камень ни прах
ни кусочек обугленной глины
просто птица
взгляд ореховых глаз
неповинный


.
иркутская художница Лобарева Вероника (Улочки иркутские…Улица С. Разина. Харлампиевский храм)

над…

если выйти в окно четвёртого этажа
под ногой качнётся лодочка/дирижабль/
плоскодонка/пёрышко/влажный бриз/
ты себе за лодочку знай держись
отпусти окно карниз водосток
ты лети лети лепесток
над харлампиевской шпиль золотой
у харлампиевской лодочка постой
а по тихвинской щебень да песок
ты лети лети лепесток
погляди на чудо – сам господин,
словно духом явленый сон
из глубин из сизых руин
выплывает кафедральный фантом
и волна выносит вверх (или вниз?)
так до самых триумфальных ворот
знай себе за бортик держись
бог не выдаст
значит – спасёт


.
.
Еxitus

пока в твоей грудине впалой ещё колеблется душа
сгущаются элементалы и прилепляются к сосцам
и тянут тянут тянут душу и водят тело под уздцы
плод был надкушен свет потушен роятся падшие отцы
нет это мухи-повитухи снедают тающую плоть
возможен ли среди разрухи намёк на то что есть господь
не говори о том не надо как суесловен человек
он сам творец земного ада лежи не отверзая век
и говори помилуй боже и содрогнётся эта твердь
когда на лапах осторожных под сердце протолкнётся смерть


.
.
Родовая палата
_________________________
Я не дерево, я кустик в три перста.
Если Боженька допустит, три листа
Выпущу …

*
«Шёл Господь пытать людей в любови»
Пока ты был не совершен, несовершенный бог
брал тихо на руки тебя и нёс через порог…
«Он дал, как водится, и взял»
По ком ты плачешь? «Дитя твоё – гидроцефал»,
а это значит: не жить ему.
«Нежить-нежить» – бубнит шаманка.
Толпа вгрызается в гранит – готовят ямку.
Слепцами страх руководит: не трожжжь руками…
Потом всем скопищем они кидают камни.
И вырастает саркофаг по-над ребёнком.
Глава его едва-едва на шейке тонкой…
и разум теплится едва, и немо слово.
Но вопреки и сызнова, яйцеголово
восходит солнце…
Спорый труд и рук не тянет.
Так в исступлении приткнут
последний камень.
Все разошлись до одного,
закончив дело.
Но не было средь них того
по ком несмело,
шатаясь в сумерках как тать,
скрипит лесина:
«опять… безумные опять
распяли сына»

*
Горние просторы подпирает тын.
Не бери измором бабу Божий Сын.
В поле акулина высевает сныть.
Ей зачать бы сына, а потом родить.
Только лихолетье всходы – вжик, да вжик.
Безголосит петел, измельчал мужик.
Баба губы морщит, в поле недород —
Боженька не хочет… сына не даёт.

*
Ребёнок, проходя через врата,
Не думает, что будет жизнь не та.
Врач, прорезая дырку в животе,
Не думает, что ворота не те.
Берёт в ладони крошечный комок
И говорит: ну слава Те… помог.

*
Птицу сорока́ зим как мне узнать в лицо?
Птица сорока зим носит чужих птенцов.
Мимо гранитных скал,
Мимо сухих осин.
Птица сорока зим, где мой пернатый сын?
«В царстве безликих снов
Чахнет неспелый хлеб.
Там, посреди лесов
В дом, что окошком слеп,
Бьюсь я крылом в ночи.
Здесь кукушонку зреть –
Пёрышки у печи
Чистить, в окно смотреть.
Помнить тебя едва…»
Дом порождает дым,
В меленке жернова
Воспроизводят хруст –
Песни сорока уст
Птицы сороказим.

*
Едва касаясь темени и животов раздутых,
Храни Господь беременных во всякую минуту.
Чего им там отмерено от взмаха и до взмаха?
Дитя глядит растерянно на мир из батискафа –
Снуют повсюду граждане, шуршат под облаками,
Не замечают, важные, того, кто вверх ногами
Плывёт в толпе изменчивой. И день исходит светом
Над маленькой застенчивой беременной планетой.


.
.
Осиновое

Какой такой небесной манною оно просеялось в тот год
Осиновое окаянное в наш допотопный огород?
Его людской недоброй славою отец решился пренебречь.
Теперь над нашею державою струится деревце двуглавое,
Ведёт пришёптывая речь.
Отцу видней с другого берега, как мы вот так с тобой сидим.
Опять осиновое дерево весенний возжигает дым –
Цыплячьим пухом кисти длинные из кровяных его телец..
В небесной выси над осиною Господь пасёт своих овец.


.
.
Осенние эскизы

Хрупких соцветий не увядание – остекленение,
Сад осиянный — гусь мой хрустальный,
Поступь осенняя.
Горше нет скорби, чем скорбь по невинным.
Ближе к полуночи выйдешь из дома —
Кажется — живы ещё георгины,
Но обречённым
Не дотянуть до рассветного солнца.
В ночь тихой казни
Плачет, оставленный любящим отцем,
Горький отказник,
Брошенный в осень, в слякоть и сырость,
На умирание.
Что происходит, Господи, с миром?
— Непокаяние…


.
.

Будни т. Симы (цикл)
.
Дух молочной кухни непобедимый,
Как сама кормилица тётя Сима.
Прихожу с утра становлюсь ею.
За своих и чужих болею.
Возжигаю очаг, водружаю чаны
Чтобы потчевать ближних Иванов, Ильюш, Митрофанов.
Марфы, Наденьки, Клары, Софии, Таисьи –
Продолжение жизни..
Боже мой, это верно расплата.
Где же ваш королевский нетленный десятый,
Дорогая моя тётя Сима?
Жизнь прекрасна и не/выносима.
Но давайте не будем о грустном.
Грудь даётся со званием бюста,
Чтоб на ней восседали двухлетние
Васи, Гриши, Андроны и Пети.
Дух кармический кашки-какашки.
Боже смилуйся, дай мне отмашку.
.
Домой.

Можно конечно выбрать короткий.
Только тогда не увидишь подлодки,
Что в Ангаре под глазковским мостом
Плещет плашмя лопушистым хвостом
И поднимается китообразно..
Боже, лечи меня! Это заразно –
Детские сопли и детские бредни.
Стационарно. Немедля.
.
Простудное.
Кажется мы могли бы существовать, как рыбы.
Замысловатый вирус вызвал прекрасный глюк.
Или так: крибле-крабле! И я стою в скафандре
на утонувшей палубе, не поднимая рук.
Кто-то отдал швартовы, кто-то хватил тут лишенька.
Я же засланец верхнего мира (подай клешню)
Медное трёхболтовое на голове излишество
Тянет ко дну, а выплывешь в комнату в стиле nu.
Жалкое, несуразное, странное, бесхребетное.
С еле прикрытой попою – худшая из Европ.
Старый диван скрипитчатый каждому чиху всхлипывает,
Словно Зевес обманутый и уплывает.
Стоп.
Не голова – аквариум. Воздух шумит компрессорный
и не хватает сенсорной.. Не прикасайся не..
Свет заглушённый шторою не проникает к выжившим.
Выжившим полагается мята лимон и плед.
.
***
Невыразительный рассвет,
Нехитрый кров, простая пища,
Непритязательный сосед,
Душа пустое пепелище.
Но где-то в тёмной глубине
Её, распадом не задетый,
Внутри (а может быть вовне?)
Ребёнок маленький раздетый
С восторгом роется в пыли,
Кого-то ждёт, чего-то ищет
И отпускает корабли
Сквозь дырочку в подвальном днище.
Ему по сути дела нет
До суеты – блаженны дети…
Неизъяснимо чист и светел
Невыразительный рассвет.


.
31фото: finbahn.com/олег-виденин-2/

Усыпальница собак и птенцов.

У забора травы целят в лицо – к детским кладам путь надёжно закрыт.
Усыпальница собак и птенцов, прочих тварных и погасших планид
Здесь же рядом. Поднимает лопух паруса непобедимых армад.
Белый ангел и отверженный дух в лопушистых дебрях парят.
Божий день сквозит бутылочным дном.
Звон мушиный, хрусткий шорох крыла.
Кошка мордочкой суётся в окно.
Та, что жизнь назад умерла.


.
.
Эмилия

«Что в имени тебе моём?» что в имени…
Мы все когда-нибудь умрём, Эмилия.
Когда-нибудь, но не теперь. По времени –
Кому метель, кому капель по темени,
Кому летящая листва летальная
И неказистые слова прощальные.
А дальше снова канитель перерождения:
Куда мне, Господи, теперь… куда теперь меня…


.
.
***
Шёпот водный, гомон птичий,
Благодати под рукой.
Просится легко о личном:
На поляне, на черничной,
Со святыми упокой…


.
.
***
Окно из баньки вытекает в сад,
Туда где зреют зёрна облепихи.
Какие б мир не сотрясали вихри,
Они висят. Во все глаза глядят…
И ты стоишь пред ними, наг и тих.
Или душа твоя стоит босая?
Оконце в садик, шепот облепих.
Калитка рая.


.
.
***
когда в огне душа перегорит
окажется что крошится гранит
что в пламени её преображения
произошло перемещенье плит
и слово как стремительный болид
летит не допуская отражения
и падает в оплавленное дно
не постигая как оно могло
поверх других (иных) первооснов
легко и между тем краеугольно
обезоружить сказанное до…
лишь допущу: в начале было больно


.
.
***
когда в грядущем не видать ни зги
я затеваю в доме пироги
а за окном небесным мукомолом
убелены и други и враги
мерцающим снежком из-под дуги
и медленно расходятся круги
под пёрышком проявленного слова


.
.
Предзимье

Скоро, мой милый, кружа невесомо шёпотом сна,
Станут выклёвывать белые совы с гулкого дна
Глиняной чаши с краем щербленным, полной луны,
Осени поздней пустую полову. Плоть тишины
Лёгкою тенью метнётся по крыше, в подпол спеша
Мамкою, самкою – серою мышью, прятать мышат
В луковых косах, пыльных бутылях, в шорохе трав.
Совы расправят белые крылья. Вновь ледостав
Выпрямит реку, властно сминая гребни волны.
Милый, я знаю, белая стая здесь до весны –
В окна заглядывать, сумерки скрадывать, сыпать перо.
Надо ли дальше судьбу предугадывать?
Нам повезло…


.
.
Яблони

Я кутаю яблони, словно детей готовлю к прогулке неблизкой.
По капельке свет отползает с ветвей вовнутрь оловянного диска,
Плывущего медленно в белой пыли, привычной дорогой, на запад.
А саженцы малые, как журавли, пружиня мосластые лапы,
Того и гляди – упорхнут к облакам, взмахнув на прощанье дерюгой.
Но разве поднимется чья-то рука сдержать их стремление к югу?
Случится такое, я в землю врасту и стану глядеть, обмирая,
Как кустик незрелый курлычет во льду, а сад, словно дикая стая,
Встаёт на крыло и зовёт за кордон. Вот корни, державшие мёртво,
Срываются с дёрна, не чуя урон и… в папиной куртке потёртой
Взлетает вожак у села на виду, скрывается прочь за оградой…
Я кутаю яблони в нашем саду. Я, папочка, знаю – так надо.


.
.
***
Я оголила окна для зимы,
Пред новым годом сдёрнув занавески.
Галдят сороки в близком перелеске,
У стрекотух на это повод веский –
Коровья шкура встала на дыбы
На кольях, вбитых в снеговую кашу.
Я стёкла тру до скрипа, до тех пор
Покуда плод, катящий за бугор,
Не упадёт в подставленную чашу,
Сиренево окрасив дом и двор.
Я оголила окна. Тихий свет
И белый снег вошли в проёмы комнат
Чтоб здесь остаться, чтоб позволить помнить:
На этом стуле сиживал мой дед,
Подзор крахмальный – бабушка вязала,
А чемоданчик этот по вокзалам
Мотался с папой, а теперь стоит
Поблёскивая лаком декупажным.
Подумать страшно: кто-нибудь, однажды,
Всю жизнь мою вот так перекроит…


.
.
Хоронили удода

Ты помнишь, как мы хоронили удода.
Стрекозы и мошки садились на воду
И падало солнце в утиную заводь,
Но нам не хотелось играться и плавать.
В нарядной коробке, на кукольных тряпках,
Усопшая птица скукожила лапки,
Как два кулачка, и нахохлила грудку.
Как будто удод задремал на минутку,
Пока мы копали могилу в суглинке,
Затем выстилали – травинка к травинке.
Нелепый такой ритуал человечий
Сводил над землёй наши хрупкие плечи
И остро лопатки, как крылышки птичьи,
Светились сквозь платья. Меняя обличье,
Дрожали над заводью знойные тени,
Когда, отрясая суглинок с коленей,
Сухие былинки и прах с ягодиц,
Сквозь пух, проступало на свет оперение.
Мы были похожи на маленьких птиц,
Прошедших негласный обряд посвящения.


.
.
О грызунах и ракообразных.

Приучай себя жить первозданно и просто.
Открывай по теплу все задвижки, все лазы.
Видишь – тянется нить? Слышишь – щёлкают кросна?
Грызунов не пугайся и ракообразных —
Трёх упругих мокриц, что похожи на блёсны.
Дай им час, не таясь, по сырым половицам,
Выползать на просвет, по-мокричьи молиться,
Пересчитывать лапки и скудные вёсны.
В кладовой разгребая истлевшую вату,
Сознавая, что мир твой — отрезок, не более,
Между крайних других, ты забудешь о горе.
Восполняя покапельно эту утрату,
(Вот она благодать и присутствие свыше)
Между старых картонок с потёртыми швами,
Бог задумал, в тряпье, узелок с малышами…
На плаву твой ковчег, коль плодятся в нём мыши.


.
.
***
Никто не знает точно…
Никто не знает точно
Кого встречает кошка
На сумрачных дорожках,
Гуляя по ночам.
Но слух идёт в народе:
«Там что-то происходит!
Она там дружбу водит
С кем и не снилось нам!»
Там в кружеве деревьев
Миры висят, как бусы.
Средь кочанов капустных
Там бродит Божья Мать
Бездонными очами
Она взирает грустно
На тех, кого ей в люди
Придётся отпускать.
Она целует нежно
Кудрявые макушки
И что-то шепчет в ушки,
Качая головой.
А белый ангел с кошкой
Над сумрачной дорожкой
Сидят, болтая ножками
Меж небом и землёй.


.
.
***
Как будто кто зиме поставил «Выкл.»
Забыв о сроках, в календарь не глядя.
Ты, кажется, к теплу давно привык,
Я не прошу мороза «христа ради.»
Вот лампочки декоративных тыкв
не убраны, гирляндой по ограде.
Стручковый перец связкой на гвозде,
Иссох картинно, никуда не годный.
А мандаринный запах новогодний
Витает где-то, неизвестно где…
Сам на себя декабрь не похож —
Циклон навис и дни ползут по кругу,
Раскисшим снегом хлюпая упруго.
А ночью будет… Ночью будет дождь
Стереотипы местные ломать и,
Стуча задорно в дачные мансарды,
Мир изумлять…
Я выйду в жёлтом платье
Под млечный свет мерцающей гирлянды,
Гремя ведёрком, тыквы соберу,
И стану грушевидные сердечки
Сушить в углу за голубиной печкой…
И вот, однажды, скажем, поутру,
Ладонным ковшиком да лаковую плоть
Встряхну легко и кистью колонковой
Перелицую старый год на новый…
Так пробуют циклон перебороть
Уклад и суть обыденных вещей.
Дурит природа нынче, но декабрь
Плывет над нами словно дирижабль
По слякотному выплаку ночей.


.
.
***
Когда бог маленький, он носит валенки,
копает палочкой в сырой проталинке,
а после топает (в руке коробочка)
к сухой завалинке кормить воробушков.
Глядит внимательно, глазами Бога –
кого по матери… кому немного
отсыплет радости. А нам, скорбящим,
все это кажется ненастоящим.
А бог не вредина, и в этом истина!
Он недоеденных козявок выпустит
туда, где мокрая земля кукожится, –
авось да выживут, авось размножатся…


.
.
***
каин авелю
не сказать бы что невпопад
каин авелю всё же брат
на сынов глядит сам отец
и какой из вас — сын подлец
и какой из вас — сын дурак
не понять сейчас мне никак
кто из вас гонял на убой овец
кто из вас живой
кто из вас мертвец
за кого молить и кого мне клясть
бога душу мать лихоимку власть
ведь какой на зуб не попробуй перст
всё едино боль всё едино крест


.
.
***
«Ангеле Божий, хранителю мой святый…»

А в тёмных сенцах светлый дух –
дед Зиновей вздохнёт столетне
и двоеперстием осветит
ребячье темя. Ловит слух
тишайший дедовский полёт
И робко силится ручонка
дверей скрыпучую клеёнку
найти впотьмах, а дед сожмёт
ладошку мягко: вот скоба!
Под указующей ладонью
скользнёт, ладьёю по бездонью,
неслышно дверь. За ней изба
исходит светом. Вязкий мрак
ужом сползёт на дно ушата.
Дед козырнёт молодцевато
и вознесётся на чердак…
И после, в суматохе дней
усвоив твёрдо: «всяк по вере…»
так не одни откроешь двери
одной лишь верою своей.


.
.
Болиголов

Что там, на дне колодца? Кажется невода…
Потусторонне солнце ходит туда-сюда.
Плесень ползёт по срубу, розов речной бадан.
И прилипают губы к губам…
Как мы малы, неловки, держимся за края
соединив головки. Мерно кружит земля,
Полем уводит близких, кажется на закат…
В донном оконном диске лаковый звездопад.
А за спиной, как шрамы, метки следов в песке,
Где твой отец и мама порознь идут к реке…
Следом мои торопко – мама бежит в прибой,
Папу уносит лодка. Постой!
Кружится день над осью старого журавля.
Знать бы какою костью ты прорастёшь в меня,
Мальчик белоголовый. Болиголова цвет
выпить, промолвить слово.
И не смотреть.


.

10986663_453602264797160_9075068643065477520_nСербский художник Здравко Мандич (Zdravko Mandic)

Памятка.

Всё казалось почти возможным…
Шепот – вкрадчивым, дождь – осторожным.
И в примятой пыли дорожной
Подорожника лист дрожал.
Теплый ветер вводил подкожно
Обезболивающий надёжно
Терпкий яд заострённых жал.

Трепыхался залётный птенчик
В необъятном плену теплицы.
В уголках запотевших стёкол
Трупы бабочек и жуков
Сквозь запаянный насмерть кокон
Наблюдали, как дождь струится
По поникшим кустам и лицам
Распустившихся в ночь цветов.

Всё казалось таким возможным!
И не слышался голос трубный
Вопреки предпосылкам тлена,
Откровениям снов вопреки…
Руки были бессильно грубы,
Выпуская птенца из плена,
Выпуская из тьмы острожной —
За пределы земной реки.


.
.
Погостное.

Нынче в стужу, божьи птицы над погостом не летают.
Мертвым некуда селиться — всем землицы не хватает.
Вездесущим крохам-птахам невдомёк, что в поле чистом
Роют прах земной — для праха строят новые жилища.
Синим ладаном, нездешним, тлеет черная постелька —
Открывается неспешно, нелегко идет земелька.
Видно со времен Потопа, поясные полагая,
Отворяют землекопы на погосте двери рая,
Или что кому зачтется… отступая, стужа плачет.
Упокой, Всесвятый Отче, в месте тихом, месте злачном…


.
.
Мысли. Обрывки.

*
Почему время не разливают в склянки,
Не продают по сходной цене в аптеке?
Лечили тогда бы большие и малые ранки
Скорбящие человеки…

*
Тополь – поминальная свеча,
Что стоишь, не шевельнёшь макушкой?
Отпуская птицу со плеча,
Чью ты нынче отпускаешь душу?

*
Мир всё тот же, я всё та же.
Слева – дом многоэтажный
Справа – мутная вода
И дорога в никуда…
В никуда по белой стыни,
Только снег, да белый иней
Только белые утёсы в беспросветной мгле
Там тебе ходить отныне
В бесконечной снежной сини.
Но не по земле…

*
А у нас сияет солнце,
Птица долбится в оконце.
С крыши сброшен снег.
Не тобой, другими сброшен.
Как нелеп и ненадёжен
Пришлый человек…

*
Ты же рядом, мой хороший?
Как шаги легки!
За окном, с привычной ношей
Пробегаешь, гладишь кошек,
И собакам сладких крошек
Подаёшь с руки…

*
В эту зиму много снега,
В эту зиму много боли.
Дни листает век.
Всё как прежде… мниться что ли?
С хрустом маковка побега
Обломилась в снег.


.
.
Впереди идущему.

Пока мы думали-гадали — как без тебя нам вековать?
Взошла луна с отбитым краем, легла на голую кровать
И, не найдя покоя в лёжке, опять всплыла на небосклон.
Встречать прибывших «по одежке» и провожать, под мерный звон.

Чем глубже корни — крепче ветви. Ты часть моей земной коры.
Сминая кроны, горний ветер заходит в сонные дворы,
Лишь поутру в снегу обломки… да, это утром. А теперь —
Ты на пороге, без котомки… и тоненьким фальцетом — дверь.


.
.
Крик.

У безымянной звезды, когда-нибудь будет имя.
Я ничего не могу тебе дать. Только память.
Тучи набрякли снегом, как сучье вымя.
Взгляд мой щенячий молочный рассвет тянет
Из меловых сосцов, приникая плотно…
Не насыщая светом, не утоляя боли,
На горизонте небо уходит в поле.
Поле уходит в небо за горизонтом.


.
.
Семь.

Звезды встали в каре. Ворожу на пороге.
И мерещатся мне долгополые боги —
То лукаво шипят, то надменно смеются,
Выпускают котят пить из белого блюдца
Долговую тоску моего междуречья,
Раздают по куску — семь имен человечьих.
Мелко-мелко дрожат семь листов на осине,
Семь белёсых котят горбят зябкие спины.
Им бы тихо лежать в уголочке за печью,
Да никак не сглодать семь грехов человечьих.

Вот уж в блюде луна омывает отроги
Где-то в области дна усмехаются боги.
Семь усталых котят спят, накрывшись хвостами.
Видно боги хотят, чтобы дальше мы сами…

28 января 2012 года не стало моего дяди, Николая Григорьевича.
Мой отец, Сергей Григорьевич, пережил брата ровно на месяц. Папа ушёл 28 февраля 2012.


.
.
***
Потусторонний свет и ты здесь посторонний.
Размеренно пчела гудит в сливовой кроне
И слышны голоса под лёгкой кровлей вишни.
Тебе сюда нельзя. Ты лишний.
Ты лишний до тех пор, пока по белу свету
Несёт тебя, как сор, развеивает ветер.
Пока не прорастёшь, пока не пустишь корни,
Ты словно не живёшь. Ты спорный.
Строга моя земля. Строг камень у порога.
Сюда чужим нельзя. Не трогай.


.
.
Бункер

По потере кормильца
Дом приступает к посмертному прозябанию.
С виду всё тоже здание – не высоко, не низко.
Синие птицы над ставнями.
Дом мнит
Себя обелиском.
В небо, от основания, первой ступенью – завалина,
Окна стремятся к карнизу, далее долгая риза
Крыши железной.
Сурик, местами облезлый, вспыхивает ало.
Железо на крышу – презент генерала,
С течением времени утратившего своё имя и звание.
Лишь отзвук негромкий, отголосок самого раннего
Воспоминания.
Условно, листая страницы альбомов,
Дом не помнит имён. Он помнит лица.
Как и положено дому.
А лицам положено слиться
В плазму. Точнее – в массу. Фон для единственного лица –
Отца моего отца.
Дому ни много ни мало, достаточно одного генерала.
Вернее – генералиссимуса. Жаль, что длинноты их жизней
Разнятся. Смерти дома не боятся.
Всё последующее существование заключается
В формировании подземного бункера.
Наземная часть отмирает. Жизни субстанция юркая
Перетекает в иные измерения,
Требующие пространственного разветвления
Вширь и вглубь.
Я вижу, как медленно сруб
Уходит в своё лукоморье сквозь луковый дух подполья.
Словно оболочка подпола лопнула
И разродилась анфиладой комнат
С тенями снулыми.
И мне, стоящей на первом подпольном уровне,
Нет доступа глубже и далее.
Я дщерь твоя, слышишь ли, дом мой?
Отчего же ты держишь меня у края,
Не пуская в уголки своего (моего) подсознания?
По мнению дома, «генеральская внучка» не звание.
Так, ходячее недоразумение…
Углубляясь подобно растению,
Дом задраивает подвалы.
И ждёт своего генерала.


.
.
***
вези меня китайская арба
по улочкам заснеженной провинции
тряси во мне упрямого раба
не сотрясая гордого патриция
сквозь пелену привидится ему
стекло реки глазковское предместье
и если где-то существует крит
то это в параллельной фотосессии
узбекский мальчик не сочти за труд
уйми динамик
мертвенный и бледный
патриций принял холода цикут
и дремлет


.
.
Параллельное

По Ядринцева шастают коты.
По улице Загоскина — собаки.
Не избежать им лобовой атаки
Кабы не буераки да кусты.
На Ядринцева дядюшка мой жил.
По параллельной ходит дядька мужа..
Когда судьба сплетает пару жил
Земля в обхвате делается уже.


.
.
Древо.

Распахни своё чрево, древо. Человечек – птица желна.
Притулится, да оперится – проглаголет свой путь сполна.
Распахни своё ложе – лоно. Дух твой долог, да выйдет вон.
Поплывёт по воде зелёной долгоносый челнок долблёный –
Домовины белёный чёлн.
Зиновею – по зимовею. Евдокии – благоволить…
Несказанно по ним болею.
И за них продолжаю жить.


.
.
***
«Земля была безвидна и пуста»
Но кто-то был до мига сотворенья:
Плевал мальчишка косточки с куста,
Вскипало пенкой бурое варенье.
Неведомое порождало гул –
Широкой алюминиевой ложкой,
Отбрасывая к краю плодоножки,
Верховный Некто на жаровню дул.
Над варевом вздымался пар густой.
Субстанцию торжественно мешая,
Он вынул нас и вытолкнул из рая
В безвидный мир. Безвидный и пустой.
И мы поплыли по чумной воде
Два маленьких чахоточных растенья,
Как водится – по кругу, по теченью,
Прилипшие до самоотреченья
Друг к другу. Вопреки беде.

2013


.
.
***
лови меня на слове как рыбку на блесну
из множества любовей я выберу одну
и прикормлю с ладони одну из всех разлук
как отрастают корни так обрубают сук
на коврик прикроватный становится окно
и светлое невнятно и мудрое темно


.
.

СЕСТРЕ

В ночное

Дойти впотьмах
До узкой влажной кромки.
Сорочки сбросить в мятную траву.
Здесь тишь да гладь. По глянцу водной плёнки,
По краю чрева девственной воронки
Кружится семечко, покамест на плаву…
Здесь в глубине, в прозрачный этот час,
Висят пласты просонных рыб и тонко
Звенит бубенчик: здравствуй водолаз…
По чешуе проблёскивает томный
Весенний свет. Над чашей омутной
Плывёт ковчег, ведом потомком Ноя,
Верней – несом проточною волною –
Потомок спит, клюя горбатым носом,
И значит, не помеха нам с тобой…
Ходить по донцу, щупать рыб раскосых
По животам, по лопастям хвостов,
В полураскрытые заглядывая пасти.
Межжаберные щели щекотать
И упиваться шалостью и властью.
Икринки ртами жадными вбирать
И убегать,
И выплывать из сна,
Держа во ртах украденные смыслы –
Живую ртуть – дрожащую росу..
Икринку малую до дома донесу,
Другая канет… Неба коромысло
Над нашим домом. В небе две звезды
Взошли опять, им никогда не поздно…
Так нам дано по малой крупке звёздной
В ладонных ковшиках держать.

Заговорное

Там, где выходят из грязи тёмные князи,
На глубине колодца –
Папка за нас с тобой бьётся.
Сумерки сажу творожат. Ох, помоги ему, Боже,
Там, где мне не достать…
Грешные мы, но всё же похолодевшей кожей
Чувствуем благодать.
Господи, дай ему вилы,
Господи, дай ему заступ —
Тёмный колодец осилить,
Нас защищая…
Настом
Выстели путь-путину, чтобы ходил посуху —
Во имя Отца, и Сына, и святого Духа.


.
.
***
и нас не минует.. предтечей межстрочной
то лесом сквозящим то тёмной аллеей
природа посредством своих многоточий
нас пробует вызреть
мудрее
вглядишься крыжовнику в карие очи
и в эти – ирги – голубые – иссиня
сквозь точечки яблочных червоточин:
не бойся возьми укуси мя
поскольку не тот червь которого гложешь
а тот запредельный..
проста философь
бери её нежно губами
возможно
вернее
и в этом
любовь


.
.
***
Наступило время странных птиц –
Голубых сорок и свиристелей.
— Прилетели, мама?
— Прилетели!
Время петушковой карамели.
Люди-лодки шоркая бортами,
Соблюдают таинство границ.
Не соприкоснувшись рукавами,
Зиму коротают до весны.
Соблюдайте, милый мой, и вы..
Словно ледокол в торосах снежных
Обогните мыс моей надежды
И минуйте дни мои и сны.


.
.
Мук
…………………………………………………………..Verа

Время настанет – Бог выпустит чашку твою из рук.
А пока ты маленький мук.
Ты лежишь – ни свет, ни звук
не затрагивают сознания.
Занавеска, стена, паук
выплетает сеть. Нет названия
у болезни. Белеет
над тобою мать твоя Пелагея:
— Ветка-веточка-черенок,
Соломинка-тросточка-лепесток.
Встань, проснись, пробудись скорее.

Гул по дому – шумят дядья,
Ро`дной матушки братовья:
— Дай-ка мы её, сестрица, за ножки..
Да головой об порожек.
Всё одно – не жиличка!
Чу, в оконце долбится птичка,
Половицу щупает лучик.
Мать отвечает:
— Не дам! Ей лучше!
А ты лежишь, чернея ртом.
Но Бог с божницы говорит: потом.
На всякий случай.

С ним не поспоришь.
Бог есть Бог.
К скамье у дома
Выходит мать, не чуя ног.
Слово её олово
В землю стекает разгорячённое.
Рядом, как птица, садится
женщина чёрная:
— Не спрошу ни питья, ни еды.
Допусти до своей беды,
Не пожалеешь.

В дом завела и не стала стеречь.
За занавеской странная речь –
Шёпот ни шёпот, клёкот ни клёкот.
Не разберёшь. Матушка щепоть
Робко подносит ко лбу.
Тянется время долгое, странное.
Словно в дыму
лики сменяют личины.
«Печь моя печка – дома сердечко!
Забери печаль мою кручину,
завей в колечко.
Во имя Отца и Сына…»
Солнце скатилось за бугорок.
Переплывая высокий порог,
Странница тихо выводит слова:
— Жить будет долго.
Семьдесят два.

Вспомнишь ли после? Испуг на испуг.
Тёплые волны у ног, у рук..
Лодка качнулась от белой сосны.
Блик на иконе.
Личико светлое. Капля росы
У розовеющих губ.
Светом закатным красится сруб.
Мчат твои кони.


.
.
***
Зимними ночами это особенно невыносимо.
Словно верноподданные сгинули. С тыла
Задувает холод экзистенциальный.
Голод эмоциональный, тактильный,
Глас чужедальний
Ощущаются отчётливо. Незаземлённо
Ты лежишь во льду. Спиной обнажённой
Вздрагиваешь, как тот заяц в чертогах Шварца.
Господи, говоришь, верни мне братца, верни мне братца.
Защити, обогрей мою голую спину.
И пусть птица Рок пролетает мимо.


.
.
***
пушинка почтальон нечаянный посланец
проявленный мой бог неясный белый дух
меж двух полынных крон свершая тихий танец
в ладонь легко легла пером печальной рухх
наивно полагать но хочется представить
что между ними есть ближайшее родство
вот птичья тень скользит в окладах светлых ставен
и облачный фантом садится на крыльцо
что нам от птицы рухх пушинка лишь.. не боле..
а ей таскать слонов кормить своих птенцов
синдбад мой нем и тих – в кораблике ладони
приносит лёгкий пух.. светло его лицо


.
.

Сказ о святом отце Василии и о шамане Буддахе
/по воспоминаниям моей Н.Я./

На их стопах следов земного праха
Давно уж нет. В текучей вышине
Отец Василий и шаман Буддаха
Наверно что-то знают обо мне…
Как с ночью день не сходятся – не слились
Дороги эти. Но скрипит в руках
Песок горячий улицы ковыльной
И снег солёный тает на губах.

Как солнечными зайцами облатан
Порожек чистый! Свет сквозит пыльцой.
Вот, опершись на посох суковатый,
Старик Василий входит на крыльцо.
Смотрю тихонько – мама шайку вносит
И омывает старцу ключевой
Водою стопы. Видимые оси
Над дедом вьются. Воздух травяной
И божий дух нисходят в домик тесный.
В суме дорожной – снадобья, псалтырь.
О чём ему прольётся дождь небесный,
Когда один он выйдет на пустырь,
Просить о чадах? По молитвам этим
Мир до сих пор, должно быть, на столпах.
Мне кажется душа моя согрета
В его сухих молитвенных руках.

Немеет сердце детское от страха –
Под клёкот деревянных башмаков
Из дома в дом идёт шаман Буддаха!
Незрелых душ известный птицелов.
Так матери пугали непокорных
Детей своих – воистину был страшен,
Как древний бог в своих одеждах чёрных.
Через порог переступает важно,
Не говорит – перебирает чётки,
Прицокивая звонко языком:
– Послушай, Дуська, мне отдай девчонку.
Вскормлю её кобыльим молоком!
Гляди! Она как чахлая лесина.
А на просвет, что хвощик полевой.
Но, вспомнив (про себя) Отца и Сына,
Глаголет Евдокия:
– Бог с тобой! То не твоя, Будахушка, забота.
Какая-никакая, да моя!
Шаман пьёт чай. А после за ворота
Несёт себя. И чаша бытия
Не иссякает. Бубну солнца биться
Над головой моею пуховой.
По-своему шаман в ночи молился
И духов гнал тугою бичевой.

Две схожие, несхожие страницы –
Дороги две, две нити, две судьбы.
На древе жизни порознь пели птицы
И порознь их покоятся гробы
Не знаю где… но возвращает силы
Мне вера в то, что там на небесах
Вдвоём они – босой отец Василий,
Буддаха в деревянных башмаках.