ЛЕСКОВА

Родилась в 1956 году в Таджикистане. Детство прошло в Самарканде (Узбекистан). В 1973-1978 гг. училась в Тартуском университете на факультете русской филологии. Печаталась в различных изданиях Эстонии, Казахстана, России. Второе образование получила в СПБГУ, специальность «практический психолог». Более десяти лет успешно работала в этой области, в том числе с детьми-инвалидами. С 1994 года живет в Санкт-Петербурге.
Автор книг:
«Фимочка и Дюрер»
Купить книгу

«Кошка дождя»
Купить книгу


facebook



.

.

Дети все-таки сволочи.
Попросишь их за свет заплатить , деньги дашь с квитанцией, триста раз напомнишь, столько же раз услышишь — щас, но все же заплатят в итоге.
Попросишь мусор вынести — скривятся, через сорок минут от монитора глаза переведут в реальность, встряхнут головой, мол, где я нахожусь, но вынесут.
В магазин с пятого раза, но допросишься.
В общем, худо-бедно, но считают они тебя во время этих просьб все же полноценной.
И только в одном случае дают почувствовать, что ты полный, беспросветный, неповторимый, уникальный дебил, редкостный.
Дебил-индиго.
Это когда ты просишь объяснить тебе что-то в компьютере.
Ведь то курсор пропадет куда-то, то мышка не кликает, то вся панель оказывается перевернутой, то закладку найти не можешь или часть текста …
Или сохранишь текст, а потом не можешь вспомнить — где.
И тогда зовешь родного ребенка, которому всю жизнь что-то разъясняешь, помогаешь,, косяки его расхлебываешь вместе с ним, терпением обладаешь нечеловеческим, а он подходит и говорит нервно — ну что опять, мама? И руки складывает на груди, как Цезарь какой-нибудь. Гай.
И смотрит на тебя сверху вниз, а ты чувствуешь себя маленькой девочкой-дурочкой с вытекшим мозгом, который нужно срочно вытереть тряпкой, а то ламинат вздуется.
И вот смотрит он так на тебя, а ты тут же мечтаешь увидеть его опять на горшке с голой жопой, чтобы ждал, пока ты ее вытерешь…
Что опять, мама?!
Тут закатываются глаза, хватается нервно мышка, что-то щелкается быстро на ней, а я прошу не так быстро, потому что уже старая и тупая, а мне отвечают, что небыстро не могут, а могут только быстро, и что вообще это не быстро, а очень медленно, и я еще не знаю, что такое на самом деле быстро.
Например, вчера я загрузила присланную мне рукопись, а где она — найти не могу.
Стала везде искать, даже стол отодвинула, заодно кучу всего упавшего на полу нашла, кресло тоже попыталась сдвинуть, но загрузки так и не нашла.
Ни в ПК, ни в комнате ее не было.
Зову.
Помоги, говорю.
Ну что опять? Глаза закатываются, нетерпение во всем теле и дыхании, тут же находит загрузку эту и говорит — ну вот скажи, куда ты смотришь? вот она!!!!!
Ой…спасибо…, а то я ищу, ищу…
Я тебе сто раз объяснял, нет, тысячу! Мама!
Я забыла. Сто первый объясни. Я тебе много лет объясняю, что если ты ищешь масло в холодильнике, то оно там и лежит, надо просто белками повращать, а не смотреть в одну точку, и найдешь.
Много раз повторяю, но ты все равно не видишь у себя перед носом, никакую вещь в доме, как большинство мужчин, это ваша особенность такая, да…
И у меня тоже, продолжаю,, особенности есть, представляешь?
Я ведь еще Рабиндраната Тагора помню, мне лет-то сколько, мозг уже не тот, не для компьютера вашего…
Ага, мама… Ты молодец, конечно. Когда выгодно — то ты ровесник Рабиндраната и вообще долгожитель, а когда еще более выгодно — то девочка-припевочка или женщина фаталь типа, ага… Не смеши, мама.
В общем, дети сволочи.
Они стакан воды подадут, конечно, но как закрыть все окна в мониторе ни в жизнь не объяснят, а нервно подойдут и нервно закроют.
И что интересно…
Ведь никакой связи между глубоким знанием гаджета и величиной мозга нет вообще.
Дети такими сейчас рождаются, и уже в утробе могут собрать любое лего из твоей пуповины за пять секунд, настроить любой новый мобильник всему роддому и сразу начать по нему тюкать.
А мои коррекционные ученики-олигофрены, которые читать-писать не умели толком и мочились иногда прямо в классе, щелкали при этом, как орехи, всякие компьютерные игры, проходили ступени или как их там, уровни… Разбирались в ворде и даже экселе, пусть не мастерски, но меня обучали, это правда. Клянусь.
Только эта мысль меня и примиряет с действительностью, и я продолжаю чувствовать себя иногда неглупой.
Но только до того момента, пока не позову собственного ребенка что-то мне объяснить в этой странной машине.
Которую ты так и не постигнешь полностью.
Как и собственных детей и вообще людей, даже самых любимых.




 

“А в остальном я ничего не понимаю”

Я слышу польскую речь — и каждый раз реагирую. Всем существом.
Потому что мои предки польские евреи.
Я слышу украинскую речь — и слышу музыку.
Могу долго слушать.
Потому что мама из Николаева, а папа из Запорожья.
Они учились в украинской школе и в их речи до сих пор украинизмы.
Я слышу узбекскую или таджикскую речь — и становлюсь ребенком, потому что там я родилась и выросла.
Я слышу иврит — и со мной происходит что-то невероятное. Потому что много веков назад у моих праотцов все было по-настоящему и навсегда.
А русский просто мой родной язык и самое большое удовольствие.
И я себя спрашиваю — о какой независимости друг от друга мы все говорим?
Мы связаны веками, историей, слезами, радостью и кровью крепче любых деклараций о любых зависимостях, независимостях и созависимостях.
А в остальном я ничего не понимаю.



.

Иногда мне кажется, что писать скоро будет не о чем, так как мне все меньше хочется, без особой надобности, покидать свою комнату.
Мне нравится сидеть в своем кресле, накинув голубой махровый халат на плечи, потому что если полностью завернуться в него , то жарко, а на плечи накинуть самое то.
Мне нравятся мои нежные перламутровые персиковые обои, они не надоедают, они теплые, но и прохладные тоже. От перламутрового нежного отлива.
Мне нравится смотреть на спящую вечно кошку, то на моей подушке, то на телевизоре, то на незастеленной простыне, на которой огромные, нереально огромные разбросаны алые розы и зеленые листья , странный такой, безвкусный вроде рисунок, но в сочетании со спящей между такими бутонами рыжей кошкой очень даже красивый.
Но больше всего мне нравится водить глазами по книжным полкам, по фотографиям за их стеклами, по лицам маленьких моих детей, где один всегда разбойник, а другая, двухмесячная, на моих руках, как ваза хрустальная лежит. Вернее, я ее, как вазу хрустальную держу, не дышу и не свожу глаз. А потом она постарше, но еще маленькая, но неизменно хохочет.
На мужа смотреть, где он совсем маленький с мамой, со свекровью моей. Она присела, чтобы его обнять, еще не знала, что с годами под два метра сын станет и что она его переживет.
Их обоих уже нет, да.
Потом по книгам путешествую глазами, с каждой что-то связано, корешки у всех истрепаны, у всех. Но у некоторых больше.
Вот Лев Гинзбург, «Разбилось лишь сердце мое», перечитываю постоянно с любой страницы…
Вот зеленый Чехов, еще та подписка, пятидесятых. Бабушка работала в бибколлекторе, много книг оттуда… Зачитанный совем Чехов, тремя поколениями.
Вот Искандер, подло утащила из библиотеки, где работала, есть грех такой, давний. За давностию лет, быть может, прощенный. Там его никто не брал, новенькие стояли его книжки, а я взяла и уже не расставалась, так и не вернула. Уже даже буквы на обложке стерлись, но я знаю, что это он, Фазиль.
И вот Анатолий Ким. «Белка». Я когда-то собрание сочинений Леонида Андреева отдала за один этот роман, так его захотела, так мы совпали тогда…
Потом » Нефритовый пояс». «Отец-лес», другие волшебные вещи покупала и читала и перечитывала.
Вчера День рождения у Анатолий Ким был, я его здесь поздравила, но как будто не его, потому что этот мудрец и сказочник никак не рифмуется с фэйсбуком, он вообще с этой планетой мало рифмуется и даже сам об этом не подозревает. Как не подозревает о своем даре ни один по настоящему одаренный, и каждый раз удивляется, когда ему об этом говорят.
Несправедливо, до стыдного несправедливо недооценен Ким литоценщиками по должности , чудеса, мда…

Много-много вспоминается и о многом думается в моей небольшой комнате на первом этаже пятиэтажного дома…
Я уже почти ничего не вспомню из прочитанного, только послевкусие осталось, я вообще не «начитанная девочка» и написанное мною рождается совсем не от начитанности, и я опозорилась бы сегодня на любом тестировании по знанию литературы.
Совсем не это рождает мои тексты ( не люблю это слово).
Но все эти стертые книжные корешки когда-то стерли, на счастье, в кровь мою душу, и пишу я теперь тем, во что они ее превратили.
Вместе с жизнью.



 

Лидия Гинзбург пишет , что граф Толстой после первой брачной ночи записал в дневнике — НЕ ТО.
Много вопросов возникает после того, как отсмеешься…
Зачем это записывать? Для истории? ( прозорлив)
Памятка такая? Прочитал перед сном и к любимой. И так каждый раз. А то забудешь, что НЕ ТО, и получишь наслаждение сдуру.
Далее. Почему НЕ ТО, а не НЕ ТА? Есть разница между этими НЕ?
В общем, много вопросов возникает. И к графу, и к графине, и к мужчинам вообще, а пишущим в частности.
А еще оч хотелось бы заглянуть, что Софья наутро записала или подумала…



 

Сашка не понимал, зачем ходить в школу.
Надо значит надо, ему было все равно.
Он ходил, потому что будила мать и говорила – пора вставать.
Вставать не хотелось, но хотелось застать мать,успеть увидеть ее и попить чай с печеньем, пока она собирается на работу.
Больше утром Сашке ничего не хотелось есть, хотя на столе были всегда вареные яйца , хлеб , масло и карамель.
Хотелось увидеть мать, пока она не ушла раньше его на работу мыть полы .
Сашка редко видел ее, так как она мыла полы в нескольких местах. А Сашка мыл полы дома, ему это нравилось.
Пол становился чистый и можно было сесть или лечь и смотреть, как стало чисто. И ждать мать.
Сашка был маленький, всегда. И потом тоже, когда стал мужчиной.
А тогда был меньше всех в классе, но с какими-то всегда взрослыми, но не потухшими глазами.
Как будто чуть усмехался он, но как будто не знал об этом, потому что ничего внутри его эту усмешку не рождало.
Усмешка голубоватых глаз со светлыми ресницами как будто дана была ему с рождения, когда еще ничего про жизнь не понимаешь и усмехаться еще нет повода.
Он ходил в школу и знал, что никто его не обидит, но никто и не полюбит, ни мальчики , ни тем более девочки. Девочки таких не любят, это Сашка как-то понял, непонятно как.
И только сидел, подперев светлую голову ладонью, опустив глаза в учебник или тетрадь и о чем-то думал. Все время думал. Это со стороны так казалось, а на самом деле, может , совсем и не думал. Но образ был такой.
Учителей он не раздражал и вообще никого не раздражал, как будто его не было. И ему было спокойно от этого.
Ему было спокойно в школе еще и потому, что там была одна девочка.
У девочки были красивые серые глаза, очень красивые. И красота их была не опасна совсем, а наоборот. Совершенно безопасна, как и эта девочка. Никакой опасности от нее не исходило, поэтому, наверное, в нее никогда не влюблялись мальчики в классе, она не будоражила их опасностью и желанием завоевать и понравиться.
Из-за нее Сашка ходил в школу иногда с радостью. Так бы тоже ходил, надо так надо, но из-за нее иногда ходил с радостью.
Придет, найдет ее глазами и успокаивается.
Она таким успокоительным была для него, потому что в основном Сашке было тревожно, вечный тревожный фон где-то внутри.
Но он не понимал, что это тревога, думал, что так и должно быть.
Потом понял, что не должно, ведь он успокаивался и тихо радовался, когда видел ту девочку с серыми красивыми, но совсем не опасными глазами.
После школы он шел домой один, хотя все шли с друзьями, кто с кем, подолгу останавливались на улице и смеялись.
Сашка не мог вспомнить, смеялся ли он с кем-нибудь и когда-нибудь. Только если по телевизору что-то смешное показывали, может быть только тогда.
Всегда один в квартире, полы помоет, посуду тоже, а уроки он не делал. Тройки все равно ставили, матери ничего больше не нужно было, а ему тогда тоже.
Зато он наблюдал жизнь. Ему это нравилось. Ему нравилось видеть мать, она была всегда тихая, никогда громко ничего не делала, не хлопала крышечкой от сахарницы, не ставила со звуком кастрюли на стол, не кидала ложки в раковину, не хлопала дверью и даже воду в унитазе сливала не так шумно, как он.
И любила Сашку молча и ровно, как дышала во сне, без перепадов и стонов.
Он чувствовал, что любила, не мог бы это объяснить, но чувствовал. Никогда не обижала, подолгу смотрела на него и о чем-то думала, уставшая. А иногда сквозь него смотрела и как будто покидала его в этот момент.
Сашка не знал отца, его вообще не было и он не думал о нем. Он мог думать только о том, что видит.
Он думал о матери, что она так много работает и что у нее никого нет, никаких подруг и родственников, только Сашка. И он хотел быстрее перестать ходить в школу и начать работать, чтобы мать мыла меньше всяких полов на разных работах и чтобы он зарабатывал и кормил ее,.
И еще он очень хотел что-то купить когда-нибудь той девочке из класса, в которую никто не влюблялся из-за ее безопасности, никого не привлекающей, а Сашка без нее не мог и думал только о ней и о матери.
Две женщины были в его жизни, одна его родила и была рядом, а другая была еще девочка, но каждый день он ее искал глазами в классе и успокаивался.
И ничего от нее больше не хотел, только вырасти хотел быстрее, не
ростом, а взрослым стать, чтобы работать и покупать подарки. Матери на праздники, а этой девочке часто.



 

Так трогательно, когда мужчины публикуют в фейсбуке свои портреты… Хочется подойти, погладить их по голове и сказать – да красивый ты, красивый! Еще орел.



 

 

Я принесла свои книги в небольшой магазин.
Ко мне вышел продавец в джинсах, сером свитере, с расслабленным взглядом.
Не напрягайтесь, не глядя на меня сказал он. И тут же взял одну книжку, сел на стул и начал читать.
Я сидела на другом стуле и смотрела, как он читает, нагнувшись вперед и подперев щеку ладонью.
Он листал страницу за страницей, а я смотрела и еле сдерживала смех. Очень необычный был продавец и вся эта ситуация.
И долго он будет молча читать? И долго я буду здесь молча сидеть? Он вообще помнит, что я еще здесь, и понял , кто я?
В магазине никого не было, и я от скуки стала вертеть головой и рассматривать все, что лежит и висит. Там было много интересного.
Я увидела одну книгу, поднялась и подошла к полке, чтобы полистать ее.
Не мельтешите, сказал продавец. Сядьте, сказал он.
Мне стало совсем весело и я , помедлив, снова опустилась на стул.
Продавец продолжал листать и читать.
Потом резко повернулся ко мне и громко спросил — вот тут у вас про собачьи припухлые глаза. У мужчины. Которого вы любили в детстве.
Да… И?… — говорю.
Это как — собачьи припухлые глаза? Как это? Вот вы автор. Объясните мне, что это за собачьи глаза да еще припухлые?
Э…ну….а….ну…собственно…а что я должна ответить?
Что хотите! Я просто хочу понять!! Почему?! — почти закричал продавец.
Что…простите…почему… я даже…ну не знаю… как объяснить… — что-то опять пытаюсь я…
Что вы так напряглись? Расслабьтесь… Я просто спрашиваю! Вот вы женщина, да? Я спрашиваю вас — вы женщина?
Да… ну вы же видите… женщина я.. — пролепетала я, сдвигаясь на край стула.
Так ответьте! Ответьте мне, сорокалетнему мужчине! Как могут женщине нравиться собачьи припухлые глаза? А?
Ну не знаю… Я же не говорю, что всем женщинам… Может, только мне… Про всех я не знаю… Только про себя… — превратившись в точку, попыталась я что-то объяснить.
Нет! Нет, нет и еще раз нет! Не только вам одной! Всем! Абсолютно всем женщинам нравятся собачьи, черт побери, припухлые, блин, эти глаза.!!!! Потому что… Потому что грустные , да? Да??.Да???
Ну…я ..не знаю…даже… что … сказать…
А я знаю. Зато я знаю. Я вам точно скажу, если вы не знаете…. Всем. Вам. Женщинам. Нравятся грустные собачьи глаза. Поверьте мне, поверьте! — закричал продавец.
Да я верю… почему вы думаете, что не верю… Вам-то виднее…Не кричите вы так… Успокойтесь. Мне уже никакие глаза не нравятся… — обреченно ответила я, и мне захотелось вылететь в форточку.
Продавец опять уткнулся в книгу и стал читать.
Через десять минут я демонстративно покашляла.
Он повернул голову и спросил: вы еще тут? Можете идти. Свободны.
Книги оставьте. Я вам позвоню.
Я вышла на улицу и сказала себе: что это было?
Рядом оказался какой-то пивной бар.
Я зашла, заказала грейпфрутовый сок и подумала, что приеду на работу и сразу и напишу об этом.
Вот. Написала.



 

— Иегову знаешь?
— Да.
— Будешь свидетелем.



 

Юрий Михайлович Лотман, помнится, произносил букву Л немного по-польски. Что-то близкое к В.
Все это видите ль свова, свова,свова… — примерно так звучала пушкинская строчка из его уст на лекции
Я часто вспоминаю это, про слова…. Особенно лотмановское — про сВова…
Очень много слов, тонем в словах, иногда от них тошнит.
Много слов произносят мужчины, словами разбивают сердца женщин, которые все равно будут верить, слова есть, а дел нет, кроме одного — скинуть игрушку с хвоста. Поигрался и хватит.
А мне потом в личку пишут, как же так… как он мог… ведь обещал… ведь так все хорошо было… ведь до последнего ничего не предвещало…
И погибают тихо, просят помочь… Самооценки у них падают, считают теперь, что любить их нельзя. Недостойны.
Ведь совсем другое обещал, говорят, а я верила…
Тут я применяю шоковую терапию и говорю — нацисты в концлагерях тоже евреям говорили, чтобы те разделись, в душ их поведут… Помыться.
И евреи радовались, как дети. Наконец, помоются…
А потом газ включали. Вместо душа…
И что? У евреев самооценка понизилась? Вот уж нет. Скорее, наоборот. Иногда даже зашкаливает, но и понять можно. Генетическая память свое дело знает…
Пусть переживает тот, кто оказался Гитлером, говорю. И самоубийством кончают. А не его жертвы.
Мужчины, которые в фейсбуке, и женатые особенно — прекращайте морочить голову одиноким женщинам, они живые! Они надеются, влюбляются, а потом им больно.
Потому что обещали душ, а повели в газовую камеру и там оставили. И вернулись к жене. От которой и не уходили…
Хватит охмурять словами в виртуале, женщины падки на них, да. Хватит угадывать и угождать. Словами, только словами…
Вы же не фашисты какие-то, а вроде приличные люди. По крайней мере, считаете себя таковыми.
Пост злой, потому что я злая сегодня. Вот с утра опять получила просьбу о помощи, женщина на грани самоубийства…
А главное, чем хорош и подл одновременно интернет — дешево и сердито. Ни к чему не обязывает.
И не дотянешься, чтобы по морде дать…



 

 

Увидела в ленте фото заснеженного Ташкента.
Заснеженного Ташкента!
Сразу захотелось к бабушке, на Первомайскую, 70.
Там уже давно нет этого дворика, совсем другие высокие дома, и бабушки давно нет.
А тогда, каждое лето, я первой выскакивала из машины и бежала распахивать вишневую калитку, а на меня кидались три собаки трех хозяев этого дворика, и все Азарты. Радостно кидались.
Тогда почти все собаки были Азарты. Почему, интересно?..
Я бежала к бабушкиному домику, а она уже стояла и вытирала своим вечным платочком в кармане вечный ташкентский пот со лба.
Я упиралась с разбегу головой в ее круглый родной живот и обнимала его, а бабушка тревожно спрашивала — ЧЬТО случилось, почему так долго ехали, я уже пять раз разогревала…
ЧЬТО. Так говорили все ташкентские евреи, которые молодыми бежали от войны с маленькими детьми, нашими родителями.
Потом выползала из своего домика Вера Кряковна.
Она была Яковлевна, но почему-то ее называли Кряковна.
Ну что, Ривочка, успокоилась? Тебе бы лишь бы поволноваться… Приехали, живы-здоровы, вон как выросли…
У бабушки была кровать с шишечками , мягкая, с большими подушками.
Утром эти подушки бабушка ставила большими треугольниками параллельно и накрывала кружевными белыми накидками.
Потом приходила Кряковна, и они с бабушкой вынимали косточки из вишен, для варенья.
А я вставала, подходила к зеркалу и смотрела, выросли ли у меня уже груди. Эх, когда же они вырастут, вроде ем, ем…
Потом выбегала в залитый солнцем двор и нюхала флоксы.
Они пахнут до сих пор во мне, и голоса плывут надо мной Рузанны и Карины Лисициан, тогда часто они пели в бабушкином приемнике.
Вечером, когда спадало немного солнце, мы шли в парк Горького есть пончики, мимо большой головы Карла Маркса шли.
А когда возвращались медленно домой, бабушка говорила — завтра к тете Оле пойдем. Потом к Фиме. Еще Абрамчик с Идочкой ждут тебя. И дядя Костя.
Ни Абрама с Фимой, ни Кости, ни бабушки уже давно нет. И тети Оли нет.
Бабушка лежит на еврейском кладбище Рахумяэ, в Таллинне.
В апреле, недавно, была у нее, десять раз прошла по знакомой тропинке — не вижу могилу, ну нет ее.
Еще и еще раз возвращаюсь к началу и снова внимательно вглядываюсь в каждую…
Увидела вдруг имя однокурсника — ахнула, , все заныло… Пошла дальше и наконец увидела бабушку.
Что это было? Почему не видела долго? Белое пятно какое-то.
Знаю, почему.
Не хочу до сих пор смириться, что нет бабушки, вот и не вижу могилу…
Мы часто не видим то, что не хотим.
Не хотим видеть, а оно есть. А мы не хотим.
Потому что как жить тогда? Жить тогда — как?
Особенно в людях некоторых… все видим, но как бы не видим .
Долго как бы не видим, пока тебе поддых не дадут и ты не скорчишься от боли.
А он идет тебе навстречу с улыбкой, как с винтовкой, и говорит — не бойся, я же твой друг. Друг!
И ты тоже улыбаешься в ответ, хотя кое-что видишь сразу, даже больше видишь, но прячешь это глубоко, потому что люди, говоришь себе, многогранны… И идешь и улыбаешься, потом расслабляешься и доверяешь. И доверяешься. Друг же.
А винтовка — она за спиной, ее не видно. Только улыбку видно.
А он берет и убивает.
Потом воскреснешь в очередной раз и опять поверишь, а иначе зачем.



 

 

 

Третий год 11 сентября я вспоминаю этой историей…

Эдику было шестьдесят пять. И хотя он был Эдуард Аркадьевич, всего его звали только так — Эдик.
Он был знаменит в коллективе своими многолетними сомнениями на тему уезжать или нет. Молодая жена, которую Эдик обожал, истово хотела в Америку, прикрываясь будущим их сына-подростка. А может, не прикрывалась, а была абсолютно права.
Эдик никак не мог принять решение и поэтому погибал на глазах. И без того добрый и мягкий, он превратился во что-то безвольное, поникшее и еще более подкаблучное…
Наша начальница доводила его теперь до сердечных приступов без малейших усилий. Эдик был уязвим, потому что не знал, ехать ему в Америку или нет. Ему не жаль было расставаться ни с родным городом, ни с березками, ни с чем-то там еще. Он был в горе только по одной причине — в Америку нельзя было перевезти книги, которые он собирал и перечитывал всю жизнь и которые были им самим. Его опорой и счастьем.
— Эдик, да брось ты… — робко пыталась я поговорить с ним. — Ну, что теперь… Там, в Штатах, тоже книги продают… Ну, прими решение уже, больно смотреть на тебя…
— Да-да, Аллочка, ты права. Я должен принять решение. И я его скоро приму.
Это Эдик произнес решительным тоном и посмотрел на меня глазами подстреленной собаки.
Через три месяца Эдик продал все книги и уехал жить в Нью-Йорк. Прощаясь, он повторял: «Я еду ради сына…»
Потом мы узнали, что Эдик сошел с ума.
В день, когда в Нью-Йорке взорвали башни-близнецы, его сын-подросток как раз пошел знакомиться с городом и направился в тот злополучный район. Эдик пошел искать его.
Он ходил и кричал его имя. Он ходил и кричал. И искал, искал, искал… И кричал. И сошел с ума.
Сын, слава Богу, оказался цел и невредим.

( Фимочка и Дюрер, 2014)



 

 

Приснилось, что переехали мы в коммунальную квартиру с огромным количеством комнат.
Туалет один на всех.
Хотя бы два. Но нет, один.
И вот весь сон туда -сюда, навстречу друг друг по коридорам бродят жильцы. Кто в туалет, а кто уже оттуда.
И у каждого в руке своя деревянная сидушка. Личная. Он ее сначала туда несет, там расстилает, а потом опять в свою комнату уносит и на гвоздик, наверное, вешает.
Вот такое нескончаемое движение с сидушками от унитаза весь сон происходит.
Проснулась и думаю: все делают одно и то же, зато сидушки у всех свои.
Как будто думать мне больше не о чем…



 

У меня столько тайных предпочтений в сексе, что никаких цветов никакой радуги не хватит.
Так что останусь в унылых бежевых тонах, как ханжа какая-то.



 

Некоторые из Библии помнят то, что им выгодно.
Например — «Нет пророка в своем отечестве.»
Вероятно поэтому за пределами отечества столько пророков сразу появляется. Как детей лейтенанта Шмидта.
И это вместо того, чтобы все силы и чувства посвятить принявшей их любезно стране, изучать ее культуру и язык, осваивать новые реалии.
Зачем? Пророком быть легче и приятнее. Большое же видится на расстоянии, дураку понятно.
Сейчас случайно увидела здесь скриншот текста некогда моей френдессы, проживающей давно и благополучно в благополучной Швеции.
Года три назад она меня обожала со всей шведской страстью, хотя была нашей русской женщиной.
Даже один раз конфеты прислала в знак любви.
А потом резко разлюбила, бывает. Что-то ей не понравилось, тоже бывает. Ну и удалила, понятно.
К тому времени я конфеты уже съела, так что чего там, можно удалять.
А сейчас увидела скриншот ее поста в ленте и глазам своим не поверила.
Все не дает ей покоя бывшая Родина. Особенно в преддверии.
Оказывается, пишет пророк не в своем отечестве, не было никаких русских фронтов во время Великой Отечественной.
А были украинский, белорусский, прибалтийский, еще какие-то, но только не русский. То есть, пишет русская женщина со шведской фамилией, русские уж молчали бы. Со своей Победой. Смысл такой ее посыла.
Ну я не русская, поэтому молчать не хочется.
А хочется к Сергею Аверинцеву обратиться, не глупее ее был.
Аверинцев сказал — «Не нужно думать, что за пределами отечества ты автоматически становишься пророком.»
Видимо намного раньше нас тенденцию заметил.



 

Всегда нужно иметь подругу, которая убедительно объяснит, почему мужчина, с которым ничего у тебя не вышло, абсолютно тебя не достоин. Это золотая подруга и ее надо беречь. Других можно не очень.



 

Так выглядят в старости балерины.
Я с нее не сводила глаз, какой-то не пассажир, а персонаж, вообще неземной.
Она стояла, мест не было, уступать никто не собирался, уплачено, маршрутка.
Но не поэтому не собирался. Стояла бы больная бабушка или женщина с животом или ребенком — уступили бы.
Но уступать место такой… Пусть и совсем немолодой
На вид ей было лет семьдесят пять.
Миниатюрная, изящная, вся в бирюзе. То есть с ног до головы..
Ярко-бирюзовая кожаная куртка, я такой яркой бирюзовости вообще не видела, чуть светлее бирюзовые туфельки. Именно туфельки, не туфли. Потому что ножка, а не нога.
Бирюзовая сумка, маленькая, как театральная.
На голове нежной бирюзы ободок. На головке.
Пальцы в маникюре цвета бирюзы, пальцы бирюзовые!
Фарфоровый профиль на морщинистом лице. Одна сплошная морщина.
Лицо очень красивое. Видно, что была когда-то необыкновенной красоты.
Глаза бирюзовые, а какие же еще.
Откуда она прилетела? Что делает среди нас, землян?
А потом я увидела ее невыносимое презрение и брезгливость на лице.
Как можно быть в бирюзе и с таким выражением лица? С таким отвращением ко всему, ко всем. С такой несчастливостью, значит.
Как жаль.
Значит, все же землянка.
Наша.



 

Когда-то я не поехала на Байкал. Даже путевка уже была в руках.
В последний момент я сдала ее в отдел кадров, услышав много о себе интересного.
Но мне было все равно.
Я очень хотела в Одессу, к любимой подруге.
В одесский ее дворик, в коммуналку ее, где по коридору идти то направо, то налево минут двадцать, чтобы поставить чайник. А потом вернуться назад по тем же поворотам и ждать, когда соседская дочка постучит в дверь и крикнет — вам шо, чай уже не нужен?
Я очень хотела в Одессу.
Чтобы просто лежать на пляже, тогда я еще любила солнце. Чтобы слушать море, хотя его шум заглушали перекрикивания одесситов, достойные любого достойного пера.
Я хотела в Одессу, чтобы опять и опять смеяться с любимой подругой от всякой ерунды. Чтобы ждать ее с работы, глядя из окна во двор, где все разговаривают друг с другом из окна в окно, где две соседки ругаются, поднимая юбку и показывая голый зад противнице.
Я очень хотела в который раз в Одессу, но одновременно со мной к подруге приехал новый любовник из Армении и оказалось, что мне негде ночевать.
Конечно же, любовник оказался важнее, подруг много, а любовник один.
Меня отправили спать к маме подруге , в одну комнату с ней, в соседний дом, к совершенно безумной маме, которую даже родная дочь называла — ебанько. И я лежала в этой комнате со спертым невыносимым запахом и очень хотела в прохладу Байкала и в его тишину.
Потом подруга, когда любовник отпал от нее в Армению, переселила меня обратно, но я вдруг стала вызывать у нее дикое раздражение, понятно почему.
Мы всегда не любим тех, с кем поступили не очень-то …
Больше меня в Одессе не было.
И на Байкале не было.
И на Севане не было, куда я всю жизнь мечтаю съездить.
И не стало у меня больше той подруги, зато остались две мечты.
Побывать на Байкале и увидеть Севан.
Вроде больше ни о чем не мечтаю…
Не вроде, а точно.
Больше ни о чем.



 

Уже всех разоблачили, развенчали. Пригвоздили.
Досада …
Осталось развенчать…. оргазм, например. До истины дойти.
Кто за ним стоит?
Кому это выгодно?



 

Меня сегодня подвез потрясающий дядька, грузин.
Он распахнул дверцу своего Жигуленка и сразу сказал — только не морочь мне голову.
Я чуть не выпала обратно на тротуар от смеха, на что он просто взвыл — ну просил же, как человека! И глаза его наполнились такой много- вековой скорбью, что я почти поверила — грузинский народ первым пришел на нашу землю.
Потом он стал все время чем-то возмущаться, и отпускал каждый раз при этом руль. Какой грузин без рук разговаривает.
Я ему так осторожно… мол, вы надолго-то руль не отпускайте…
А он , опять подняв ладони кверху, отвечает — мне что, всю дорогу молчать теперь что ли !?
И обиженно замолкает. Но через минуту опять говорит.
Вот смотри, говорит, весь город в машинах. Весь! Больше, чем людей, уже этих машин. А все бедные. Все жалуются, что ничего ни у кого нету! Денег нет, того нет, этого нет…
А знаешь, почему ни у кого ничего нету ?
Не знаю, конечно, говорю. Откуда мне такое знать.
А я тебе скажу. Ничего ни у кого нету — потому что у всех все есть!



 

У приятельницы новый роман только начался и тут же оборвался.
Звонит, плачет, рыдает практически…
Так хорошо все было, так ухаживал, такой нежный, я таких не припомню.. А как до постели дошло — слинял на утро и не звонит уже неделю…
Ну ты сама -то что думаешь?
Ума не приложу… Да все нормально было. Он удивительный. Меня никогда никто не спрашивал — хорошо ли мне во время… ну сама понимаешь… А этот спросил…
Тебе хорошо? — спросил
И что ты ему ответила?
Да ничего особенного. Сказала — видали и получше.



 

Моя одноклассница приехала в отпуск из Израиля, где давно живет.
Мы сидели целый день в кафе и говорили.
За соседним столиком за нами наблюдала одинокая женщина невнятных лет и все время курила. ( кстати, в этом кафе… курят до сих пор. не назову, подведу).
Вдруг она встала, подошла к моей подруге и спросила — у вас так красиво нарисованы брови… Не скажете, где вам их рисовали и сколько это стоит? Просто шикарно нарисованы.
Добрейшая моя подруга улыбнулась и сказала — это не здесь. Не здесь брови рисовали.
А где? — настаивала одинокая женщина с сигаретой.
Не здесь, — уже нервно улыбаясь отвечала подруга. Но никак не решалась произнести название страны…
Тут я пришла ей на помощь и говорю — в Израиле так красиво все делают. В Израиле.
А одинокая задумалась и говорит — жаль, что я не еврейка. У меня бы тоже брови были красиво нарисованы.



 

Сегодня в очереди к хирургу по зубам одна женщина лет сорока рассказывала, что почти все зубы вырвала добровольно в школе, чтобы не идти на контрольную и не получать плохую оценку.
Как только контрольная — она в этот день зубы рвать. Чтобы уважительная причина была и тройки, не дай бог, не было. Родители ругали так, что проще было зуб без наркоза вырвать. Теперь мучается.
А другая, бабуля, сообщила с улыбкой постаревшей джоконды, что путин вальку-стакан разлюбил. А она ведь его детей крестила и у первой жены увела. И первую жену с дочкой от него оставила, до драки дело доходило.
Которая контрольных боялась и зубы рвала в школе сказала — бабушка, вы ничего не путаете?
И посмотрела на меня выразительно — мол, чего с больной возьмешь.
Ой, то есть нарусова его увела, — спохватилась бабуля. Потом задумалась и сама себе говорит — или собчака она увела?
А потом махнула рукой и говорит — да все они сволочи, куда ни посмотришь . Одни гОвна и рожи.
А потом открылась дверь и от хирурга вышел мой бывший ученик из коррекционной школы, Сережка.
Он тогда был шкетом, а сейчас под потолок. Вышел, а я обрадовалась
Сережа, спрашиваю, помнишь меня?
Конечно, помню, говорит, только имя не помню. Вы у нас в пятерочке работаете. На кассе.
А в это время в нашем городе экономический форум проходил , и все были довольны.



 

Я сама по второй специальности психолог, но просто кровь к голове приливает от бешенства, когда читаю сплошь и рядом идиотские советы как бы психологов.
Полная лента таких советов.
Например — невозможно обидеть. можно только обидеться.
То есть, человека обидели, предали, унизили, оскорбили, сделали больно, одним словом , — значит, он слабак.
Взял и обиделся. Посмел.
А если еще и всю жизнь обиду помнит, то вообще сволочь.
В общем, обидели — сам виноват. Плохо работаешь над собой. На тренинги дорогие и глупые не ходишь. Не растешь.
Сколько же людей всерьез читают это и пытаются работать над собой. И верят.
А верить нужно только своим чувствам.
Обидели — плачь.
Обняли — плачь от радости.
Предали — страдай.
Полюбили — будь счастлив.
Все врет, кроме чувств.
Слова, знания, цитаты, лозунги…
Не врут только чувства.
Чувствуйте на здоровье.
Иначе заболеете.



 

Все как-то из рук валится с самого утра.
Дождь сильный с холодным ветром, новости нереально страшные, которые страдание и ступор вызывают.
И бессилие, что ничего не можешь сделать.
Люди вдруг разделились на тех, кому жалко только своих погибших, а не своим, врагам, так и надо…
И на тех, кому невыносимо жалко всех, потому что все свои в этой истории.
Выяснилось, что мир гораздо проще. Всего на две категории делятся люди, а не на каких-то там демократов, коммунистов, патриотов и проч.
Зонт сломался по дороге, безнадежно, пришлось под потоками воды идти три квартала.
Очень полный болезненной полнотой молодой мужчина с красивым иконописным лицом вошел в автобус и нигде не мог сесть, так как две трети тела оставались в воздухе.
Мужчина тогда встал и загородил всем дорогу во все стороны, и я немного сжалась, глядя на все это. Все смотрела на него и думала, как же ему живется с такой бедой. И как, наверное, нигде и ни в какой ситуации не может он ответить по мужски, защитить себя или кого-то, потому что сразу нарвется. У нас не любят толстых.
Жирдяй? — молчи. Похудеешь, а уж потом рот открывай.
Может быть, поэтому, все толстые почти всегда добрые. Как бы авансом. Вынуждены быть предусмотрительно добрыми, чтобы не обидели. Толстый, зато добрый.
Мужчина вышел боком на своей остановке и я еще раз увидела, какое красивое у него лицо, редкое.
На работе испугались, увидев, как я промокла насквозь, заставили снять с себя все и закутали в шерстяную огромную шаль.
Я сказала, что зонт сломался, вот… Совершенно новый зонт, подарок.
Может, еще починишь, ну-ка дай, что там, посмотрим, — заволновались коллеги.
И вдруг зонт совершенно спокойно раскрылся. И еще раз и еще.
Как будто и не ломался. Чудеса.
Вот так бы проснуться завтра — и никакой войны .
Как будто и не было.
Приснилось как будто…



 

Сотрудница рядом, по телефону:
-Антонина Петровна, напишите заявление с подробным изложением ваших проблем, на наше имя.. Да… Только не пишите всякую воду — типа при коммунистах жилось лучше.
Просто и четко опишите проблемы: лифт не работает, света в подъезде нет, сантехник не приходит на вызовы, квартплата больше пенсии… И так далее. Только воду не лейте. Все четко изложите.
На том конце провода:
— Так и воды нет…



 

Холодным воскресным утром я вышла на работу, да.
После какого-то полусна-полуяви. Ночь в ожидании звонка будильника, так это называется… Но идти надо.
Сорок минут простояла на холодном ветру , одна, как перст, на всем проспекте. Наверное, неприлично в такое воскресное раннее утро ждать автобус. Вот он и не спешил.
Я почти заснула от холодного ветра и долгого всматривания в даль, такая почти Ассоль…
Глаза слезились от ветра, и я их прикрыла и спала. Стоя.
Так, в полусне, вошла потом в автобус и упала на сиденье. Прислонилась к мокрому окну и тут же заснула.
Ехать почти час, до конечной, разбудит…
На соседнее сиденье положила пакет с едой на двенадцать часов дежурства, чтобы не мешал мне спать запахом запеченной с чесноком курицы.
Проснулась от хруста костей.
Это мужик на соседнем сиденьи доедал мою курицу и вытирал рот заботливо приготовленными мной для себя влажными салфетками.
Не могу сказать, что я глазам не поверила. Поверила, потому что сумка с едой стояла у него на коленях, уже почти пустая.
Запах запеченной в духовке птицы разнесся по всему автобусу, где были только я, водитель и мой уже не голодный сосед.
Спите, еще не скоро конечная, я знаю, где вы выходите, я разбужу, — посоветовал мне незнакомец и стал медленно и тщательно вытирать влажной салфеткой каждый палец.
Спите, я тут хрустел, разбудил, наверное…очень вкусно, кто-то оставил, вот я решил… не пропадать же… — добавил он.
Я на всякий случай заглянула в свою женскую сумку и проверила, все ли на месте. Все оказалось на месте, но я даже не успела обрадоваться.
Меня разобрал такой смех, что тут же пропал сон и , как показалось, даже боль в горле и везде. Когда смеешься, вообще все перестает болеть. Попробуйте!



 

— Сынок, найди мне фильм в инете. «Интимные места», кажется… Что-то о нем все пишут… Вставать лень, поищи…
-Какие-какие места, мама?!
-Интимные…
-Зачем тебе интимные места, мама? Спи уже давай



 

Что-то я толерантность разлюбила.
Проснулась утром — не люблю.
Толерантность, в смысле, не люблю.
Потому что если человек мудак, то из-за моей толерантности рано или поздно это мудачество всеми красками заиграет. Проверено.
Вот был у меня тут во френдах френд.
Больше не френд. А почему?
Потому что моя толерантность к его некоторым репликам развратила его не на шутку.
Он мне как-то пишет — вот все в вас вроде ничего, и мне вас всегда не хватает здесь, но вот не нравится мне, что вы упоминаете про евреев время от времени, да еще и сами еврейка. Ведь есть другие народы, говорит. Не только же евреи! Есть шведы, уйгуры, караимы…
Я, помнится, обалдела, но про толерантность вспомнила и подумала — ну дурак, ну бывает, зато, может, человек хороший.
Ведь хорошими не только те, кто евреев любит, бывают! А и те, кто караимов, например. Те тоже могут быть ничего.
В общем, оставила я его во френдах, ему же меня не хватает, да?
Время от времени он опять мне — ну вот, Алла! Всем вы хороша, но опять про евреев вспомнили… Опять прокололись. ЭХ.
Я опять толерантность привлекла и отвечаю — так… я о них и не забывала… уж простите… не могу же я маму и папу забыть…
А он мне опять — про уйгуров, татар, поляков и индусов. Что я должна и про них помнить, а «не выпячивать свою грудь от национальной гордости».
Я в ужасе посмотрела на свою грудь, и согласилась, что с выпячиванием там действительно все хорошо. Но теперь я знаю причину.
А вчера я поделилась здесь историей из онкобольницы, где лечусь.
И вдруг летит от того френда комент.
Про то, что он прочитал пост и даже как-то немного стал за меня волноваться. И даже его от этого моего поста перестали бесить некоторые мои другие посты.
Я замерла и жду про евреев. Что типа не только же у евреев рак и как мне не стыдно.
Но не угадала.
Потому что такое угадать невозможно.
Далее товарищ пишет, что он так немного расстроился из-за моего здоровья, что даже сегодня выпьет три кружки пива. И перечисляет.
Первую — за икс, который в короткий срок сбросил 17 кг, вторую за игрек, с которым они на рыбалку поедут, а уж третью — за мое здоровье.
И добавил: обижайтесь-не обижайтесь.
Я обижаться не стала, а легла спать.
Я всегда так — как только с мудаком столкнусь, спать ложусь.
Наверное, поэтому так много сплю…



 

В соседнем доме на первом этаже узбекская семья открыла столовую. Узбекской кухни.
Я зашла и увидела перед кассой на подносах много видов узбекской еды.
Большие нежные манты, через тонкое тесто которых просвечивала начинка, настоящий узбекский плов настоящего узбекского цвета с маленькими кусочками баранины, только что испеченные лепешки, шашлыки на шампурах, большими кусками… И запахи те, из детства, которые сшибают с твоей долгой жизни все годы, кроме ТЕХ…
Потом приходишь в себя и видишь, что можно поесть не только узбекские блюда, учли и это хозяева, не стали настаивать на своей неповторимости.
Например, лежали жареные целые рыбки, совершенно разных размеров, но все по 80 рублей. Любая. Что размером с ладонь, что размером с полруки — все по восемьдесят…
Такая наивность и вера в человека, который за 80 рэ купит совсем маленькую, при том, что рядом лежит за эту же цену в три раза толще и длиннее, больше всего меня потрясла.
Даже больше того, что старики, которые заходят туда, всегда уходят сытые, не заплатив ни копейки. С них там не берут денег.
Дикий народ, дикий… Азиаты.



 

Помните про эдипов комплекс историю?
Как еврейская мама привела сына к врачу, а тот потом со вздохом маме сказал — у вашего Мони эдипов комплекс. В этом вся проблема…
А мама облегченно выдохнула и говорит доктору — эдипов-шмедипов… Лишь бы мамочку любил!.
Вчера мне удалось из своего захолустья, где я набираюсь сил перед выходом на работу и где плохая связь, поговорить с сыном.
Он мне говорит — а я ванну помыл…
И что? Ты ещё и зубы, наверное, почистил…
Мама, я всю ванну помыл! Кафель весь, стены и потолки… Ты же просила, когда уезжала…
Ты мой золотой, умница, спасибо… Не ожидала… Соскучился, поди.. Вот и помыл…
Ну сын мне тут и отвечает со смехом — ну да… лишь бы мамочку любил.
А я все же втайне надеюсь, что больше меня он какую-то девушку любит, вот и все стены помыл.

Это такая мотивация, с которой никакая любовь к мамочке не сравнится.
И слава Богу.



 

Вот вы не верите, что я правду пишу. А я правду пишу.
Под каждым постом устала отвечать — правда это! не умею я сочинять!
Ну как можно, например, такое придумать?
Побывала я на днях в типографии по своим делам, нужна была бумага для книготорговцев, что на книжке моей стоит фамилия, которая не совпадает с фамилией в паспорте. Ну , то есть, что Лескова и я это один человек, тем более, что это так и есть.
Главбух типографии долго всматривается в компьютер и долго что-то ищет..
Я спрашиваю: а чего так долго, давайте я вам продиктую с голоса, как такая справка должна выглядеть.
А главбух, не отрываясь от монитора, тихо произносит: да нет, я ищу точно такой прецедент (так и сказала)… Тут к нам недавно один автор с такой же точно просьбой обращался… Щас… щас найду… ВОТ! Нашла…. В жизни автор Платонов, а на обложке Айзеншток.
— Вы хотели сказать, что наоборот, конечно… В жизни Айзеншток, а на обложке Платонов,- многоопытно произношу я.
— Нет-нет, именно так, вот смотрите…
И показывает.
И да, именно так . Как она сказала.
Я впадаю в кому и говорю: ну наверное…он не хотел ,чтобы его с великим Платоновым путали…
А сама все из комы не могу выйти.
И тут главбух посмотрела на меня понимающе и говорит тихо так:
да и одет он был, знаете ли, как-то странно…



 

Вчера я решила заглянуть в почтовый ящик, так как время коммунальных платежек, оттягивай-не оттягивай.
А что еще там может быть?
Килограммы рекламных бумажек и какое-нибудь письмо из налоговой или пенсионного фонда, в общем, тоска.
И вдруг, сортируя вытащенный ворох, увидела что-то очень знакомое, но почти забытое. Из прошлой жизни
Новогодняя обычная открытка с Новым годом.
Без конверта. Как раньше посылали. Адрес справа, текст слева, от руки, неровные строчки, живые, перевернешь — а там картинка.
Какие-нибудь снежинки с игрушками или три белых коня. Несут меня в снежную даль.
Это мне читательница из ФБ прислала, ума не приложу, как адрес узнала.
Вспомнила я , как ждала когда-то почтальона, выходила на балкон по многу раз, и вдруг сердце учащалось — идет!
Идет наша маленькая Айгуль, сумку огромную тащит, а еще в руках пачка писем.
Потом ключ не слушается в руках, спешу и волнуюсь — есть или нет.
Если есть — от радости забывала закрыть ящик и рвала конверт не по линии, а чтобы быстрее.
Так и входила в квартиру, уже читая первые строчки.
Потом еще и еще раз перечитывала, потом предвкушала.
Как буду отвечать и сколько оно идти будет. Нравилось отвечать. Нравилось получать. Нравилось ждать.
Бывали хуже времена, но не было прекрасней.



 

Чем хороши скандалы? Помимо того, что плохи.
А тем они хорошо, что благодаря им люди кругозор расширяют втихаря. Как бы и до скандала были умные.
Скажем, недавно три четверти страны узнали, кто такой Левиафан, через википедию.
А то жили себе жили, горя не знали, а тут — бац! — левиафан какой-то…О ком сыр-бор? Что за зверь?
Теперь знают.
Или Тангейзер.
Что за гейзер такой? Почему не знаю? Ну-ка, ну-ка…
Ага. Теперь знаю. Правда, уже забыл, но загляну еще раз, комп рядом.
Я недавно сама полезла вот так, смотреть, кто такая Травиата, кроме того, что опера.
Честно, не знала.
А тут приятельница навестила и сочувственно спрашивает, как я себя чувствую. Слышала, мол… надо же…
Ничего, говорю, терпимо, сойдет, но пока не расслабляюсь.
Ты смотри, а не скажешь… Выглядишь — ну просто тьфу-тьфу-тьфу.
Личико, говорит, вообще, как пасхальное яичко. Даже румянец есть.
Тут я немного приуныла, потому что пасхальные яички разных цветов и рисунков бывают. Не всеми из них я бы хотела быть.
Но тут приятельница добавляет задумчиво — а вообще-то, вспомни Травиату… У нее тоже румянец был…



 

Вам хорошо, а я на работе.
Приходила женщина по фамилии Припадошная.
Я думала, шутит в честь женского дня, а она правду сказала , паспорт показала.
Ушла, а сотрудница говорит — поди, москвичка. Это у них там все через Ш.
Булошные там… припадошные…



 

Сегодня я почувствовала себя олигархом.
Я теперь знаю, что они чувствуют. Примерно.
Потому что вдруг стала обладателем Золотой пластиковой карты продуктового магазина Сетка.
Мне ее вручила кассирша и сказала — поздравляю. вы сделали, наконец, покупок на три тыщи. И у вас теперь будет по этой золотой карте большая скидка. Семь процентов.
Все покупатели в очереди в кассу даже вытянули шеи в сторону меня, уважительно как-то , чуть согнувшись в почтении. А моя спина вдруг выпрямилась так, что чуть не перегнулась назад.
Ведь я теперь обладатель Золотой карты из пластика.
Почти золотого слитка.
Некоторые покупатели даже стали спрашивать — ой, а можно воспользоваться вашей картой? а то скидка такая хорошая… И мне. И мне можно? а мне?
Очередь волновалась.
А я скромно потупившись и важно приосанившись небрежно кивала головой и говорила — конечно, можно. конечно. и вам. и вам. и вам тоже.
Полчаса я так стояла и давала попользоваться всем скидкой в семь процентов. И чувствовала себя хозяйкой то ли медной горы, то ли золотого прииска..
А приятно было, черт побери.



 

Мне нравится эта девушка.
Она красивая. Более того — обаятельная.
Она в девятнадцать лет готовит, как богиня, а также печет разные торты. Настоящие.
Она очень уютная и девушка с обложки одновременно.
И она физик, как и мой сын.
Она заботливая и знает, какой цвет глаз у моего сына.
А какой? — вдруг спросила я на двадцать первом году его жизни.
Зеленый — с тихим восторгом выдохнула девушка и удивилась, что я, мать, этого не замечала.
Засмеялась.
Мне нравится ее чуть низкий грудной голос и то, как она сидела по полдня у кровати моего великовозрастного ребенка в больнице.
Эта девушка стала гораздо бОльшим авторитетом для моего сына, и теперь он верит всему, о чем я ему всегда говорила, но он только кивал.
А ей верит.
И это правильно.
Так и должно быть.
Я спокойна. Я совершенно спокойна…



 

Все-таки у нас очень культурная столица.
Явно дню памяти Хармса утренняя поездка на работу посвящена была.
Все очень старались. Как будто готовились.
Водитель никак не передавал сдачу с двух полтинников на заднюю площадку.
Ему оттуда женщина с детским голосом время от времени кричала — сдачу с двух полтинников!
Водитель ей через весь автобус меланхолично отвечал — харашо.
Но не передавал.
Все замерли и стали заинтересованно улыбаться, готовясь кто к чему, по потребностям.
Потом с передней площадки вошла женщина с палками от скандинавской ходьбы и сказала — уступите мне место кто-нибудь.
Все замерли и стали смотреть на ее скандинавские худые палки, на ее ноги-руки, которые все были на месте, и на дорогой стильный рюкзак за плечами.
Тут стала неуверенно подниматься со своего согретого места молодая полная женщина, но ей по коленям хлопнула сидящая рядом монументальная родинаматьзовет, и молодая женщина сразу вернулась в исходное положение, покраснев.
В это время с задней площадки опять попросили сдачу с двух полтинников без всякой угрозы в голосе.
Харашо, ответил водитель, и не передал.
Скандинавская палка настаивала, чтобы ей уступили место.
Родинаматьзовет посмотрела на нее и сказала — вы совсем наглая или как? с какой стати место вам уступать?
Я с палками, поэтому, — отвечает скандинавка.
С двух полтинников сдачу передайте — шестой раз попросили с задней площадки упавшим голосом.
Харашо, ответил водитель громко. И не передал.
И что с того, что с палками? Инвалидка что ли? Ходите, как придурки, с этими палками, все худеете, а мы места вам уступать должны? Совсем спятили. С палками она.
Я устала, я не девочка, у меня болят все мышцы, уступите, пожалуйста, кто-нибудь! — воскликнула с палками.
С задней площадки опять напомнили о сдаче и водитель ответил харашо, но не передал.
А родинамать сказала — устала она. худеть устала. не, ну умора просто. ну обалдеть просто.
А с задней площадки…
А водитель…
Но так и не передал.



 

«Российская газета» / РОДИНА / «Город, знакомый до слез»
Пекарь из Ленинграда
ссылка

Каждое утро, ровно в семь тридцать, ждет со мной на остановке автобус бабушка.
Точнее, дама очень преклонного возраста. Бедно, но аккуратно одетая, с палочкой и прямой спиной. Старческие глаза слезятся все время, но умны и незлобивы и полны достоинства.
В любую погоду, каждый день, уже три года я смотрю на нее и не понимаю: почему так рано, а главное — куда она едет? Боюсь, что однажды приду и не увижу ее. Лет-то сколько.
Но жива.
А недавно, когда сильный мороз был и ветер обжигающий, северный, вдруг она заговорила.
Она сказала: «Это счастье, что в блокаду такой холод собачий был. Просто счастье». И повернулась спиной к ветру, очень холодный он был.
«Счастье, что холод собачий в блокаду был? Что она несет…», — подумала я, и вспомнила все прочитанное и слышанное и виденное о блокаде Ленинграда.
Снежные черно-белые кадры. Санки. Одетых в сто одежек детишек… лед… вода из лунок…
А бабушка, дама, точнее, продолжает:
— Да-да, не считайте, что я сошла с ума… Если я в блокаду не сошла, то после такого уже трудно свихнуться… Да и не успею уже.
— А почему хорошо, что такой сильный мороз был? — спросила я, и одновременно обрадовалась, что есть повод познакомиться и узнать — зачем она каждое утро в такую рань ждет автобуса. Все равно какого.
— Как почему? — удивилась дама. — А вы представьте, что было бы, если не такой мороз. Столько трупов… Воды нет… А главное — Ладога бы не замерзла, понимаете? Понимаете, что было бы, если бы Ладога не замерзла? Дорога жизни.
х х х
Знаете, о чем я подумала в тот момент, глядя на человека оттуда, из кадров хроники и страниц учебников, живого и теплого, которого я сейчас поддерживала под локоть, чтобы не упала от ветра?
Я подумала, что блокада-то, оказывается, и вправду была! Вот же, рядом со мной стоит ее выживший свидетель, каждое утро приходит зачем-то и едет куда-то…
Я и до этого ЗНАЛА, что была, а тут впервые за много лет просто пронзилась, признаюсь честно.
— Простите, а можно Вас спросить? — решилась я. — Куда и к кому вы едете каждое утро?
— Ни к кому я уже не еду, просто выхожу и сажусь в любой автобус, чтобы на людях быть, если вдруг умру… Чтобы люди рядом любые были… Надеваю все чистое и выхожу, боюсь дома одна умереть и пролежать так, одна я совсем.
х х х
… Я сразу подумала об этой женщине, когда увидела недавно в сети пожелтевшую фотографию пекаря блокадного Ленинграда Даниила Ивановича Кютинена.
Он выпекал блокадный хлеб и умер на работе от голода 3 февраля 1942 года. Внесен в Книгу памяти блокады Ленинграда.
Пекарь умер от истощения . На работе.
От жажды умер у ручья.
В те дни интернет буквально, как модно сейчас говорить, взорвала эта фотография и небольшой текст к ней.
Тысячи перепечаток. Еще больше комментариев.
Шок. Преклонение. Потрясение. Изумление. Искреннее непонимание — как можно быть таким!
Признаться, меня обрадовала эта реакция.
Люди, подумала я, истосковались по такой информации.
Людям свойственно все же тянуться к свету, чтобы понять, как бесконечно много может человек, бесконечно.
Людям важно знать, что людская природа не безнадежна. Что не только на подлость, зависть, ненависть, убийство себе подобного, предательство, и жестокость мы способны. Не только и не столько.( Хотя многим, особенно сейчас, кажется, что только на это, только на это…)
И комментарии были , в основном, восхищенные.
Герой. Надо же, какие люди были. Невероятно. Вот это человек, сейчас таких нет. Герой. И еще много раз — настоящий герой.
Но были и другие реплики, не так много, но были.
х х х
Дурак, самый настоящий дурак. Выпекать хлеб и умереть с голоду…
Или: какой он к черту герой? Просто деваться некуда было! Там же, в то время, к каждому охрана приставлена была. Поди, не растерялся бы, если бы не охрана!
Или: и чего ваш Кютинен добился? Себя угробил и людей без хлеба оставил тем самым, мог бы еще печь и печь свой хлеб для других..
Или: все это сказки венского совкового леса. Задолбали патриоты такими примерами ко дню Победы, все шито белыми нитками, вбросы эти!
Читала я подобное и думала о природе героизма вообще. Но сначала — о природе таких реплик.
Я думала, как же тяжело таким людям!
Как же тяжело примеривать на себя не свое благородство, не свою верность, не свое мужество, не свой подвиг…
Как же тяжело.
Поэтому даже не примеривают, а сразу не верят. Им так легче.
Их сразу тошнит от всего этого, ими никогда недостижимого. Вероятно, не однажды проверено было…
И потому этот пекарь — дурак. И потому они умные.
Дураком, по их логике, был и Януш Корчак. Еще каким дураком!
Поистине неисповедимы пути самооправдания, если такое обсуждение в принципе возможно.
х х х
Каждый человек чего-то боится в жизни более всего. Могу только о себе.
Признаюсь: я боюсь оказаться перед страшными выборами.
Именно перед страшными. Когда жизнь или смерть.
Перед другими, очень непростыми нравственными выборами, я часто оказывалась, и мне не за что себя упрекнуть.
Но это не были страшные выборы, как выбор Януша Корчака.
Или выбор пекаря блокадного Ленинграда. Он ведь даже крошки себе не позволил в рот положить, уж крошку бы никто не заметил. На крошках бы и продержался.
То есть, выбор, когда жизнь или смерть.
Жизнь, полная мук и страданий от отвращения и ненависти к себе. Или смерть.
Ни больше, ни меньше.
И сейчас я скажу чудовищную, возможно, вещь.
Мне кажется, что более эгоистичных людей, чем благородные, мужественные, героические люди, не бывает.
Никакие они не альтруисты, а самые настоящие, непревзойденные эгоисты.
Знаете, почему?
Потому что прежде всего ИМ будет плохо, если предадут, струсят, обманут, украдут, не помогут, промолчат, пройдут мимо, не спасут!
Они так устроены. Им будет плохо, они точно знают, жить с ЭТИМ.
Невыносимо будет.
Вот такие эгоисты, да.
Но есть еще один момент.
Наверное, человеку важно не только то, как он проживет, но и то, как он умрет. В теплой постели, но с презрением к себе, или в газовой камере с неоставленными детьми, как Януш Корчак.
Лёгкой жизни я просил у Бога:
Посмотри, как мрачно всё кругом.
И ответил Бог: — Пожди немного,
Ты ещё попросишь о другом.
Вот уже кончается дорога,
С каждым годом тоньше жизни нить.
Лёгкой жизни я просил у Бога,
Лёгкой смерти надо бы просить.
Эти строки Ивана Тхоржевского и об этом тоже.
Для кого-то легкая смерть — даже не успеть понять, что ты умер.
А для кого-то — сознательный выбор смерти, как невозможность другого выбора. Из-за эгоистических, тех самых. соображений.
…А ту бабушку мою на остановке, возможно, спас ребенком пекарь блокадного Ленинграда Даниил Иванович Кютинен.
Самый настоящий дурак, по мнению некоторых.



 

Когда я была маленькая, мне хотелось исчезнуть, если ссорились мои родители.
И я исчезала.
Я тихо выходила во двор, тогда это было просто, двери не закрывались и можно было гулять по двору маленьким девочкам, не боясь.
Я выходила во двор и заходила в огромную, выше моего роста, бетонную строительную трубу. Длинную, высокую и широкую.
Во всяком случае, мне тогда так казалось.
Что все деревья большие, бетонные трубы огромные, а жизнь вечна, но уже не прекрасна.
Потому что невыносимо, когда папа с мамой ругаются и мама плачет.
Я специально долго гуляла внутри трубы, а родители полдня меня искали и сходили с ума и на этой почве мирились, а когда находили , то были счастливы и опять любили друг друга.
С тех пор я не один, а много-много раз наблюдала, как людей часто сближает только страх и ужас, и чтобы не сойти с ума от этого и выжить, они теснее жмутся друг к другу и забывают о своих разногласиях. И готовы любить друг друга вечно, только бы не…
Так, по воспоминаниям переживших войну, в дни победы и еще какое-то не очень долгое время, людям казалось, что теперь все будут хорошие и позабудут все распри, лишь бы не было войны, лишь бы не было.
Но увы. Недолго музыка играла.
И вот я думаю. ..
Неужели объединить нас может только ужас и безумный страх перед чем-то, что уже не слова, а вот оно, уже случилось, не дай Бог?
Лично с нами.
И о том я думаю, почему музыка всегда и неизменно играет недолго.
Отрезвляющая.



 

Вчера я под ответы президента так хорошо заснула, как убитая.
Давно так не спала, просто кот-баюн какой-то наш В.В.
И таким здоровым сном спала , как младенец.
Проснулась, а там опять он, только уже в новостях.
Опять заснула и опять сладко.
Просыпаюсь — что ты будешь делать…
Опять он!
Но уже в ночных новостях.
А тут уже ночь и спать пора.
Все пропустила, надо же…
Но на работе мне все хором все рассказали, и картина такая получилась.
Джон-фермер искал женщину-француженку, а женился на русской и теперь не знает, куда девать проценты от кредитов.
Молокофермер какой-то хочет не из сухого порошка молоко продавать, а из мокрого, но ему не дают место под ларек, а президент ему на это сказал, что надо было головой думать, прежде чем ипотеку в долларах брать.
А кто не думал, то президент не виноват, но пострадавшим от пожаров выплатят аж десять тыщ рублей. Хоть бери пожар устраивай, когда денег нет.
Потом какой-то вредный муж Боря не давал жене купить шубу, и она обратилась за помощью к президенту, чтобы повлиял.
На что президент сказал, что на шубу он повлиять не может, а только на собаку, которую пусть жена купит, тогда шубу просить не будет.
Это он как верховный главнокомандующий просит этого мужа Борю, пока по-хорошему. А на шубу точно повлиять не может, не всесилен.
Еще рассказали, как ведущий прямую линию журналист плохо слушал какой-то ответ президента, за что получил от него выговор, а тот в ответ только часто заморгал глазами, а ниже что с ним было — не показали.
А Мария Ситтель все же самая красивая на нашем ТВ, сказали коллеги, и тут я им точно поверила.
Только в это и поверила, потому что она очень красивая, правда.
А все остальное мне приснилось скорее всего.
Как вся наша жизнь.



 

Ладно, хватит вам цапаться, все равно мы все умрем.
Лучше я вам расскажу , с какой потрясающей женщиной ехала на работу. Просто прелесть.
День-то нерабочий, автобус пустой, а в нем я да она.
Прилетела женщина из Израиля в Питер, где всю жизнь прожила. Проведать подруг и могилы.
Видно, что была очень красивая, возраст уже преклонный, но все равно видно.
Два года назад, рассказывает, бросила любимый город и приехала жить к единственному и любимому сыну, который давно в Израиле и все эти годы звал маму, а мама плакала по нему, но не ехала, не могла оставить свою любимую комнату в коммуналке с видом на стадион Петровский, где Зенит играет и где 60 лет прожила.
Плакала, но не ехала. Сердце разрывалось, так по сыну скучала, он у меня необыкновенный, говорит, таких больше нет. Но долго не решалась совсем перебраться, только в гости приезжала, и вот два года назад перебралась совсем.
Уже внуки там, таких красивых и золотых вы не видели, говорит. Они ангелы, у моего сына других и не могло быть. Так бабушку любят, никто так своих бабушек не любит, как мои. И матерей никто так не любит, как мой Ленька, говорит.
А живете там с сыном, спрашиваю?
Посмотрела на меня, как на сумасшедшую и отвечает: я лучше в концлагере буду жить, чем со своим сыном. Боже упаси, говорит.



 

Откуда я знаю, как пахнет индус?
У меня никогда не было индуса.
Но вчера меня в последний раз подвозил до дома ….индус, и я узнала его запах.
Он открыл переднюю дверцу и сказал — а четыреста можно? Триста мало… — и в глазах его стояла вся Индия, и шум океана, и вот эти их мелодии. И Ганди, само собой. С Рабиндранатом.
Откуда на Петроградке индус?
Но отказать я не могла. Четыреста так четыреста.
Гуляем. Последний раз!!!
И улыбка его такая с белками глаз. И запах этот..
Откуда я знаю этот запах?
Еду и думаю — а что все это означает и означает ли что-то вообще?
С последнего сеанса, из этой обители горя и стойкости и любви, меня увозит индус. Мчит.
Ответа не нашла, но и плохого ничего не подумалось.
Может быть, мне действительно нужно исчезнуть отсюда и оказаться там…
Может быть, это намек на реинкарнацию при жизни… Перестань быть той, какая есть…
А быть может, мне скоро нужно покупать осеннее пальто, а я не люблю покупать шмотки, а в Индии пальто ни к чему…
Или вообще ничего это не означает. Что вряд ли.
Но запах! Откуда я его могу знать?
Почему я вообще всегда узнаю другие места, где бываю впервые?
Грузию, в которой мне все время казалось, что я тут уже жила….. И все песни там мои, и люди, и запахи. Песни — точно!
Израиль… Само собой, жила. Тут к гадалке не ходи.
Песни испанские и латинов вообще слушаю — как свои. Точно там жила. Поэтому одного узнала, как своего. И дочку родила, как от своего.
И португальский диалект Кабо-Верде, на котором Сезария поет, точно мой был когда-то. Даже сомнений нет.
Как будто везде жила, пела, слышала шум океанов, все запахи помню и узнаю.
И только в России — ни запахов, ни звуков, от которых падает куда-то сердце, ни еды особой… Вообще ничего такого…
Но только здесь живу, дышу , могу и буду.



 

Шесть лет назад я занималась с мальчиком Левой.
Это такой Человек Дождя, только юный.
Вылитый Человек Дождя, только светловолосый и юный и считающийся психически ущербным.
Считающийся — потому что это еще большой вопрос, кто из нас более ущербный…
Любимой песней Левы стала «Капли датского короля», которую мы с ним выучили, потому что я его лечила музыкой, в основном.
Он подходил ко всем, кого любил, а любил он всех, даже чужих на улице, и пел им звонко — капли датского короля пейте, пейте!
Он не умел феноменально считать, как герой Хоффмана, но красиво и чисто пел и вообще ни в чем не фальшивил, в отличие от нас, нормальных и неущербных.
И так же, как у Человека Дождя, у Левы начиналась истерика и ужас внутри, когда что-то привычное и стабильное нарушалось.
Шаг вправо, шаг влево — ужас и истерика. И так же закрывал голову руками и кричал.
На прощанье, когда наши многолетние занятия закончились, Лева подарил мне свою любимую игрушку , мягкого лохматого застиранного медвежонка.
Медвежонок все время напоминал мне о Левке и стал моим почти талисманом.
Когда у нас появилась кошка Муся, то медвежонок стал и ее любимой игрушкой.
Она сразу схватила его зубами и весело таскалась с ним по дому. То выплевывала и играла с ним лапами, как футболист с мячом, то опять схватывала зубами и так и засыпала …
Со временем я изучила кошку и поняла, что она тоже Человек Дождя, точнее, кошка.
Кошка Дождя.
Наша кошка дождя совершенно не переносит что-то, что нарушает ее представление о порядке в доме, о том, как надо, о размеренности, правильности , а значит — о безопасности и о мире в семье и в ее душе.
Наша кошка дождя точно знает, что я утром варю кофе, это первое, что я делаю, когда встаю. И Муся идет за мной, садится около плиты и не мигая смотрит на джезву, следит, чтобы кофе не сбежало.
А потом несется ко мне в комнату и сообщает криком — мол, чего сидишь? уже сбежало, газ включен, иди! Сидит она, видите ли…
А вчера у меня закончился кофе и сегодня я нарушила свой и Мусин покой этой неприятностью.
Кофе не варила, на кухню не пошла, разрыв шаблона сделала.
Кошка дождя сначала долго и вопросительно мяукала, а потом начала сбрасывать все на своем пути, со столов, с полок, взлетела на шторы и носилась по ним вниз головой, вертикально и по всякому.
Самая что ни на есть истерика, да.
Или сын, ее любимчик, иногда не приходит ночевать.
Непорядок! Так не должно быть.
Муся садится сначала у двери и долго плачет, потом устает плакать, берет в зубы Левкиного медвежонка и носится с ним, он ее успокаивает, думаю.
Но ночью обязательно отомстит. В комнате сына будет наведен еще больший беспорядок.
А как иначе справиться с тревогой? Никак.
И вот эти люди и кошки дождя мне становятся с каждым днем все понятнее и ближе.
Я тоже хочу, чтобы не исчезал хотя бы тот хрупкий порядок вокруг и в душе, который есть.
Я тоже закрываю лицо руками, когда слышу и вижу, что творится в мире.
Я тоже люблю, когда все везде хорошо и правильно.
А когда плохо и неправильно — не люблю,



 

Я не люблю золото.
Пытаюсь понять, почему — и не нахожу ответа.
Может быть, оно напоминает жару, которую не люблю.
Солнце, которое слепит и возбуждает, а не успокаивает.
Может быть, потому, что это один из символов благополучия и того, что все в жизни удалось и зашибись.
А я не люблю символы благополучия, как и символы успеха и счастья.
Как вообще символы.
В общем, золото никогда не покупала и просила не дарить.
Люблю серебро и все, что серебряного цвета — вилки, ложки, пусть не из серебра, но серебряного цвета…
Сумки, посуду, шторы. С серебряным отливом.
Серебро неназойливо и прохладно.
И ничего не символизирует.
Оно красиво по настоящему и я его люблю.
Но самых дорогих мне людей я все же называю ЗОЛОТО.
Есть у меня такие золотые люди рядом.
Они из настоящего золота самой высокой пробы, только об этом не подозревают.
Настоящее золото никогда об этом не подозревает.
Я им говорю или пишу — золото.
А они улыбаются — да брось ты…
Не брошу



 

День России

Я сегодня в честь праздника решила не есть после трех, а только пить воду.
Решила и загадала, что если выдержу, то с Россией все будет хорошо, а значит — и с нами.
Еще одна, менее историческая причина, для этого была.
Я купила брюки-юбку, и там, где брюки, вроде ничего, а там, где юбка — не очень, могло быть лучше и тверже.
Вот так решила, облагородив низкое желание высоким, и легла спать.
Потому что когда спишь, то не ешь.
Проснулась и не шевелясь включила Мою планету, я люблю этот канал. Я его смотрю перед сном, путешествуя без чемодана, денег и таможни по всему миру. Наслаждаюсь горами, долинами, океанами, гейзерами и праздниками диких племен с отрубленными головами в руках.
И все это действительно, получается, моя планета.
И вот я проснулась, включила канал, а там ведущий восторженно рассказывает о самом длинном в мире шашлычном мангале. И показывает его . Долго и назло.
А там на шампурах каждый кусок размером с мой кулак, клянусь, и ведущий, захлебываясь слюной, подтверждает — такого длинного мангала и таких огромный сочных с корочкой кусков нигде в мире больше нет. Нигде.
У меня закружилась голова, но смотрю.
Шашлычник вдруг по- русски заговорил и начал подробно объяснять, почему куски такие огромные, сочные и вкусные. И с корочкой.
Оказывается, если куски маленькие, то внутри сока не остается, а так внутри много-много сока, а с двух сторон наивкуснейшая корочка.
У меня потемнело в глазах, но слушаю. И смотрю .
Ведущий почти закричал — друг, прошу, быстрее, мне всего и самого лучшего и побольше.
И тут стол показывают, а там всякие зеленюшки красиво выложены и порция этого гипершашлыка.
Потом ведущий еще одну порцию попросил, не наелся.
А я все гляжу, глаз не отвожу.
Мозг отказал, чувствую себя сворой собак Павлова, больше никем и ничем.
И лишь один вопрос в голове — а где это? в какой части моей планеты? почему все по-русски говорят? что за русская экспансия, пока я спала?
Оказалось, это город Ростов-на Дону.
Потом фермера одного показали, он сыры зеленые делает с базиликом и хамон из ростовской свинины.
Подробно, гад, показывает, как он этот хамон вялит и потом на куски нарезает.
А я все гляжу, глаз не отвожу.
Потом Ростов-на Дону показывают, красивый. И все ряды его старого базара, крупно.Крупно и объемно.
Дон показывают, люди гуляют, а ведущий говорит, что там все девушки фотомодели, то есть меня туда просто не пустят.
Потом я звук громче сделала, чтобы кошку свою не испугать урчанием в животе, которое стало напоминать извержение вулкана.
Наконец встала, побрела прямиком к холодильнику, с вызовом открыла его и…. выпила стакан аква-минерале.
И больше ничего. НИ-ЧЕ-ГО. Не съела и не выпила.
Я ведь с утра загадала, что если выдержу — с Россией все будет хорошо.
Поэтому закрыла полный холодильник и стала напевать слабым голосом — раньше думай о Родине, а потом о себе.



 

Гиподинамия почти тотальная.
Продукты экологически нечистые. Модифицированные, с пищевыми добавками и искусственными красителями.
Загазованность, из-за огромного количества машин.
Излучение от тысяч гаджетов.
Хронические стрессы.
Грязные водоемы.
А продолжительность жизнь неуклонно растет, и вот уже девяносто лет — сплошь и рядом.
Вопрос: где нас нае—ли?



 

Есть люди, которые рождаются со скорбным лицом и одновременно с как бы брезгливым…
Они скорбно и брезгливо проходят по родовым путям, скорбно и горестно сидят на горшке в яслях, скорбно отдаются и наслаждаются…И вообще — с отвращением читают жизнь свою. И с завистью — чужую…
А пока раздаются их нескончаемые стоны про то, что жизнь говно и все люди тоже, жизнь этих скорбных людей проходит в благополучии и полном здравии. Слава те господи.
А в это же время из разных палат онкологической больницы доносится вполне здоровый смех прооперированных или ожидающих операцию людей. Они все знают уже про себя, но их носогубные складки не опустились в вечной скорби обреченности , они никого не винят и не кричат — за что мне, праведнику, это…
Они помогают друг другу хорошей шуткой, словом, молчанием и взглядом. Эти люди сидят сейчас за одним со мной столом, разговаривают обо всем и ни о чем, и часто просто гомерически хохочут, потому что живы, всегда были живы и будут ещё живее.
Я их всех люблю и восхищаюсь ими…
И совсем чуть — собой тоже… Теперь.
А ещё больше я восхищаюсь нашими врачами, которые не выходят сутками из операционных и спасают, спасают, спасают…
Они не ищут плохого в жизни.
У них просто нет на это времени.
Они настоящие мужики и больше молчат, молчат и спасают…
Без всякой скорби на лице и ежедневного поиска несовершенств мира.

Какой прекрасный опыт я приобрела, какой удивительный…
Которого не пожелаю.
И все же удивительный, и — да — прекрасный….



 

 

Интересно.
Чья это невидимая рука время от времени выбрасывает человека в безвоздушное пространство, как рыбу живую на берег, которая задыхаться без воды начинает?
И человек в эти минуты-часы-дни, как та рыба, тоже погибает. Вдруг, вроде бы без новых причин. Ни с того ни с сего.
Как будто один на всем белом свете остался или вовсе уже на другом свете.
Одно только страдание, которое с ума сводит, одна покинутость всеми, один ужас и остановка времени и беззащитность.
И даже воздух, ты это видишь, дрожит от этой тоски, которая, кажется, будет теперь всегда, и она-то и есть правда…
И смех детей за окном не для тебя, и музыка за стеной не для тебя, и жизнь и любовь не для тебя, и есть ли ты вообще.
Одно страдание и тоска и дрожащий воздух вместе с тобой.
Теперь так будет всегда, думаешь ты, и это и есть правда, ты точно это знаешь теперь.
И вдруг, когда уже нет сил это терпеть, та же невидимая рука закидывает тебя назад в воду, в жизнь, как ту рыбу…
И снова все для тебя. И голоса детей, и музыка за стеной и шум машин, и тополиный пух. И жизнь и слезы и любовь.
Как же неблагодарен человек!
Только минуту назад боялся сойти с ума от страдания, и вот уже сидит, развалился, все ему подвластно, смеется, насмехается, властелин мира…
Задышал.


 

 

Я очень люблю Андрея Битова, особенно его » Уроки Армении».
Тогда, когда я читала эти уроки, у меня как раз была любовь по имени Павел, а по армянски — Паргев.
А главной любовью была, конечно, Армения.
Когда кто-то становится твоей доминантой, то и все, что вокруг доминанты, тебе начинает нравится.
Пока не появляется другая доминанта…
А пока была та. И я любила Армению и все, что с ней связано.
Много он про нее рассказывал, блюда армянские готовил, песни пелись армянские за нашим столом его красивыми, с печалью вековой в глазах, друзьями.
Но однажды в автобусе кто-то из мужчин на меня смотрел, но я этого не видела, а Павел видел.
Поэтому я вообще не поняла, за что получила вдруг по морде .
Ударил Павел больно , разбил губу, она долго не заживала.
Потом я маме говорила, что я ела арбуз с ножа и вот…
Павла я тут же разлюбила, хотя он переживал и клялся , что ударил от любви и ревности.
Но я странно устроена. Пусть лучше меня ласкают от ненависти, чем бьют по морде от любви.
Армению же я не разлюбила и много-много лет мечтаю туда съездить, Кажется, только там я не была из бывших наших республик.
А не так давно я стала даже просматривать стоимость билетов до Еревана и цены в гостиницах. Решила свою мечту осуществить и увидеть наконец Севан. И дудук услышать, который душу рвет.
Только начала мечтать, что вот-вот и скоро, а тут…такое.
И так больно, обидно и страшно, как будто мне снова дали по физиономии ни за что.
Храни тебя Бог, Армения…



 

Когда я работала в коррекционной школе, то там время от времени становились беременными девочки.
Они были умственно неполноценные в медицинском смысле и получали радость жизни не от всяких умных писателей, а от мальчиков. Радость эта была чистой и незамутненной никакими знаниями о том,что это плохо.
Как может быть плохо то, что приятно . Кстати, да.
И вот однажды меня как психолога и главного антагониста педсостава вызвали на проработку девочки Светы, которая в очередной раз забеременела в связи со своей красотой и тупостью.
Педсостав двинулся на нее, как сотни вагонов, которые покинул сумасшедший машинист.
Они кричали на Свету, выглядели на ее фоне очень умными и порядочными и плевались праведной слюной от возмущения.
Света долго терпела, а потом заплакала молча и горько.
Я сказала — хватит. Света, пойдем ко мне. И увела ее под крики педагогов мне в спину.
Что вы делаете? Не имеете права! — кричали они.
Потом педколлектив подкараулил меня в коридоре, буквально окружил, а я стояла и как будто оглохла, только видела их педагогические разъяренные лица и открывающиеся рыбьи рты с белыми от ненависти губами.
Я решила, что меня будут бить, честное слово.
Где-то я это уже видела, до боли знакомая сцена была…
Вспомнила.
Как-то в молодости я зашла в незнакомый вечерний бар выпить кофе, дело было в Таллине, тогда еще с одним Н. А когда вышла, меня окружили девушки и стали бить.
Оказалось, я зашла на их территорию, в их бар, бред какой-то.
Я никогда никому не была конкурентом ни по каким параметрам и мне это до сих пор смешно. Ну зашла в «их» бар. И что?
Меня спас от их побоев, всерьез и жестоких, так бить могут только женщины, какой- то мужчина, который вышел из бара и, к счастью, оказался еще и боксером. Он раскидал их и отвез меня в больницу.
И объяснил, что такое чужая территория.
Вот эту сцену мне все то действо в школе и напомнило.
Я молча раздвинула педсостав руками, их плечи были расслаблены и только глаза были бешеные, и пошла к себе в кабинет.
Сейчас я часто встречаю в нашем районе моих учеников и мы подолгу обнимаемся и радуемся встрече.
Они почти все стали мамами и папами, работают кто где и получают неплохо, некоторые больше меня, даже предлагали, ежели что, к ним обращаться за помощью. Я смеялась в ответ, а про себя думала — какая прелесть.
А на чужие территории я с тех пор не захожу и на свою не пускаю.
Только своих или никого.
Последних почему-то все больше…



 

 

Всю ночь за окном завывал ветер и сейчас завывает.
В начале июля, лето и тепло, но ветер завывает, как в каком-нибудь Минусинске в полярную ночь.
Проводила сына на экзамен, последний.
У двери поцеловала три раза, показалось мало, еще три раза.
Ну, мать, ты самого патриарха переплюнула, говорит.
Ничего святого, ничего.
Сижу слушаю ветер и думаю, почему меня всю жизнь, со школы на север тянуло.
Тогда север это тема была. Примета времени. Романтика.
Увезу тебя я в тундру. Ветер северный умеренный до сильного. В Вологдегде. Не забыть теперь мне взгляда синего… Ну зачем с тобою было нам знакомиться. Северный дневник Казакова.
Полярники с особыми лицами и с бородой.
Южная девочка, в Таджикистане родилась, все детство и школа в Самарканде, где 45 градусов кипятком на тебя льются, а все время на север хотела.
Природу северную люблю, юга меня не манят, пальмы, как декорация, не трогают и быстро надоедают.
Откуда это?
Вот и сейчас слушаю шум ветра и впоминаю Мурманск, куда уехала от родителей становиться самостоятельной.
Гостиница Полярная, моряки, к которым жены приехали в Мурманск, на свидание, столько историй с этими моряками и женами, Шекспир…
Со многими тогда познакомилась и пальто купила там, помню. Длинное, бутылочного цвета драп.
Самостоятельной стать там не удалось, пришлось бежать домой к маме и папе, несеверным и родным. Это отдельная история, почему бежать…
Но теперь я все же на севере, слушаю ветер за окном, жизнь удалась.



 

 

Моя маленькая дочка подобрала на пыльной дороге от автобуса до колонии яркого разноцветного перламутрового жука и отдала его на свидании Сашке.
Сашка забрал его, положил на ладонь, долго рассматривал и сказал — красивый какой… Я его возьму с собой. Там у нас красивого мало.
Сашка очень любил мою дочку, и когда мы приезжали к нему, отдавал ей все, что я ему привозила вкусного. Говорил — ей витамины нужны, она маленькая еще. Ни в какую не брал.
И все равно я каждый раз привозила ему вкусного и полезного , в надежде, что все же возьмет, а он не брал,.
Только смотрел на нас во все глаза и снова отдавал дочке — и персики, и конфеты, не помню, что еще…
Ему было 16 и он мечтал, чтобы перевели во взрослую колонию, там будет легче, говорил он..
Когда-то я забрала его из зала суда, детдомовского пацана, и привела к себе домой, идти ему было некуда.
Ему дали условный срок после того, как я, представитель от газеты, выступила. Выступила, помогла и приручила, и отвечала потом еще долго как за прирученного. Не по закону отвечала, конечно.
Все равно сядет, говорили мне все, знающие.
И он снова сел, через два года после того как.
Мне позвонил ночью прокурор района и сказал — вашего взяли… мы же вам говорили… мы этот контингент знаем..
И потом мы стали с дочкой ездить к нему. Больше у него никого не было, если не считать мамы, которая была жива, но пила и лишилась Сашки давно и по закону.
Она была хорошая и несчастная, эта Галя. Я ее нашла. Она долго плакала и не сразу согласилась встретиться с сыном-преступником в колонии через столько лет…
Но согласилась.
Всю дорогу нервничала. А когда приехали, я осталась на улице, чтобы мать побыла вместе с сыном наедине, без меня.
Через час она вышла и сказала — идите, он меня увидел и сразу спросил, где вы, почему не приехали… И все смотрел, когда вы появитесь..
Я чуть не умерла в тот момент, так исчезнуть захотелось и так жаль ее было, и его, Сашку, и как будто я им мешаю и все испортила со своим никому не нужным добром… Которым все равно выстлалась дорога в колонию. И из-за которого пацан спрашивает, где чужая, увидев родную мать..
Галя тогда молча села на рейсовый пыльный автобус и уехала.
Что ж ты так, Саша… Так обидел ее… Зачем про меня тут же спросил?
Сашка молчал. Он вообще больше молчал, глаза только были выразительные, очень.
Он молчал, а потом невпопад сказал — а тот жук красивый еще жив, я его прячу, а по ночам рассматриваю. Он светится.



 

 

 

11217575_857967920944325_1752486964944736460_nСовсем, совсем не о чем писать.
Все уже написано.
И про Иосифа Давыдовича, который где родился, там пусть и… А то, понимаешь ли… В следующий раз думать будет.
Люди добрые так решили. Добрые они же бессмертные…
И про двадцать восемь панфиловцев, что их не 28 было и вообще их не было.
Но зато есть парк в Алма-Ате, их имени, очень красивый, с вечным огнем, деревянным собором без одного гвоздя, и Домом Офицеров Среднеазиатского военного округа.
Я там полы мыла когда-то, подрабатывала, с маленькой дочкой в коляске.
Это там мне вахтерши и уборщицы, мои товарки тогдашние, сказали — еврейка, а такая хорошая.
Там голубей много было в этом парке, и есть, наверное..
Дочка за ними бегала, а они от нее, по кругу. Потом голубям это надоедало и они ворчливо взлетали, роняя перья…
Много зелени и елей там было, монумент про панфиловцев красивый, а их, оказывается, не было…
Их не было, а парк их имени есть. Где всегда было много влюбленных .
Влюбилась — и в парк. В его темные аллеи. Благо он через дорогу от меня был.
Это мы как раз на одной из его скамеек.



 

Когда я работала в школе для дебилов, то там все дети называли друг другу дебилами. Как и в школе для здоровых.
Там тоже все друг друга дебилами кличут, чуть что.
Мои клинические дебилы не отставали от нормальных сверстников в этом смысле.
Однажды на моем занятии они начали препираться и, конечно, называть друг друга дебилами.
Я сделала строгое лицо , добилась полной тишины и сказала — запомните, в нашей школе дебилов нет!
В ответ я услышала гомерический хохот.
Такой самый сложный и многослойный мыслительный процесс как чувство юмора у них оказался в наличии, да еще в каком.
И тогда я подумала, что они все придуряются и никакие они не дебилы. И до сих пор для меня загадка тот хохот…
А сейчас я на десять минут зашла в ленту и увидела, как все друг друга обзывают рабами, терпящими ВСЕ ЭТО.
Причем, каждый считает, что раб кто угодно, но не он.
Забавно.
Мы не рабы. Рабы они.
Мы не дебилы, дебилы они.
Список открыт..


 

 

МЭЙК ЛАЙК
Вот занесешь только руку над мышкой, чтобы лайк поставить, а рука так в воздухе и зависает.
Думаешь — а какого.
Он мне никогда не ставит. А я с какого?
И не ставишь. А хочется.
Тогда думаешь — будь выше!
И опять мышку робко поглаживаешь, слыша учащенное
дыхание свое.
Потому что очень хочется лайк ему поставить, но он же
тебе никогда не ставит, а ты женщина, а гордость поэтому
женская — где?
Но такой пост хороший у него, и так хочется лайк по-
ставить, но он же тебе не ставит, как будто не видит
в упор, но ведь видит.
Но не ставит.
И ты тогда тоже не ставишь, но мучаешься, потому что
пост у него отличный и надо быть выше и нажать, нако-
нец, на левую кнопку мыши и на гордость свою девичью.
Но не нажимаешь.
И так много раз каждый день. Одни муки.
А он не ставит.
А ты хочешь.
Потому что пост у него хороший очень.
И вот тебе надоедают эти муки, и ты говоришь себе:
«Да пошел ты. Со своим постом вместе».
И на самом деле вдруг чувствуешь, что да, пошел. Отпустило.
И тут на следующий день буквально просыпаешься, а от
него лайк.
Когда-то жданный, а сейчас уже нет.
И ты смотришь на этот лайк и думаешь: «Где ты раньше
был, когда я над пропастью шла? А?»
И, позевывая, читаешь его пост, и он уже не такой клас-
сный, и ты спокойно ставишь лайк.
А он тебе все чаще и чаще.
Это закончилась любовь. Твоя.


 

 

У этого батюшки, помнится, было лицо сатира, наслажденца и папы карамазова . Очень похотливое и потное одновременно. И хамоватое, что и подтвердилось в дальнейшем.
Более нехристианских лиц я не встречала.
Обычно, наоборот, я подолгу смотрю на лица служителей церкви всех иерархий. На монахов люблю смотреть.
Они чаще прекрасны и чаще они все же алеши карамазовы, а не их папы.
А этот был тогда единственным и главным в церквушке на кладбище, кто мог отслужить панихиду…
На девятый день ухода моего мужа.
Он потребовал довезти его до могилы на машине, иначе, сказал, сами служите.
Хорошо, что была машина у моих друзей, а то бы не пошел.
Ну-ка встань отсюдова — сказал он моей подруге, которая сидела на переднем сиденьи. Мол, негоже такому человеку, сану такому, на заднее садиться.
Отслужил, положил деньги в карман и потребовал, чтобы сначала его вернули в храм, одного во всей машине, а все остальные, я еле на ногах стояла, потом, потом… Вторым заходом.
Вчера я его видела там, на кладбище, такой день был у меня, десятое проклятое августа…
И печальный и радостный, вы знаете, почему радостный.
И все в один день. Прямо как в жизни.
И увидела я его вчера, узнала…, Поведение его шесть лет назад вспомнила…
Такой же. Там же служит. Верой и правдой.
Это и про него история, которая ниже.
Мужик спрашивает у священника — а женщину в пост можно?
Можно, отвечает священник, только нежирную.


 

 

Мы не любили свою классную. Она был некрасивая, а дети любят красивых.
Маленькая, с поджатыми и вечно обметанными болячками губами, с колкими глазами деревенской сплетницы и большим живот на тщедушном теле. Через пиджак мышиного цвета у нее постоянно проступало грудное молоко, так как она была кормящей матерью. Называли мы ее между собой Курва.
Помнится, она очень не любила меня, но терпела. Мой папа был редактором областной газеты, второй человек после первого секретаря обкома. Из-за этого я несла фамильное бремя выпуска школьной стенгазеты, что вызывало у меня стойкое отвращение… Когда сменился первый секретарь обкома, сменили и областного редактора.
Курва на следующий день сняла и меня, бояться ей больше было нечего. Выпускать на ватмане ежемесячную хрень мне больше не доверяли. Такое время было.
Восьмого марта пацаны решили сделать нам подарок и увели со всех уроков в кино. Перед этим каждой девчонке подарили одинаковых оранжевых пластмассовых жирафов с вертящейся головой.
Назавтра Курва устроила разборку, искала зачинщиков. Она их, точнее, даже не искала. Сразу назвала мою фамилию и выставила перед всем классом, у доски. Я хорошо помню первое предательство своей жизни, этот день.
Это она зачинщица?! — спросила Курва у класса.
Все молчали. Ни один пацан не признался, что это они увели нас с уроков. Я тоже молчала, давая возможность пацанам набраться духу и признаться.
Курва сидела на задней парте, а я стояла у доски и, сглатывая слезы, с ненавистью смотрела на синие с начесом рейтузы меж ее вечно несдвинутых ног.
Мальчишки так и не признались. Потом они выросли и нашли меня в Одноклассниках. Я была рада.
После выпускного Курва вдруг заплакала и сказала: почему-то мне именно с тобой очень жаль расставаться.
Мне было не жаль расставаться с ней, но жаль ее в тот момент было… Наверное, потому что из ее маленьких колючих глаз текли слезы…
Через три года одноклассники написали мне, что Курва умерла.
И какой был смысл не любить ее?

( Фимочка и Дюрер, 2014)


 

 

Какое-то нашествие дебилов в личку.
Птицы на юг, и то только готовятся, а дебилы уже прилетели, греться у меня.
Так и хочется сказать — дебилы, блядь.
Что там Лавров на самом деле сказал, никто не знает, может быть — миру мир! Но по губам определили, что это.
У меня тоже губы постепенно так же затачиваются , глядишь — , скоро в МИД возьмут.
Не успела глаза открыть, а в личке 12 сообщений.
Одна пишет — а вы злая-то какая. так не любили свою классную, это она умерла из-за вас. Это потому что ваш папаша бонзом был тогда, все себе позволяли. Ненавижу.
Другой пишет — а вы темная лошадка. все чего-то вокруг да около, а я все жду, когда вы свою политическую позицию обнаружите и напишете, как вы к власти относитесь, к войне с Украиной, к Путину и Кобзону.Совершенно непонятно, неужели вас не волнует судьба страны.
Третий… Пятая…Девятая…
Я их сейчас подряд банила, как тараканов тапком, теперь тапки новые покупать.
Хоть бери и личку закрывай, но я даже не знаю, есть ли такая кнопка.
Да и обидно закрывать.
Как мне друзья писать будут? Читатели нормальные? Поклонники всякие мужские, которые выдают за любовь ко мне любовь к моим текстам,
Нет, говорят, не тексты, тебя мы любим.
И хотя бы один из них написал — выкраду вместе с забором!
Или — хочешь, я тебя к горам увезу…?
Или — Ты у меня одна, словно в ночи луна.
Или — я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели.
Так нет, забирать никто не хочет, а чего хочет — того дать не могу.
А что касается Путина …
То я утро начинаю не с него и день тоже не им заканчиваю, как некоторые.
Вместо этого я утром делаю гимнастику для воротникового отдела позвоночника. Это очень просто — рисуешь головой цифры от одного до тридцати. И с шеей все в порядке, а значит, никто на нее не сядет.
А вечером тоже как-то не до Путина.
Вечером я делаю одно упражнение для укрепления мышц ягодиц, такое балерины делают.
Пятки одна к другой, пальцами в разные стороны и под углом к ноге в девяносто градусов. И медленно приседаешь.
Правда, подняться сложно в исходное положение, очень больно, но надо терпеть. Ягодицы того стоят.
А что касается Кобзона…
То я все про него читаю, конечно, читаю и думаю — какое счастье, что певец столько косяков натворил и есть теперь повод пожелать ему смерти.
А то бы не было повода.
А так — есть.


 

Пришла на почту отправлять посылку в Израиль.
На почте никого, редкая удача.
За прилавком очень доброжелательная пожилая женщина с улыбкой почтовой джоконды.
А почему вы сюда пришли, спрашивает?
А что, нельзя? Вы же принимаете посылки за границу?
Да, принимаем. Но почему именно к нам?
Это соцопрос или что? ( Интересуюсь.)
Нет, улыбается, просто любопытно…. Столько почтовых отделений в городе, а вы ко мне.
А почему к вам нельзя? Вы же вроде принимаете…
Да, принимаем, но все же любопытно, почему именно ко мне надо было придти…
А вы мне нравитесь, говорю.
Улыбнулась так ласково и вздохнула — так теперь же надо коробку искать, собирать ее, а потом взвешивать… Столько отделений, так нет, именно в наше.
И улыбается!
И ведь искренне улыбается, без издевки.
Ну что делать, такая ваша судьба, отвечаю. Иногда она сильнее нас.
Да, вздохнула джоконда и тяжело полезла за огромной коробкой.
Ценность зачем указали? — спрашивает через время.
Потому что это отправление я оцениваю в эту сумму.
В Израиле нет ценных посылок.
??????
Да, говорит, там все бесценнные. По конвенции.
Я засмеялась, а она продолжает — а что вы от них хотите. Все у них не как у других. Все, говорит, у них бесценное. так что зачеркните. И на таможенной декларации не указывайте.
Точно? — засомневалась я.
Точно. Израиль не оценивает ничего в деньгах.
А мне это как песнь песней, ее слова.
Про то, что там все бесценное. Чистую правду случайно сказала.
Удивительная джоконда в синем халате.
Редкое сочетание великой лени и нежелания поднять зад с искренней доброжелательностью, а также с элементами поэзии и знанием почтовых конвенций.


 

 

Я второй день подряд пью коньяк.
Еду домой, как на праздник, потому что у меня там еще полбутылки есть, армянского.
Друзья волнуются — ты бы спросила у радиолога своего, можно-то тебе сейчас, а то смотри…
А я отвечаю, что мой радиолог не разговаривает вообще, только если спросишь , и то… Посмотрит на тебя как-то долго , облучит взглядом и произнесет, вернее, изречет что-то типа — интересный вы человек, Алла…
И уходит к линейному ускорителю, белой спиной повернувшись ко мне, и рукой машет — мол, пошли. ложись. Линейно ускорять тебя буду.
Голову повернет правильно , какую-то цифру назовет медсестре и та что-то врубает.
Про алкоголь не предупреждал, памятку не давал, так что чего там…
Но я зашла на всякий случай на форум своих собратьев и сестер по шуткам судьбы.
Не могла оторваться.
Они там все пишут, что вообще не просыхают с того дня, как диагноз узнали.
Так что я еще святая простота.
Зато я очень жалею, что не пила всю прошедшую жизнь. То есть совсем мало пила, и при этом почему-то счастья хотела.
А оно отдельно не бывает, клянусь)
Ну и еще хотела про одну пару сказать, за которой наблюдаю который день…
Там муж большой и совсем уже никакой. Глаза потусторонние, но надеется, или только его хрупкая жена уже надеется, не знаю..
Он уже ноги еле передвигает, так эта маленькая жена своими маленькими руками эти большие его ноги передвигает, а он в это время на ее узенькое плечо опирается. И так она его тащит каждый день вниз по ступенькам , под лучи тащит.
Он все время говорит что-то, оч неразборчиво, но понятно, что жалеет ее.
А она только одно отвечает — ничего, я всю жизнь на твое плечо опиралась. Теперь ты обопрись.
Смотрю я на все это и думаю: человек, в принципе, только три слова может знать. Чтобы быть человеком.
Я. Тебя. Люблю.


 

 

Смотрю я на резиновую Германию, куда все бегут и их там хлебом-солью и пособия всякие с квартирами грозятся дать…
Смотрю и вспоминаю, как мы в начале века подали с мужем и детьми документы на эмиграцию в Германию, и сначала меня мучали в консульстве, чтобы я несла тридцать кг доказательств своего со всех сторон и так еврейства, потом еще двадцать пять кг бумаг мы донесли, но все равно мне не верили, чуть ли не обрезание пришлось делать.
Мне.
Муж-то русский был и вообще только молчал и матерился.
Но бог миловал.
Нашелся у меня военный билет с записью, что я медсестра запаса и еврейка — и они, в консульстве, капитулировали, и об этом я писала, да.
А не писала я зато о том, как мы пять лет потом ждали чего-то, ответа какого-то, а потом нам прислали большой толстый пакет, из которого следовало, что нужно теперь собрать еще много разных бумаг из разных еврейских общин, одна из которых… в Германии находится и должна нам дать какую-то характеристику с места общины, ну что хотя бы мы там в хоре поем или вышиваем на родном языке. Или мечтаем об этом, уже не помню.
И еще мы должны были выучить срочно язык при институте Гете, блин. И только тогдааааааааааааа…. быть может…………. они еще пять лет подумают…………….. и примут решение, бежать нам в Германию или нет.
И тогда я сказала — да пошли вы. Не хотите нас и не надо. Я люблю, когда меня хотят. А когда не хотят — не люблю.
И мой русский муж тоже к тому времени расхотел тех, кто нас не хочет, и мы снова полюбили Россию, а любовь всегда права.
Я же думаю, что сочетание слова беженец со мной это оксюморон.
Потому что я сроду не умела бегать и ни разу не побежала даже на физкультуре. И Германия это просекла и не пустила.
Она только беженцев любит.


 

 

Я не переношу избитые, несвежие, тысячу раз на дню повторяемые, пережеванные, переваренные чужие мысли и фразы.
Я люблю, когда мысль другого рождается при мне, на моих глазах. Свежая и своя. И собеседников таких люблю, и тексты такие.
Без всяких — ниже плинтуса, не бином Ньютона, до мышей чего-то там и проч.
Не потому, что такая эстетка, совсем наоборот, а вот не переношу почему-то, почти физиологически. Моя это проблема, только моя, признаю…
Но лишь одно для меня вечно и лишь одно точно и проверено, а потому не раздражает — «никогда не говори никогда»…
Никогда не говори никогда. Никогда.
Потому что не знаешь. как поведешь себя в тяжелой ситуации, в невыносимой, в страшной. Никогда не знаешь
А повести себя ты можешь с точностью наоборот, чем предполагал и в чем был уверен, как в своем имени.
В дни эти трагические, с самолетом, у меня, как и многих, чуть не съехала крыша. Я чувствовала, как она съезжает и по-настоящему этого испугалась. Я замолчала и замерла, тихо сходя с ума. Даже послала сына в ночную аптеку, за одним лекарством от съезжания крыш, потому что про крышу это не метафора. А стрессы мне запрещены наивными онкологами… Вам категорически нельзя нервничать, говорят они каждый раз
Смешные…
На следующий день я заглянула в ленту, и мне стало еще хуже.
Там все обвиняли другого в неправильном трауре.
И тогда я ушла из инета на эти дни, потому что хотелось молчать и ничего не читать, особенно такого, что попадалось…
У меня очень длинное вступление получилось к небольшому, в общем-то, тексту , но важному.
Люди по-разному ведут себя в горе. Вы даже не представляете, какие бывают реакции.
Я знаю женщину, нормальную женщину, которая еще в детстве начинала смеяться, когда ее ругали родители или учителя.
Не назло, не из фронды, а реакция личностная такая была. Защитная.
Потом она, взрослая уже, на похоронах улыбалась, непроизвольно.
Не сволочь она и не психическая. Индивидуальная реакция такая, страннная, но допустимая нормой, как оказалось…
Когда у меня заболел муж и в голову иногда лезли жуткие мысли, которые я выгоняла тут же, но они все равно лезли, я думала, что если это случится…. если случится… то самым страшным для меня будет ПОТОМ видеть его вещи. Одежду, предметы, часы там, трубку…. Натыкаться взглядом на все это.
Случилось.
А у меня до сих пор в прихожей на вешалке висит его ветровка, я ее даже не стираю, висит, как будто я пришла, а он дома…
Спросила, правда, детей, — не тяжело ли видеть?
Нет, говорят, пусть висит, мама…
Часы, книги его, блокноты, очки, трубки курительные, — все передо мной, и я спокойно смотрю на них.
Как будто дома, ну уехал куда-то, он часто уезжал, тяжело работал, зарабатывал, людей лечил на нехоженных тропах, где один фельдшер на тысячу километров.
А еще, когда я гнала тогда от себя те мысли, я даже представить не могла, что нормальный человек, не урод, не монстр, может включить компьютер через три дня ПОСЛЕ.
Но я включила.
И до сих пор не выключаю, спасаюсь. От ,теперь уже , разного.
А тогда от того непостижимого разумом горя.
Поэтому — никогда больше не говорю никогда.
И вы не говорите.
И не осуждайте никого, кто скорбит, как вам кажется, не по вашему. Не соответствует вашим представлениям.
Не отрекайтесь от людей из-за этого, не удаляйте из френдов, остудите свой праведный гнев…
Дай Бог вам никогда не проверять на себе свои же клятвы и обещания, НИКОГДА
Никто и никогда не знает путей и способов своего спасения в страшный час.
Помнится, герой одного из романов Ремарка в ночь после смерти любимой пошел…. в публичный дом…. Так спасался.
Спасайтесь, кто как может. Но лучше пусть не будет для этого повода, пусть не будет…
Пусть не будет, Господи!


 

 

РАЗГАДАЛ

Молодой интересный врач с бородой долго всматривался на мониторе в рентгеновские снимки моих легких, так долго, внимательно, подробно, выделяя и укрупняя то одну часть одного легкого, то десятую, тридцатую — другого…
О, какая гамма чувств была на его лице.
Как будто человечество до сих пор ходит в потемках и совсем не там ищет свои счастья и радости, а надо искать их здесь — в легких.
Только здесь!
Потому что легкие это целая планета, где есть и радость, и печаль, и неприятности, и загадки и тайны… Тайны, которые манят и возбуждают… Уж этого доктора точно.
И счастливчик тот, кто эти тайны разгадает!
Этот доктор разгадал.
Я долго наблюдала за его лицом и жалела, что нет камеры.
Он то хмурил брови, то замирал глазами и телом и хмыкал, то улыбался и наслаждался, то удивлялся…
Иногда говорил: «Надо же…».
Отодвигал стул то дальше от компьютера, то ближе, еще ближе… Как будто рассматривал фотографию любимого лица, укрупняя отдельные его части — глаза (боже, какие глаза), брови (это же бывают такие брови!), нос
(удивительный нос, удивительный), губы… И опять губы, и опять.
То одно укрупнит, то другое. И улыбается.
Нравятся они ему. Губы нравятся и глаза, это понятно. Если на лице. А в легких?
Что может нравиться в легких? Что может вызвать такой интерес?
И вот я слышу ответ, наконец, — все в порядке.
— Более того, легкие у вас удивительные, совсем молодые, я просто поражаюсь… И притом что вы, говорите, столько лет курили, да…
— А если бы не курила, что бы вы увидели?
Доктор счастливо засмеялся и взъерошил от исследовательского удовольствия свои волосы:
— Наверное, легкие младенца увидел бы. Снимочки возьмите. Отличные снимочки. А бронхи как дышат! Как дышат! Дайте еще раз гляну. Ах.
— Что? — испугалась я. — Там видно, как бронхи дышат? На снимке?
— Там все видно, — ответил доктор. — Вы даже не представляете, сколько там видно!
— Не представляю, — честно ответила я. И облегченно вздохнула. Что с легкими так все легко обошлось, к счастью…
— И не надо представлять, — весело ответил легочный доктор и пошел курить.