alexandr_mironov_bМИРОНОВ
Александр Николаевич
1948, Ленинград — 2010, Санкт-Петербург

Лауреат Премии Андрея Белого (1981).

 

После окончания школы работал библиотекарем, продавцом книг, сторожем и т. д. В конце 60-х — один из участников литературной группы «хеленуктов», возглавляемой Владимиром Эрлем. Изданы книги стихов «Метафизические радости» (1993) и «Избранное» (2002).


.
.

СТЕАРИНОВАЯ ЭЛЕГИЯ

Животные подразделяются на: а) принадлежащих Императору, б) бальзамированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в настоящую классификацию, и) неисчислимых, л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти, м) и прочих, н) только что разбивших кувшин, о) издалека кажущихся мухами.
Х.Л.Борхес
(цит. по книге М.Фуко «Слова и вещи», М.,1977)

Свет сплоховал, и я зажег свечу
(такое грех выдумывать нарочно:
все наши вечера не стоят свеч),
зажег свечу, а в комнате соседней
сестра Франциска, смертная волна,
прильнув к постели, ласково шуршала,
лизала руки матери моей
(врач сделал ей укол; она уснула),
лизала руки, значит, и шептала.
Я слышал — это были имена — какой-то вздор!
Я слышал: Гоголь, Пушкин,
Бах (ну, к чему бы это?), Демосфен
и некая непрошеная Фекла,
Хемингуэй, Маршак, Аврора (крейсер?),
царь Николай, как будто бы, Второй,
Ахматова, Распутин, Альбертина,
Лолита, Чернышевский, Хо Ши Мин
(и, если вам еще не так постыла
вся эта каша, я продолжу),
Ягода, Johnny Walker, Солженицын,
Тутанхамон & Company, Басе,
Роз де Масэ, Лойола, Гонорея,
Параша, Риголетто и Му-Му…
Возможно, кое-что я не расслышал.
Она читала, словно торопилась
в другие страны, к новым берегам.
К тому же, ее шепот был так тих!
И все слова, журча, переливались
одно в другое… Я позвал ее.
Она была глуха — скажи на милость! —
и столь слепа, что не могла найти
щелей, чтоб в ночь слепую просочиться,
пришлось для бедной дверцу отворить.
Она меж ног моих прошелестела
и даже не задела мимоходом.
Одна беда, что свечку вдруг задуло,
но я был рад, что мать моя жива.

ноябрь 1977


.
.

НА БЕГСТВО ОРДЫН-НАЩОКИНА

Подале от красной суконной Москвы
к заветным масонским кормушкам,
от русских широт и частушек — увы! —
поближе к тирольским пастушкам…

Но счастье, что есть голова на плечах —
фантазий невиданных зодчий,
чтоб красное с белым сличать-различать,
Господь отверзает нам очи.

Нам власть подарила два дива земных —
свободу и радиоуши.
Чтоб славить дела и участвовать в них,
Господь созидает нам души.

В красивых бутылях растут мертвецы,
а в клети — три монстра-кретина,
как дети в бутылях, так — в детях отцы:
цари, командармы, монахи, слепцы —
любезная многим картина.

Кого-то стошнило — ну что за беда!
Мы связаны кровью — не лыком.
Куда нам без вас — из утробы! — куда? —
Петь славу и мощь и величье труда —
в нордический край — безъязыким?

Безгласным — в простор италийских долин?
В Америку — нищим и сирым?
Оставьте мечтать и забудьте свой сплин,
доверьтесь своим командирам.

Смотрите, герои растут, как грибы.
Достанется старым и малым!
И каждый из нас, потрясая гробы,
под смерть зазвенит генералом!

октябрь 1972


.
.
ЭМИГРАНТ

У Лукоморья дуб зеленый

Послушай, что ты говоришь?
За делом на войне не тужат,
Лишь крупный зверь о Славе служит,
А мелкий бес летит в Париж.

Там Витебском расписан дом,
Французский день Жар-птицей начат,
И два любовника маячат
В небесной зыбке под кустом

Последних звезд, и век горчит,
А там, где горечь, нет соблазна,
Тоска безглаза, безопасна,
И Марсельеза не звучит.

От страха забывает имя
Булонский лес перед грозой,
И плачет церковкой-слезой
Американец-проходимец.

Лес окропился звоном слез,
Но раком съеден луг зеленый;
Лежит астматик утомленный
В букетах буржуазных грез.

Там мир безумней и косней
И некогда молить о Даре,
По уголкам сознанья шарит,
Крутясь, ирландское пенсне.

Там по ночам мурлычет ужас,
Кот заплутавшихся грехов
Среди бесчисленных стихов,
Жоржеток, монплезиров, кружев.

А нам, под сенью двух столиц,
Не надоело жить с опаской,
Питаться лаской да указкой
Рязанско-энских кружевниц.

Да-а… здесь такая благодать…
Да что ты говоришь? — Послушай:
О как неизреченны души,
Утраченные, словно ять!

1978


.
.
***
1   Нечетно раз бежит Евгений
младенцев новых наводнений,
бежит туда, безумный муж,
где в муках мается Параша.
2   Дитя, сокрытое в ней уж
иных от, не спасенье ль наше?
Где львами сеяно «уа»,
из стен сигают тулова,
3   а муж бежит, стихи слагая
о теле, вытекшем из норм,
и с ним одна его нагая
душа, являя форму форм.
4   Петрополь смотрится младенцем,
весь в позолоте и тоске.
И, повелев душе одеться,
плывет Евгений на доске,
5   плывет, минуя сонм больниц,
под дикий хохот рожениц,
где, наводненьем беспристрастен,
грозя Петрополю причастьем,
6   под одобрительные речи
плывет дитя ему навстречу.
А он двух слов связать не может.
И, перепутав ваше-наше,
Евгений спутницу тревожит:
душа она или параша?

июнь 1966


.
.
***
Я знаю, Отчизна, мне страшно с тобой повезло.
Премудрости бездна твое родовое стекло.
Зловещая линза разлетов твоих и кривизн,
глухая отчизна среди говорящих отчизн.

Послушай, все тот же заморский поет соловей.
Древесное ложе любого указа верней.
Утроба до гроба – тобою воспетая жизнь,
а смерть – пробужденье в забытой Отчизне отчизн.

Какая услада – учиться, работать и петь.
Для этого надо поглубже забрасывать сеть.
В реке Бормотухе, видать, караси хороши,
и так хлебосольно село Настучи-Повяжи,

что ешь, а не хочешь – и в ухо, и в глаз, и в ребро,
а после, как кончишь, так сходишь опять же добром.
Случись тут ни к месту ни к стати недобрая весть –
на случай болезни в селе электричество есть.

Народ хорошеет, добреет лицом и крылом,
и с Пушкиным связаны все нерушимым узлом.
Народное тело – храмина высоких забот,
и Ленина каждый, как душу, в кармане несет.

начало августа 1974 года


.
.
Памяти В. Н. Петрова

Как почту боли, обрамленье раны,
я вспоминаю тихий ясный дом,
чернильный рай и праздник валерьяны,
развеянный летейским сквозняком.

Ту комнату, как братское кладбище,
когда, внимая смыслам непростым,
он нес в руке слабеющей и нищей
меморий голубиные листы.

И до укола в трепетное сердце
живую ткань сквозил словесный ток,
а там уж, глядь, и приоткрылась дверца –
то Прозерпины властный голосок.

Как память-гостья по весне опальной,
явилась смерть с подарком ледяным.
Он вспомнил все. Она вошла, как пальма,
когда Господь ее прислал за ним.

1979?


.
.
***
Чуть солей, чуть кровей – придушить и размять,
трижды плюнуть на Запад, в мурло Велиарово…
Ах, скажи мне, моя Голубиная Мать,
кто варил это страшное нежное варево?

Кто варил – тому здесь уже больше не быть:
он варить-то сварил, а расхлёбывать – ворону.
Почему же так страшно мне переходить
на ту милую, дальнюю, праздную сторону?

Мне и Кесарь не друг, мне и слов самосад –
сорных роз – опостылел, как вымысел Родины.
Я и знать не хочу, как Центрального Пса
будет время топить в его красной блевотине.

В Лете, где растворяется времени нить,
смерть вторая к душе клубом пены подкатится.
Потому так и страшно себя растворить
и увидеть червлёные буквы Акафиста.

Что не слышало Ухо – не скажет Язык –
так от Века Иного до Времени Оного.
Для того, чтобы выучить эти Азы,
надо верить калёным щипцам игемоновым.

Знать, и там ордена, как и здесь – так чего ж
ты, Психушка моя, притворяешься дурою?
Обточи своё тело о жертвенный нож
и прикрой, Потаскуха, себя амбразурою.

А потом поднимись и ступай, не скорбя
ни о чём, говоря: так и надо, и надо нам.
Андрогиново племя приветит тебя
недомыслимым словом, забвеньем и ладаном.

май-июнь 1977


.
.
Убить красоту, когда любуются цветком —
закричать: «Начальник едет!»

Из китайской премудрости

Нет, не Флоренца золотая
Нас папской роскошью манит.
Савонарола из Китая
Железным пальчиком грозит.

О век — полуистлевший остов!
Но я, признаться, не о том,
Ведь красоту убить так просто,
Испортив воздух за столом.

Русь избежит стыда и плена —
Ей красоты не занимать,
Начнет российская Елена
Больные ноги бинтовать.

Пока Европа спит и бредит,
Случается то там, то тут:
Москва горит, начальник едет,
Цветы безумные цветут.

1975


.
.

Кьеркегору

Где насекомые минуты
снуют, сплетая суету,
ты разорвал слепые путы
и разум бросил в темноту.

Он померцал и скоро сгинул,
рассеявшись средь толстых дам.
А ты твердил свое: Регина,
Иов, Исаак и Авраам.

Ты умирал, моля о Даре,
когда сплетал тебе венец
твой враг, бессмертный, как в футляре
непробиваемом мертвец.

1975


.
.

МОНОЛОГ ДЕРВИША

Я пронзаю себя уховёрткой и толстой иглой,
долго в небо смотрю, громко плачу и страшно смеюсь.
А вокруг ребятня, шёпот, крики и холод, и зной.
Я в себя помолюсь и Тебе, и себе помолюсь.

Жизнь бессмысленна, Птичка, однако и это пустяк.
Ястреб гонит сову, а сова упирается в мышь.
Мышь забьётся, как девка, в совиных железных когтях.
Это только начало конца, а конец, говоришь,

будет страшен, кровав? О, Аллах мой! – Ха-ха, да хи-хи!
Мы – единая кровь, мы единая плоть, мой Аллах.
Мы сегодня умрём, а заутро напишем стихи,
выпьем чарку, подкурим, забудем бессмысленный страх

и завьёмся танцуя, как бабочки в белом бреду,
Ты прими мой укол, мою страсть к Тебе, Господи Сил,
если Ты не дурак, а иначе возьму и убью
Тебя в сердце моём, чтобы понял Ты всё и простил.

август 2000


.
.

***
Ворона хлопает крылами,
качая дерево сухое,
и время, сотканное нами,
летит, как облако больное.
Я в облаках твоих, приятель,
сижу, раскачиваясь, в клетке.
Порхают дети, словно яти,
в конце раздумчивой строки.
Я обнаружен, словно дятел,
я заколдован, словно ветки,
меня качают в пальцах цепких
одни вороны-дураки. —
Мой милый друг, я только шар,
я круглый дух несоответствий,
крутое яблоко добра,
одетое в личину бедствий,
больное облако высот,
я упаду в небесный вертеп,
и мнимых чисел хоровод
меня окружит после смерти.
(Прощай сегодня и вчера,
прощай, ворона недотрога,
еще немного топора
и выстрела еще немного.)
Рулетку чисел повернуть
рукою ангельского чина, —
позволь сегодня мне уснуть,
всему вороною причина.

5-9 декабря 1969


.
.
ПЕЙЗАЖ

Могильный островок, соль в земляной солонке,
Крупицы соли в рясах земляных,
Изящество поста, изысканный и тонкий
Над трапезой благословенный стих.

Я там умру в июле на молебне,
До времени, когда воскреснет плоть
С трубою ангельской. Что может быть целебней
Господней крови, разве сам Господь!

1974