lanin

Родился в 1976 г. в Ленинграде. По образованию математик. В настоящее время живёт и работает в Германии, во Франкфурте-на-Майне. Пишет стихи с середины 1990-х годов. Публиковался в альманахах «Интеллигент», «Побережье», «Белый ворон», «Под небом единым», «Terra Nova». Лауреат тьмы поэтических конкурсов.
http://thorix.livejournal.com/
https://www.facebook.com/alexander.lanin.1


 

Песни детства

Нас не били, не окружали,
Нам — бомжам — сухари на вынос.
Я не вырос на Окуджаве,
Я вообще ни на ком не вырос.

Я варился бы в их котле, но
Отливает луна селеном.
Поколение по колено,
Поколение — об колено.

Я пришёл в этот мир одесен
И иду по нему ошую.
Если мне не хватает песен,
Я пишу их.


 

Григорьевка

Если поэтов выстроить по ранжиру
Он будет где-то слева
Или справа — это смотря с какой стороны листа.
Бородатый, крупный,
Семидесятипятижильный.
С ускорением от нуля до ста
За две и сорок
Или за три и три.
Так гонишь по соляным озёрам,
А на выходе тот же Рим.

Можно форсить,
Форсировать,
Форсмажорить,
Метать стихи как понты.
Можно даже просить
Прономинировать.
Пижонить,
Говорить пьянству бой, наркотикам нет,
Жаловаться на ноги.

А потом говорить о боге.
Так, что тот снимает шапку с гвоздя,
Обходит зрителей
И возвращается
С полными глазами монет.


 

Шекспир и Шолохов

Шекспир приходит к Шолохову (или наоборот):
«А что, Михаил Александрович, и вам не верит народ?
Я, вон, по гроб обласкан, вместо гвоздей — винты,
А они говорят: три класса и какая, на хрен, латынь?
Мир — театр абсурда, вошь в моей бороде.
Выпьем-ка лучше доброго эля. Эль добрее людей.»

Шолохов отвечает, рукописью шурша:
«А может такая лажа у всех у нас, кто на ша?
Подлая эта буква. Ей, ударом под дых,
Оправдывать мощи старцев немощью молодых.
Что я там мог наляпать — мелкий усатый жлоб.
Был бы я Кузнецовым, глядишь, оно и сошло б.»

«Да брось, — Шекспир отвечает, — теория никуда.
Вот ты меня уважаешь, бро? По жестам вижу, что да.
Буквы — они ж как люди, им бы в ребро перо,
А если ещё и песком присыпать… В общем, не парься, бро.
Что им до нас — плагиаторов, неучей и ханыг.
Шелли — вообще, вон, баба, а критикам хоть бы хны.»

Шолохов наливает, а как тут не наливать —
Початая самогонка, как начатая глава.
И стратосферы наледь, и два казака на литр,
И Шолохов наливает, ну как ему не налить.
На закусь краюха хлеба, орлиная требуха.
У них там в небе с этим не строго: хочешь бухать — бухай.

В полупустом стакане плещется дно полей.
Что ты, краёв не видишь, Вилли? До горизонта лей!
Шолохов бьёт Шекспира пьяной своей игрой,
Вслух жалуясь после первой, молча после второй,
Словно больничным стенам, крашеным небесам:
«Вот этими вот руками, Вилли, сам, понимаешь, сам!»

Обнявшись идут по улицам Шолохов и Шекспир,
А рядом, за каждым облаком, театр, который мир.
Не ему отличать носителя краткой славы земной
От гения, написавшего «Гамлета» с «Целиной».
Они обменялись майками. И уже не понять на ком
Голубая с Френсисом Бэконом и рваная с Пильняком.
Им не перед кем выделываться, не перед кем отвечать.

Люди — они ж как буквы. В корзину или в печать.


 

 

Выбор Перуна

За добро только нищие платят добром,
Остальное — легенда и торг с небесами.

Вековал на холме за хоромным двором
Деревянный Перун с золотыми усами.

Он главы усекал, языки коротил,
Не боялся ни ржи, ни варяжского чуба —
Громовержущий пастырь лесных буратин,
Темноликое, дикое, древнее чудо.

Что ему перемены за княжьим столом,
Если годы кренились и падали наземь.
И к нему приходили, и били челом,
И несли свои речи ему, а не князю.

Толковали харам, токовали хорал,
Раскрывали котомки, угодливо щерясь:
Выбирай же, Перун. И Перун выбирал
Византийскую странную, сладкую ересь.

Получай же, народ, золотые шиши,
В белокаменных храмах транжирь призовые,
Благовония лей, медовухой дыши,
Омывая в Днепре утомлённые выи,

И не кланяйся боле, крестясь и клянясь,
По щепе маршируя босыми ногами…

И прислушался князь. И послушался князь.
И привычно платил за добро батогами.

Он простит батогу, он простит топору,
Оправдает, убей мы, смолчит, укради мы.
Он останется здесь — некрещёный Перун,
Где застыл истуканом крещёный Владимир.


 

* * *
Когда стучится страх из сейфа монитора,
Вскрывая стенки страт чеканом новостей,
Я выключаю звук, не жму на линк повтора,
Ведь всё, что я могу — обнять своих детей.

Беда бежит строкой, размашистой и плоской,
Прочти её рукой, ослепший грамотей.
Я выпил бы до дна с мерцающей полоской,
Но все, что я могу — обнять своих детей.

У всех нас на роду разбеги и причалы.
Мы ходим по беду, как ходят за водой.
Как часто мы родным приевшимся печалям
Готовы изменить с любой чужой бедой.

Что будет после нас — ни жатвы, ни потопа.
У страха вместо глаз болванки для статей.
Я не был там, где мир сворачивался в штопор,
И всё, что я могу — обнять своих детей.


 

Книга

Когда я выйду из курилки
На чистый дым, на белый свет,
Ножи подошв, ладоней вилки
Начнут отстукивать банкет,

Меня разрежут и надушат,
И расфасуют, и завьют,
И заклюют, и закликушат,
И по тарелкам разольют

Мою размолотую скуку
И свежевыжатую стать.
И ты опять протянешь руку
Чтобы ловчей меня листать,

Чуть облизнув сухие пальцы,
Сухие губы омочив.
На пальцах маленькие пяльцы,
На пяльцах даты и ключи.

И запакуется интрига,
И распакуются слова,
Всё та же книга, та же книга,
Всё та же самая глава…


 

***
Когда закончится вторая ядерная война,
Разделив остатки людей на живых и лишних,
На пепелищах не будут в камне выжжены имена,
Потому что не будет ни пепелищ ни

Схронов. Точнее, схроны будут пусты,
И ногти асфальта под человечьим лаком.
Фейсбук останется. Боты будут строчить посты,
А мёртвые будут лайкать.

Мёртвые переругаются с ботами, чья вина,
На башорге вылезут в топ очередные перлы…

Когда закончится вторая ядерная война,
Никто не вспомнит о первой.


 

Все ушли на Берлин

Разливается свет по немытым тарелкам долин,
Где на первое дым, и хватило б огня на второе.
Пересуды легенд, вековые обманы былин.
Все ушли на Берлин, кроме тех, кто остался под Троей.

Их могилы тихи, в голосах у них плещет зима,
И уже не поймёшь, кто картавил, кто шокал, кто окал.
А из пыли могил прорастают живые дома,
Под фундаментом — тьма, но пока без заклеенных окон.

Гильзы падали с плеч и дурманила пуль нагота,
Моросила шрапнель, у землянки поехала крыша,
Да зелёная смерть бередила сухую гортань.
Эй, горнист, перестань! Не дай бог, тебя кто-то услышит.

Кто-то ссадит с колен и посадит к себе на крыло,
Вырывая из рук почерневшие флейту и флягу.
Нужно только успеть написать для него некролог
На асфальтовый блог, там, где тени чернилами лягут.

Над Японией ночь. Или утро? Да кто разберёт.
Не заклинило б люк, а не то возвращаться с позором.
Неопознанный бог, непьянеющий старый пилот
До сих пор не поймёт ни претензии, ни приговора.

Это наш переплёт, это вечный таёжный удел —
Измерять бепредел единицами веса тротила.
Европейская ложь. Азиатское месиво тел.
Мама, я не хотел. Да и ты бы меня не пустила.

Мир в поту и в пыли. Короли облачаются в сплин,
Королевы молчат, а царевичи рвутся в герои.
Все ушли на Берлин, непременно ушли на Берлин.

Все ушли на Берлин, кроме тех, кто вернулся из Трои.


 

Два полковника.

Полковник Владимир Серёгин не думал долго.
Фортуна смешлива, конёк её — чёрный юмор.
Параграф устава — всего лишь костыль для долга.
Он выждал секунду и выдохнул «Прыгай, Юра».

Когда перегрузки подходят к девятикратным,
Искусство дышать заменяет искусство речи.
Полковник Гагарин ответил довольно кратко,
На той же секунде, банальнейшим из наречий.

И споры закончились. Споры полезны с теми,
Кто дома за пивом, за чашкой литого чая.
Секунды стучали, пока они вниз летели.
Секунды летели, пока они в высь стучали.

Полковник Серёгин знал смерть от ушей до пяток,
Он спал с ней в обнимку под сброшенным балахоном.
Невидимый фоккер, оставшийся в сорок пятом,
Жужжал комаром, как над чёртовым Балатоном.

Серёгин слова говорил, как медаль чеканил,
Гагарин молчал, отчеканен на всех медалях.
Два лика бледнели растянутыми щеками,
Не меряясь славой, умениями, годами.

За ревом моторов — работа людей и ветра,
Стремление жить, на сомнения сил не тратя:
Тяни на себя, даже если не хватит метров,
Тяни на себя, даже если секунд не хватит.

Кому-то цветы возлагать к алтарю героя,
Кому-то руками в ночи по подушке шарить.
Полковник Серёгин рассчитывал на второе,
Поскольку земля для него не сжималась в шарик.

Земля — это плоскость. И боль, и удар, и пламя.
Моторы уже не ревели, а горько выли.
Земле не впервой посильней атмосферы плавить.
Земле глубоко наплевать, боевой ли вылет.

Планида героя за подвига шапкой пенной —
Летать по параболе, да избегать гипербол.
Полковник Серёгин обязан был прыгать первым.
Полковник Гагарин обязан был прыгать первым…

Мы помним немного, мы даже себя не помним,
Планета светла, безвоздушна её обитель.
Но рядом с «Востоком», притянутый тем же полем,
Летит штурмовик. По такой же, святой орбите.


 

Эмигрантская молитва

Что тебе снится, крейсер Аврора,
В час, когда утро встаёт над Невой?
(М.Матусовский)

Бурлим половодьем, играем словами.
В дубовые двери стучим головами.
— Не вы ли последний? Тогда я за вами,
Мой конь на века опочил.
И утро встаёт за плечами, как пламя
Затушенной на ночь свечи.

Играем словами, бурлим половодьем.
Стальными руками сжимаем поводья —
Всё это охотничьи наши угодья,
До самых британских морей.
Гадаем впотьмах на неполной колоде,
Да прячем под стол козырей.

А тот, кто командует этим парадом,
Древнее небес, но находится рядом.
На новом плацу небывалый порядок,
Зачем же я снова бреду
Ожившей фигурой из Летнего сада
По тонкому невскому льду?

Поэзия есть настроение минус
Желание жить, но, о боже, пойми нас:
На восемь утра назначается вынос,
На восемь пятнадцать – подьём.
Протянем же ноги навстречу камину,
По-детски играя с огнём.

Чем больше грехов, тем смешнее молиться.
Ему одному, невзирая на лица.
— Иванушка, милый, не пей из копытца!
И смотрит наполненый зал,
Как с неба спускается синяя птица,
Чтоб выклевать трупу глаза.

— Иванушка, милый, не пей из копытца
— Пошла бы ты прочь, дорогая сестрица,
Я пью уже ночь. Мне никак не напиться.
Я пью уже тысячу лет!
— О чём вы твердите, поручик Голицын?
— А хрен его знает, корнет!

Сломалась надежда, прогнила опора
И нам не дано избежать приговора.
Блажен, надевающий шапку на вора,
И светел, забывший о нас.
Так что тебе видится, крейсер Аврора,
В тот самый предутренний час?


 

***
Мой лучший город — полумиф
Из полуснов, из полушарий.
Он нервно хлопает дверьми,
Как деревянными ушами.
Его жевачек пузыри
Не надуваются до неба,
Он не стесняется зари,
Когда забрасывает невод.

А в этом неводе порой
Такие сказочные рыбы,
Что даже царь или герой
Им позавидовать могли бы.
И кто придёт сюда с мечом,
Погибнет, видимо, от яда.
Мой лучший город обречён
На постоянную блокаду.

Вокруг унылые враги,
У них понурые мортиры.
А в середине войска — гид,
Вокруг столпились командиры.
Они готовы поменять —
Они устали от устава —
На деревянного коня
Своих орясин полсостава.

И тайный ход, секретный ход
Ведёт их к древнему собору,
Где купола идут на взлёт
И тянут стены за собою.
Где, беспокоясь о душе,
Но улыбаясь прихожанам,
Благословляет рабби Шем
Вином, огнём и баклажаном.

Мой лучший город одинок
Его печаль — почти живая.
И у его артритных ног
Лежит река сторожевая.
Подставить ворону плечо
Мешает глупость или гордость.
Между убийцей и врачом
Всего лишь шаг, всего лишь город.

Я жду у северных ворот.
Со мной расхристанный и ражий
Слепец по имени Народ
Ворчит на медленную стражу.
Ему вливают водку в рот,
Его отпаивают чаем.

Мой лучший город — это тот,
В котором я незамечаем.


 

***
Когда я выйду в «это ли не дождь»,
Лаская воду бритвами подошв,
Задам вопрос, банальный, но не праздный.
И тишина окажется напрасной,
Поскольку ты не дожил и не дож…
И даже там ответов не найдёшь.

Поэты мрут, а что бы им и не?
Они живут в одном полярном дне,
Они всё лето жалкое пропели.
Поэты спят, и в самом крепком сне
Придумывая повод для дуэли
С тем, кто внутри, и даже с тем, кто вне.

И я молчу за упокой души.
Лети, душа, но только не спеши,
Не обгони саму себя живую.
Лети туда, где рай, который — пшик,
Туда, где все ответы хороши,
Оттуда, где тебя не существует…


 

Традиционный стиш про финал Лиги Чемпионов 2013/14

Реал Мадрид был фаворит.
По квоте «дёшев и сердит»
Прошёл Атлетико Мадрид
С трубой пониже.
Но кто из них перегорит?
Мадрид Мадрид перемудрит?
Или другой Мадрид Мадрид
Перемурыжит?

Футбольный европейский трон
Был окружён со всех сторон.
Мадридов мрачный эскадрон
Сопел с обидой.
И знали все, что отомстит
Мадрид Мадриду за Мадрид.
А кто иное говорит —
Не фан Мадрида.

Один Мадрид как прайд годзилл
По бундеслиге просквозил,
Голы десятками грузил,
Давил на месте,
Топтал баварских упырей
Как слон непуганных курей
И вынес Пепа из дверей
С дверями вместе.

Второй Мадрид гремел не так,
Бил исключительно бардак
И до последних контратак
Хранил интриги.
Бил Барсу, Челси и Зенит
(Причём последний был убит).
Он даже бил другой Мадрид,
Но только в лиге.

Свисток. И Косте нужно прочь.
Напрасно он молился ночь,
Сулил Перуну в жертву дочь,
Терпел уколы,
Плаценту конскую втирал,
Помёт мышей летучих жрал
И сотню крышечек собрал
От кока-колы.

Но и без Косты всё пучком,
Реал лупасили мешком.
Рональду бегал с ветерком
Но как-то мимо —
Не забивался ни один.
А после выпрыгнул Годин
И поприбавилось седин
У сборной мира.

— Хочу, чтоб кубок был у нас.
В десятый раз. Причём сейчас! —
Уже в пятидесятый раз
Кричал Касильяс.
И Ди Мария, буркнув «да»
Прошёл полполя без труда,
Но только вышел на удар —
Его скосили.

Судья минуты раздавал,
Десятый кубок уплывал,
Мадрид по имени Реал
Пыхтел упрямо.
И королевская братва
Уже готовилась — в дрова.
Но тут случилась голова,
Под ней был Рамос.

Серёга любит учудить —
Пенальти мимо засадить,
Мячом по птичке угодить.
А тут не смазал.
Кричал Касильяс «Э-ге-гей!»
И на одной скакал ноге,
И, если б был хотя бы гей,
Отдался б сразу.

А дальше были полчаса,
Когда кончались чудеса,
Поскольку разные веса
У чемпионов.
Второй Мадрид под монастырь
Подвёл чувак по кличке «Штырь» —
Валлийский чудо-богатырь
За сто лимонов.

Стоячих бить нехорошо…
Один зашёл, другой зашёл,
Рональду бегал голышом —
Такая няша.
Десятый кубок полетит,
Что неожиданно, в Мадрид.

А нам смотреть Урал-Зенит,
Поскольку наши…


 

***
А вы знаете, что сегодня Рош Ашана?
Впрочем это неважно — что нам разлады вер.
На душе снежинки, а на губах весна
В форме тонкой улыбки чеширских таких кровей.

Ну и что, что осень. Божий замысел, он не горд.
Он, такой, вокруг. А внутри тут, такие, мы.
Типа, раз, а вот тебе, парень, и новый год —
Чтоб начать с нуля, необязательно ждать зимы.

Календарь упрям, как Насреддинов ишак,
На рыбацкой сети молчания соль реприз.
В нашем мире достаточно поводов сделать шаг,
В нём бывают и О-сегацу и Наурыз.

Так и ходим вдоль времени, и тупо долбит висок
Мысль, что все мы лишь доли секунды чужого сна.
Но сегодня неважно, что там наверху ещё есть песок,
Благо Новый Год. Ну, или хотя бы Рош Ашана.


 

Цепь

Неразумные птицы летят на юг, а разумные ищут тень,
Но когда все запреты летят на йух, погибают и те и те.
Караваны сбиваются с горных троп, и обрыв их, как жребий, крут.
И последние люди бегут в метро и сбиваются в тесный круг.

Неразумные твари ползут в ковчег, а разумные ждут огня.
Попытайся понять их, простить, прочесть, и найди среди них — меня.
Дискотека открыта для всех гостей, у кого нет когтей и жал,
Но однажды туда проскользнёт метель на холодных кривых ножах.

И земля задымится, и встанет зверь, и асфальт обратится в лёд,
И у каждой из наших бумажных вер будет шанс завершить полёт.
И тогда наша жизнь — как игла в ларце, и на каждом её конце
Неразумные снайперы ищут цель, и разумные ищут цель.


 

Одна жизнь Дашратха Манджхи

Дело было недавно, почти вчера. Засекай полвека до наших дней.
Деревушка в Бихаре, над ней гора. И тропа в обход. И гора над ней.
Путешествие в город съедало дни, напрямик по скалам — смертельный риск.
Вот крестьяне и жили то вверх, то вниз. Да и что той жизни — навоз да рис.

Он — один из них, да, считай любой,
И жена-хозяйка, считай — любовь.
И гора смолола её, урча,
В хороводе оползня закружив.
До больницы день. Это птицей — час,
А, когда телегой, возможно, жизнь.

Тишина скользнула к его виску, прошуршала по глиняному порогу.
Неуклюже щерилась пасть окна, свежесломанным зубом белел восход.
И тогда крестьянин достал кирку и отправился делать в горе дорогу,
Потому что, если не можешь над, остаётся хотя бы пытаться под.

— Здравствуй, гора, — и удар киркой — это тебе за мою жену,
За скрип надежды по колее, бессилие, злость и боль.
— Здравствуй, гора, — и удар киркой — это тебе за то, что одну
Жизнь мне суждено провести в этой борьбе с тобой.

Он работал день, он работал два, он работал неделю, работал год.
Люди месяц пытались найти слова, а потом привыкли кормить его.
Догорит геройства сырой картон, рассосётся безумия липкий яд,
Только дело не в «если не я, то кто», и не в том что «если никто, то я».

— Здравствуй, гора, к чему динамит, я буду душить тебя день за днём,
Ломать твои кости, плевать в лицо, сбивать кулак о твою скулу.
— Здравствуй, гора, к чему динамит, ты ещё будешь молить о нём
Все эти двадцать калёных лет, двести палёных лун.

И гора легла под кирку его.
И дорога в город, примерно, час.
Потому что время сильнее гор,
Даже если горы сильнее нас.
Человек-кирка. И стена-стена
Утирает щебня холодный пот.
Потому что птицы умеют над,
Но никто иной не сумеет под.

Помолчим о морали, к чему мораль. Я бы так не смог, да и ты б не смог.
Деревушка в Бихаре, над ней гора. У горы стоит одинокий бог.
Человек проступает в его чертах, его голос тих, но удар весом.
Человек просто жил от нуля до ста. Да и что той жизни — земля да соль.


 

***
Мой украинский друг не глупей и не злей, чем я,
Вот и делаем вид, что смеёмся над общим горем.
Мы по-русски сидим под нерусский его коньяк.
Если выбор понятен, всегда выбирай другое.

Если в печени нож — не стыдись говорить о нём.
Стынет в горле беда, раздувается снежным комом.
На войне не бывает убитых чужим огнём.
Если выбор понятен, всегда уступай другому.

Мы допьём не его «Коктебель» под его «майдан»,
Закусив разговором про «если бы…, мы бы…, вы бы…»
Мой украинский друг промолчит мне, что я — мудак.
И похмелье — не выход, а, разве что, новый выбор.


 

Красная Шапочка

Густой и дремучий лес.
Деревья — гангстеры в чёрных пальто,
Каждое при стволе.
Здесь не удастся нарвать цветов.
Здесь, если ты упал,
Не дадут закурить, не нальют вина.
По лесу бежит тропа,
Тропой угрюмо бредёт она.

Мелко нарублен свет
В неба перевёрнутый вок.
Где-то в густой траве
Ждёт её первый волк.

Песенка тает мороженым на губах.
Волк вступает. У волка могучий бас:

— Красная Шапочка, вытри нос,
В мире не больше десятка нот.
Бабушка выпьет твоё вино,
Съест твои пирожки.
Эта тропа не приводит в Рим,
Сядь на пенёчек — поговорим.
Шарлю Перро или братьям Гримм
Не подадим строки…

Но Красная Шапочка не отдаётся волку,
Нервно смеётся, ласково треплет холку.
У неё в корзинке «Mexx» и «o.b.»,
Красная Шапочка в чём-то би,
Только волку в этом немного толку.
А лес подаёт не всем,
Вертит в пальцах сосен луны пятак.
Стоит пробиться в сеть —
Скачки напряжения жгут контакт.
Все дровосеки пьют,
И это — лучшее, что в них есть.
Журавли бегут от неё на юг,
Синицы прячутся где-то здесь.

Колется сердца ёж,
Дятел стучится в кору виска.
Тоска отступает, когда поёшь
Или просто держишь себя в руках.

Волк понимает, что он — лишь одна из скук.
Волк вступает. Прямо в её тоску:

— Красная Шапочка, вытри нос.
В мире темно, потому что ночь.
Бабушка выбросит твой венок,
Лопнет воздушный шар.
Эта тропа не ведёт назад
Сядь на пенёчек, смотри в глаза.
Ты ведь не против, я тоже за.
Значит у нас есть шанс…

Но Красная Шапочка не улыбнётся волку,
Сама расстегнёт и бросит себя на полку.
У неё в корзинке «Durex» и тушь.
Красная Шапочка ищет ту
Девочку, хочет собрать её из осколков.
Край леса — не край земли.
Опушка, речка, бабушкин дом.
В небесные корабли
Если и верится, то с трудом.
Телу десятый год,
Остальное движется к тридцати.
Лес за спиною горд,
Что она сумела его пройти.

Горелая тень моста.
Пустота вышибалой стоит в дверях.
А слёзы остались там,
В кино. «Титаник», девятый ряд.

Это бывает, это пройдёт к утру.
Волк вступает в хижину и в игру:

— Красная Шапочка, вытри нос,
Мир не привяжешь к себе струной.
Бабушка выкатит твой Рено,
Врежется в твой Кайен.
Эта тропа не ведёт ко дну.
Я не оставлю тебя одну.
Мы говорим уже пять минут,
Стань, наконец, моей…

И Красная Шапочка честно обнимет волка,
По взрослому вскрикнет, по-детски поправит чёлку.
В клочья часов разорваны дни —
Красная Шапочка видит нить,
Но раз за разом не может найти иголку.
А лес как стоял, так и стоит — стеной,
Под шпаклёвкой листьев выбоины от пуль.
Однажды Красная Шапочка вытрет нос
И в обратный путь. Дорогой, ровной, как пульс.

 


 

La Ville de Paris. Признание.
— В. Г. (1802-1885)

Прости, Виктóр, я снова о любви.
Навязчивая рифма «c’est la vie»,
Где vie — не жизнь, а корень слова «город».
Ты полюбил всем сердцем, всем собой
Приговорённый временем собор,
И власть его, и ненасытный голод.

Но что собор — приговорённый Пьер,
Стоит перед Клопеном, например,
И ждёт толчка, рывка, прыжка на плечи.
Его спасёт не то, чтобы любовь,
Но жалость. И не то, чтобы любой —
Увечить не равно увековечить.

Виктóр, ты так красиво говоришь!
Ты полюбил свой собственный Париж,
Разлившийся по глянцевым страницам,
Где персонажи — телом и в душе —
Столь искренни в своём папье-маше,
Что даже мне пришлось посторониться.

А я стою у твоего крыльца,
Всем телом от моста и до дворца
Дрожу. Полуодет/полуодета.
Мол, жду, и тчк, и зпт,
Феб Города, и Клод Фролло Сите
И Квазимодо Университета.

Нам — городам — не дастся по трудам.
Навязанная рифма «Notre Dame»,
Где каждая горгулья — это символ
Молчания. Стоять и каменеть —
Размытым впечатлением Моне,
Витым аполлинеровским курсивом.

Я — вечный город. Что мне мотылёк?
Но я горю — и глуп, и недалёк,
Как человек, чума на нас обоих.
Ты догорел, и я напился пьян,
Куда там верен — ветрен и ветрян,
Как мельница в лотрековских обоях.

Мой век валунный в щебень раздробя,
Все умерли, почти как у тебя
В романе (на картине ли, в строфе ли).
Три года без твоих чеканных фраз…

И я благословляю coup de grâce
Кинжального творения Эйфеля.


 

Взрыв
Это было, когда подвернулась опора моста —
Заметались стада под растерянный оклик пастуший,
И топтали собак, исступлённо, до пены у рта,
И прогнулась вода под железобетонною тушей.Генерал улыбался, сверкая подзорной трубой,
Диверсанты вели разговор о взрывчатке и бабах —
Нет резона делить направляющихся на убой
На собак и овец, да и просто на сильных и слабых.И темнела река, не умея беду искупить,
Каменистым лицом через мутную толщу забрала,
Отмывая случайную кровь от овечьих копыт
И случайную грязь от высоких сапог генерала.То ли дело карающих лап, то ли вымытых рук —
В перекличках газет затерялись догадки и враки…Говорят, пастуху кто-то кинул спасательный круг.
Говорят, он уплыл.
На овце.
Под конвоем собаки.

 


 

Консуэло

«Никогда не теряй терпения — это последний ключ, открывающий двери.»
(А. де Сент-Экзюпери)

А ведь ты говорил, что не будешь лежать в цветах,
То ли маленький принц, то ли маленький хитрый бес.
Разговоры о новых моторах, финтах, винтах,
Постоянная тяжесть хвалёных твоих небес.

Каждый новый полёт — одинокие мили дней,
И короткие сводки — плевками в лицо земли.
Небеса отнимали тебя у меня верней,
Чем десятки поклонниц — от Сильвий до Натали.

Я серебряных свадеб давно от тебя не жду,
Не пытаюсь латать прохудившийся сердца мех.
Разве мало во Франции юных красивых дур?
Я уже и сама сомневаюсь в своём уме.

Ты терпел мои крики, пустые, как мой бокал,
Мои речи, пустые, как баки твоих машин.
От истерик, скандалов, вояжей по кабакам
Уходил и не каялся, значит — и не грешил.

Мы, как виллы в предместье, друг другу сданы под ключ —
Перемытые окна, но стены оплёл вьюнок.
Из открывшейся двери размашисто брызнет луч,
Точно жёлтая молния змейкой мелькнёт у ног.

Без тебя мне легко — я свободна, светла, мила,
Только так получилось, что я не умею — без.
Я клянусь, ты вернёшься! Не выбрит и не крылат.
Ты всегда возвращался с паршивых своих небес.


 

Баллада слепого скрыпача.

Эпиграф:
___ «Моцарт: …Сальери!
___ Смешнее отроду ты ничего
___ Не слыхивал… Слепой скрыпач в трактире
___ Разыгрывал voi che sapete…
___ . . .
___ Сальери: Пошел, старик.

___ Моцарт: Постой же: вот тебе,
___ Пей за мое здоровье…»
___ (А.С.Пушкин, «Маленькие трагедии»)

___

Я упрямо бреду по стопам кумиров, иногда попадая в заветный след.
Небеса уважают седых и сирых, небеса презирают того, кто слеп.
Я вхожу, когда в храме темно и пусто, и никто не услышит моей игры,
Пробираюсь бочком к алтарю искусства, где лежат золотые его дары.
Я кладу свою скрипочку сбоку слева, отхожу не дыша, убираюсь вон.
А в ответ прилетает краюха хлеба или мелкой монетки дешёвый звон.

Мол пей, скрипач, гуляй скрипач,
Тебе и то — отрада.
И если надо, значит плачь,
И смейся, если надо.
Твоя цена невысока,
Твои надежды зыбки,
Ты от Сальери ждёшь пинка,
От Моцарта — улыбки.

Я упрямо играю чужие ноты, гениальные темы чужого сна.
Я мечтал его встретить, и вот он, вот он — человек, за которым стоит весна.
На потёртом смычке истрепался волос, у рассохшейся скрипки расколот гриф,
Только я — музыкант, я узнаю голос. Голоса никогда не скрывает грим!
Я способен увидеть ворота рая, он же их открывает толчком руки.
Я играю, о, как я ему играю! Как играют младенцы и старики.

Так пой, скрипач, играй, скрипач —
Невелика награда.
И если надо, значит плачь,
И смейся, если надо.
Твои потуги — нищета,
Желание — помеха,
И ты сжимаешься в шута
От искреннего смеха.

Мои годы и сны ничего не весят, я умру, не родившись, бедняк и раб.
Небеса помогают тому, кто весел, небеса презирают того, кто слаб.
Я — безумец — мечтал получить по вере, но всего лишь поставил её на кон.
Ослепительно яростный гнев Сальери не страшнее монетки, что бросил он.
Нам и так-то судьба отмеряет скупо, а потом добивает — ногой в висок.
Если храм непременно венчает купол, то Сальери — подножие, я — песок.

Так спи, скрипач, молчи, скрипач,
Невысока ограда.
И если надо, значит плачь,
И смейся, если надо.
Кривляйся, бейся, истери,
Бездарен и натужен.
Ты нужен времени, старик,
Ты нужен господу, старик,
Ты нужен Моцарту, старик,
Ты нужен, нужен, нужен.


 

Динозавры ещё не вымерли…

Динозавры ещё не вымерли. Ночь тиха.
Астероид напрягся и обогнул планету.
Кистепёрая рыба, не стоящая стиха,
Уползает обратно в Лету.

Над гуашью морей уныло ревёт Борей,
Птерожорливый ящер мчится ему навстречу.
Человек зависает среди остальных зверей,
Оставаясь совсем без речи

Ни наук, ни имён, ни просто попытки встать,
Безымянные страхи, жёлтые взгляды камер.
К терапсидам, назад, от дубины своей устав,
Отпуская на волю камень.

Отведи мне покой, оставь для себя щипок —
Не открыв, не увидишь, кто в человеке заперт.
Как ребёнок лучась, улыбается спящий бог.
И будильник его внезапен.


 

В Питере ветер свищет…

В Питере ветер свищет, рыщет метро по веткам,
На Грибанале паркинг, в скверике мёрзнет память.
Крыши растили уши долгим крышиным веком,
Чтобы красивей помнить, чтобы больнее падать.

Я покупаю книги, прячу лицо под кепкой,
В Питере ветер рыщет, ищет дорогу к горлу.
Время буравит стены, стены укрыты лепкой.
Я принимаю вызов. Я прохожу не горбясь.

Новая Мариинка тихо подкралась сзади,
Старая Мариинка делает вид, что курит.
Люди живут на кухнях, кухни размером с залы,
Залы не станут верить тем, кто не жил на кухнях.

Люди не в тёплых стенах, там у них вроде ада.
Люди — они в вагонах, люди на крышах люди.
Питер щекочет нервы шуткой Иродиады:
Ванька, прикинь, проснётся, а голова — на блюде.


 

Хранители

Кубиками под ноги город лёг,
Весь в моих развалинах и в руках.
По небу, блестящему, словно лёд,
Ангелы катаются на коньках.

Ты уж их, хранителей, извини.
Смерть гуляет изредка, но на все.
Ангелам положены дни за дни.
Сколько там до отпуска? Восемь, семь…

Ну а чтобы выяснить, кто не крут,
Кто, в натуре, тряпка, а кто стена,
Молодые ангелы встали в круг
И кидают жребии прямо в нас.

Опытные ангелы делом жгут —
Падают хулители, плача, ниц.

Самые матёрые просто ждут,
Улыбясь ликами с плащаниц.


 

Игра на больше-меньше

Чем больше прожитых лет, тем меньше штучек расистских.
Прости мой глаженый вид, моя чужая страна.
Вода омоет мой хлеб потопом в Новороссийске.
И сытый голос любви опять захочет вина.

Чем больше прожитых дней, тем меньше проклятых судеб.
Прости мне пищу и кров, прими моё естество.
Но, кто бы ни был на дне, опять достанется судьям,
Ведь там, где судят за кровь, прощают за воровство.

Чем больше выпитых снов, тем меньше скалятся плечи
В лицо великой весне тугой ухмылкой горба.
Прости мне этот венок, как тот швейцарский диспетчер.
Целуй терновый венец, забыв про соль на губах.

Чем больше выбито влёт, тем меньше ключей скрипичных.
Пришла пора разводных. Даёшь последний мазок!
И только мурманский лёд встаёт оправданным кичем,
Ногтями ничьей вины царапая горизонт.

Чем больше учишься вновь, тем меньше кажется верным.
Прости мне этот плевок в лицо чужого огня.
Ты можешь простить за кровь, ты можешь простить за веру,
И только за воровство не надо прощать меня.

Чем больше кажется смерть, тем меньше идти до цели.
Оставь мне каплю тепла, моя чужая страна…

Ты будешь слышать мой смех на каждой открытой сцене.
Ты будешь слышать мой плач на каждых похоронах.


 

Лорелея

Тихий шорох паруса, плеск весла,
Да стрекозы ресниц над ручьями глаз.
Я не верю, что ты — была.
Это ложь! Это чушь! Это шелест волн.
Кто б ни выдумал этот хрустальный звон,
Я хотел бы видеть его.

Я уже под водой, сапоги — свинцом,
Я пытаюсь увидеть твоё лицо
На секунду перед концом.
Нас на камни тащило, вело, несло,
Ты ласкала гребнем копну волос
Так печально и так светло.

Золотистые пряди, точёный стан,
Запятая, да точки, да минус рта,
Неужели ты так проста?
Но течение рвёт паутину рук,
Словно парус дёргает на ветру.
Ты исчезнешь, и я умру…
————————
Я родился позже на триста лет,
На иной реке. И легенды след
Не лежал на моём столе.
Задевая небо концами рей,
Корабли уходили за сто морей,
Из Невы. Но к тебе ли в Рейн?

Песня выдавит гибель, а та — слезу,
Я тонул, но учил тебя наизусть,
Словно лодка через грозу.
Так обломок мачты коснётся дна,
Значит пой по нам, но не плачь по нам!
Наша смерть — не твоя вина.

И ты сказка, ты миф, ибо нет чудес,
Ты бросаешь свой гребень и до небес
Вырастает сказочный лес.
Это узкий фарватер и ночи мгла,
Это лоцман — пьянчуга, его дела,
Это всё скала…

Но, пожалуйста, дай мне поверить, что ты — была.


 

Вперёд в прошлое

Сказал опрометчиво. Значит пришла пора.
С утра и до вечера, с вечера до утра
Ни сесть и ни лечь, ибо снова впрягаюсь в плуг.
С утра и до вечера, не покладая рук.

Не время героев, не время и вешать нос.
Друзья из конвоя — не повод писать донос.
И скалятся трое, порвав и запутав нить.
Мы ноги омоем, а руки оставим гнить.

И скажет дурак: «На войне, мол, comme a la guerre.»
Андреевский флаг омывает советский герб.
И плавится лак, и наводит дуло пацан,
И близится враг по другой стороне лица.

По свежему следу, навстречу чужой весне.
Война до победы — за право уйти во сне.
Не «садо», не «педо» — мы видели их в гробу,
По свежему следу таща на себе судьбу.

В начале орнамент, в конце пятистопный ямб.
Ходить бы конями подальше от волчьих ям.
Намотано знамя, приказ, разворот, пинок.
Но выбор за нами. Точней, за нашей спиной.

Копыта, колёса, костыльная боль в ногах.
Заточены косы — пока на чужих лугах.
Не рухнут колоссы, нам с честью не пасть в борьбе.
Все наши доносы написаны о себе.

Чужие калечат, свои выбивают пыль,
Но близится вечер. И хочется быть слепым.
Расправлены плечи под выбритой головой —
С утра и до вечера рядом идёт конвой.


 

Исход

Мы с тобой не рахиты — скорей, атлеты,
Мы тягаем железо, качаем пресс.
Мы ужасно хотим убежать от лета,
Потому что у лета предельный вес.
Если мы никого ни о чём не молим,
Это вовсе не повод идти без нас.
В переходе пути пересохло море —
То ли это дурной, то ли добрый знак.

Мы с тобой пережили свои скелеты,
Хоронили в шкафах, не найдя гробов.
Мы ужасно хотим убежать от лета,
Потому что у лета полно рабов.
Будьте прокляты те, кто без нас бежали.
Будьте счастливы те, кто дождался дня.
На горе не осталось других скрижалей,
Кроме тех, за которыми нет меня.

Мы не делим детей и не спим валетом,
В наши сны не проникнет никто иной.
Мы ужасно хотим убежать от лета,
А оно за спиной, за твоей спиной.
Пересохшее море хрустит попкорном.
Это птицы свободны, а мы — вольны,
Это рыбы спокойны, а мы — покорны,
Нам вода по колено, земля — по корни.
Мы стоим фараоном. И ждём волны.


 

Атланты

Словно новый мобильник, ломается день,
Разлетается в пыль от утра до утра.
Небеса — потемневший разбитый экран,
Ибо молнии там — это трещины здесь.
И прощания здесь — это молнии там,
И прощения ложь — оглушительный гром.
Мы ещё выступаем под общим шатром,
Но уже выступаем на разных шестах.

Наше время бежит, утекает из рук,
Тянет руки к земле, вырывает из плеч.
И единственный способ хоть что-то сберечь,
Чтобы это «хоть что-то» осталось к утру —
Это встать на холмах, разогнав вороньё,
Упереться — вдвоём — от прожилок до жил.

Так держи моё небо, замри и держи,
Пока я подставляю плечо под твоё.


 

По пустыне

По пустыне бредёт двадцать первый век,
Как последний праведный человек…

Потому что под бомбами все при деле —
Кто-то плачет, а кто-то пашет.
Между нами и богом — чужие дети.
Между нами и ними — наши.

Потому что ракет не бывает вдосталь.
Кто-то шепчет, а кто-то верит —
Два осколка застрянут в прогнивших досках
Заколоченной райской двери.

Дай мне, Господи, слово — услышишь десять,
Не считая молитв и жалоб.

В самолёте летели чужие дети,
Их чужая земля рожала.

А у нас на земле апельсины вровень
Со стеной у развалин храмов,
И песок обязательно цвета крови,
И от мёртвых ни слов, ни всхрапов.

Довоенное время равно в пределе
Пустоте перед знаком свыше,
Потому-то и мёртвые все при деле,
Даже если живут и дышат.

Потому что за нами идёт война.
Обернёшься — вот и она.


 

Отрицательный бог (зарисовка)

Отрицательный бог — это тоже бог.
У него есть работа, семья и блог.
Он всегда триедин, а когда один,
Сам в себя глядит.

И молчит: «уйди».

Отрицательный бог — это тоже бог.
Ариадна смотает ему клубок,
А потом он оставит её одну,
Уходя в волну.

А потом ко дну.

Отрицательный бог — это тоже бог.
Его рай однобок, его ад убог.
И ворота туда и туда одни.
И слова, как пни.

Он считает дни.

Отрицательный бог — это тоже бог.
Его ангел за ним подчищает лог.
А ему всё равно. На уме одно —
Не шагнуть в окно.

Он шагнул бы, но

Отрицательный бог — это тоже бог…


 

Headhunter

Я две тысячи лет занимал за вами,
Я не лгал ночам.
Позвони мне, охотник за головами,
Пригласи на чай.

Позвони через море из синих ниток,
Через жесть пустынь.
Ты ушёл из эфира, исчез с открыток,
Постирал посты.

За твоими делами чужие веси,
За горами — дым.
Твой аккаунт невидим, поскольку весь из
Дождевой воды.

Я читал, что на мальчиков нет прорухи,
На мужчин — петли.
Просто косы не чище, чем наши руки —
Те, что их плели.

Просто гонор отбит, гонорар построчен,
Остальное — хлам.
Позвони мне, пока я не обесточен
До последних ламп.

Я уже не взрываю танцпол словами,
Я почти не пью.
Позвони мне, охотник за головами,
И возьми мою.


 

Дети

До сорока не видишь, что стоит на кону,
А потом всё равно чем далее, тем немее.
Мои дети не умеют играть в войну,
Даже мальчики не умеют.

Они играют в индейцев или сходят с ума
По слащавым Барби и прочим комочкам плюша.
Из всякого барахла упрямо строят дома,
Забывая разрушить.

По ангельским крыльям стекает ангельская броня.
Подставляй ладони и пей этот чёртов ливень.
Я хочу, чтобы мои дети были лучше меня!
Или всё же, чтобы счастливей?


 

Потоп

Когда последняя волна
Взошла стеною,
Два человека (он/она)
Явились к Ною.
Они сказали: «Кончен век,
И воздух солон.»
Они сказали: «Твой ковчег
Не так уж полон.
Вода накроет шар земной,
Он станет плоским.
Возьми людей с собою, Ной,
Мы очень просим!

Ты погрузил бультерьеров, слонов и крыс,
Дикого зверя и мирный домашний скот.
Люди стоят и под ними не видно крыш.
Дети в руках, дети рады — им высоко.

Это проверка, не кара, всего лишь тест,
Кто мы друг другу, и правда ли, что пусты.
Ну же, не бойся, ты знаешь, никто не съест.
Но при условии, Ной, что не выдашь ты.

Волны пока что не выше чем небеса,
Он всё надеется, Он ещё не спешит.
Если мы сами не будем себя спасать,
Стоим ли мы Его слова, руки, души?»

Стояли горы под луной.
Ни сна, ни знака.
Молился Ной. Напился Ной.
Блуждал и плакал.
Потом отчалил, а потом
Солёным клином
Пришёл потоп, прошёл потоп,
Убил и схлынул.
И все, что знали, имена
Гребками вышив,
Два человека (он/она)
Пытались выжить,
Пока их влёк слепой поток
К иным кочевьям,
Пока их плоть была плотом
А дух — ковчегом.
Мир выколачивал ковёр —
Ему ль до пыли?
Они шептали: «доплывём».
И не доплыли.

Мир изменился, осунулся, поседел.
Ной перекатывал землю в сухой горсти.
Он уходил от предавших Его людей,
Он их творил не затем, чтобы так уйти.

Новое слово напутствует старый страх:
Можно ли жить, если велено умирать.
Правнуки Ноя расселись вокруг костра —
Кроме огня больше не с кем было играть.

Сучат ногами времена
В петле событий.
Два человека (он/она)
Давно забыты.
Они в краях, где спит вода
И воздух сладок,
Где божье слово — это дар,
А не порядок.
И ни скрижалей, и ни книг
За их спиною.

Я бы хотел пойти от них,
А не от Ноя.


 

Путешествия

Недосып говорит: поднимайся, вставай, иди,
Отправляйся за девять морей, девятнадцать рек.
Ежечасно пробитый билет у тебя в груди
Позволяет идти, не нащупывая дверей.

Я плетусь по воде, погружаясь в неё, как в сон,
Поднимаю глаза, чтобы видеть иную гладь.
Горизонт просыпается в чаши моих весов,
Нагружая рельефом то правый, то левый глаз.

Я — бродяга в углу, что закрылся от вас плащом,
Человек с ноутбуком, нащупавший мерный такт.
Я шифрую себя, потому что, кого ещё.
Многобитность ключа защитит от любых атак.

Не заламывай рук, не протягивай мне руки.
Я не то, чтобы против, я даже, пожалуй за.
По колено в земле — а не надо сходить с реки —
Продолжаю плестись, подволакивая глаза.

Я сказал бы «брести», но упрямо держусь корней —
Череда окончаний, прямой македонский строй.
Это тоже наука — не прятать своих теней.
Это тоже искусство — лавировать между строк.

Безымянные феи спешат по своим делам —
Усыпляют, сулят, помогают попасть на бал.
У драконов и лапы четыре, и два крыла.
Третий пояс конечностей — это ли не волшба.

Недосып говорит: не смотри, не завидуй, брось.
Всё равно ты не смог бы лететь, не сбавляя шаг.
Не бывает спокойных ночей, если ты не гость.
Не бывает морей, не шумящих в чужих ушах.

Седина в бороде отрицает свою вину,
Междурёберный бес подливает ещё вина.

Недосып почему-то уверен, что я вернусь
В недостроенный дом, где и дальше не будет сна.


 

Выходы

На выходе вправо хрустят молодые годы,
Костяшками пальцев сигналят, что ждут ответа.
Так синие птицы сулят золотые горы,
Потом улетают, и их месяцами нету.

На выходе влево — уютно и мягко стелят,
Скрипят половицы под бодрой пятой порока.
Так белые лебеди платят чужой постели
Обычную мзду переступленного порога.

Я нервно толкаюсь, упрямо сную локтями.
Меня не найдут! Потому что не всех находят.
Моими путями идут существа с когтями,
И надо суметь убедить их, что я — на входе.


 

ВОЛХВЫ И ВАСИЛИЙ

Когда поёживается земля
Под холодным пледом листвы,
В деревню «Малые тополя»,
А может, «Белые соболя»,
А может, «Просто-деревню-бля»
Хмуро входят волхвы.

Колодезный ворот набычил шею,
Гремит золотая цепь.
Волхвам не верится, неужели
Вот она — цель?
Косые взгляды косых соседей,
Неожиданно добротный засов,
А вместо указанных в брошюрке медведей
Стаи бродячих псов.
Люди гоняют чифирь и мячик,
Играет условный Лепс.
Волхвы подзывают мальчика: «Мальчик,
Здесь живёт Базилевс?»
И Васька выходит, в тоске и в силе.
Окурок летит в кусты.
«Долго ж вы шли, — говорит Василий.
Мои руки пусты, — говорит Василий.
Мои мысли просты, — говорит Василий.
На венах моих — кресты.»

Волхвы сдирают с даров упаковку,
Шуршит бумага, скрипит спина.
«У нас, — говорят, — двадцать веков, как
Некого распинать.
Что же вы, — говорят, — встречаете лаем.
Знамение, — говорят, — звезда.»

А Василий рифмует ту, что вела их:
«Вам, — говорит, — туда.»
Василий захлёбывается кашлем,
Сплёвывает трухой,
«Не надо, — шепчет, — лезть в мою кашу
Немытой вашей рукой.
Вы, — говорит, — меня бы спросили,
Хочу ли я с вами — к вам.
Я не верю словам, — говорит Василий.
Я не верю правам, — говорит Василий.
Я не верю волхвам», — говорит Василий
И показывает волхвам:

На широком плече широкого неба
Набиты яркие купола.
Вера, словно краюха хлеба,
Рубится пополам.
Земля с человеком делится обликом,
Тропа в святые — кровава, крива.
А небо на Нерль опускает облаком
Храм Покрова.
Монеткой в грязи серебрится Ладога,
Выбитым зубом летит душа,
А на небе радуга, радуга, радуга,
Смотрите, как хороша!

Волхвы недоуменно пожимают плечами,
Уворачиваются от даров.
Волхвы укоризненно замечают,
Что Василий, видимо, нездоров.
Уходят, вертя в руках Коран,
Кальвина, Берейшит.

Василий наливает стакан,
Но пить не спешит.

Избы сворачиваются в яранги,
Змеем встаёт Москва,

И к Василию спускается ангел,
Крылатый, как Х-102:
«Мои приходили? Что приносили?
Брот, так сказать, да вайн?»
«Да иди ты к волхвам, — говорит Василий.
А хочешь в глаз? — говорит Василий.
Давай лучше выпьем», — говорит Василий.
И ангел говорит: «Давай.»


 

* * *
Не снимайте сегодня меня с огня —
Я достаточно враг, чтобы быть на ужин.
Я настолько привык, что меня хранят,
Что порой удивляюсь случайной луже.

Из меня не сварили ни суп, ни грог,
Из меня и не выйдет целебной пищи,
Потому что арабская вязь дорог
Не судьбу мне опишет, а круг опишет.

Покоряя прошедшей победы пик,
Снежным барсом по склону ползёт улитка.
Я настолько к форсажу её привык,
Что уже не бегу отворять калитку.

За калиткой неровный и частый лес,
Как дыхание. Мне ли дышать иначе.
И годичных колец на моём столе —
Как растерянных кроликов Фибоначчи.


 

 

Закладка

Читатель меча
Любит звон перелистываемых страниц.
Страницы кричат,
Страницы валят прочь из страны,
Голосуют ногами, покуда те ещё есть.
Читатель меча не может закрыть гештальт, он обязан его прочесть.

Воитель пера
Ежечасно оттачивает кровавое ремесло,
Склоняет мораль,
Не верит тому, для чего не находит слов,
Краеугольный камень вкладывает в пращу.
Воитель пера не уйдёт на покой, пока я с ним не прощусь.

Пока я ползу
От титульной нации к титульному листу.
Иных увезут,
Заснувших в постели, проснувшихся на посту.
Иным повезёт остаться на стеллаже,
Но воитель всегда жесток, а читатель всегда немного блажен.

Сошедший с ума
Архангел трубит в запятую пастушеского рожка.
Захлопнут роман,
Расправлены плечи книжного корешка.
Я — просто закладка в конце тридцать восьмой главы.
Страницы справа ещё не разрезаны, страницы слева — мертвы.


 

 

Тук-тук-тук

Колёса поезда — тук-тук-тук,
Выпито пиво и ром почат.
Самолёт уже набрал высоту,
И вдруг колёса стучат.

Не в дверь стучат, не в окно пока,
За иллюминатором неба синь.
Там облака и чья-то рука,
И мене, и текел, и упарсин.

Небесные рельсы едва видны,
Колёса поезда тук-тук-тук.
Шпалоукладчики влюблены
В этот невыносимый звук.

Колёса поезда тук-тук-тук,
Подгонят боинг, отгонят Ту,
За ними очередь из дрезин
И мене, и текел, и упарсин.

Присядь на дорожку, на белый след,
Присядь за дорожку на двадцать лет,
В небесном тамбуре свет потух,
А колёса поезда тук-тук-тук.

И просыпаешься, замолчав,
И на коленях холодный чай,
И за разбитым стеклом стена
Железно-дорожного полотна.


 

 

* * *
По щекам — листва, на щеках — метель,
Это небо стелет тебе постель,
Это раз спросил прикурить и влип,
По шарнир протеза уйдя в залив.

Это здесь идут по воде пешком,
Это здесь живёт человек с мешком.
Даже если он — выпендрёж и бред,
У других-то мест и такого нет.

Прислони себя, пристегни замком.
Ты о чём грустишь и молчишь о ком?
Все идут пешком, ну а ты плыви —
Гопота научит тебя любви.

Человек в фуражке помянет мать,
Человек с заточкой покажет масть,
Человек с плаката соврёт в лицо,
Но и это — дело, в конце концов.

Ты везде рукаст, только здесь ногаст,
Как дикарь на бусы, глядишь на газ.
По асфальту вплавь, как подбитый клён.
Если мела нет, обведись углём,

И ползи, ползи, как дрова к теплу,
И не будет дна у попутных луж,
И с ума сходить, как с коня слезать,
И не видно лжи на твоих слезах.